Глава 5. Второй

Тридцать четыре удара клинком.       Когда Георг это услышал, не смог поверить. По ощущениям, он пронзил Широкова раз девять— десять, но тридцать четыре!       — Приятного мало, — сказал Лисовский по возвращении. — Как я и предполагал, все взволновались тем, как умер Широков. Городской лекарь засвидетельствовал смерть; о том, что убиенный вдруг очнется, не может быть и речи.       — Вы уверены? — спросил Георг.       — Более чем. После собрания господин Дементьев — глава Совета — попросил остаться, по его мнению, самых умудренных опытом магов. Не имею обыкновения хвастать, но помимо меня, в склеп, где нынче покоится тело Широкова, проводили бездельников и недотёп, владеющих магией на уровне ниже среднего. Видишь ли, прошли те времена, когда маги сражались на впечатляющих дуэлях или хоть сколько-нибудь развивали силу. Сейчас всем и без излишних потуг удобно живется.       — Будь я магом, не остался бы равнодушен к своему дару.       — Все лишенные дара так говорят. — Старик тепло улыбнулся. — Что ж, как только нас ввели в склеп, мы стали проводить над телом… как бы яснее выразиться? всевозможные магические манипуляции, от описания коих я, пожалуй, тебя избавлю, так как ты вряд ли их поймешь. Чего и следовало ожидать, мои бывшие сослуживцы ничего дельного не обнаружили: труп как труп. Зато я смог проникнуть в суть, и узнал страшное: на Широкове лежит проклятие.       Всплеск адреналина — такой сильный, словно его окунули головой в ледяную воду, — едва не вышиб из барона дух.       — Проклятие? — переспросил он. — Странное какое-то проклятие, скорее — избавление!       — Я не сказал, что проклятие заключается в том, что Широков не обратится прахом и когда-нибудь оживет.       — В чем же тогда оно заключается?       — Что-то не отпускает его. Не хочет дать его телу покоя.       — Что именно?       Лисовский выдержал паузу, прежде чем сказать:       — Отпечаток ненависти, возложенный на него его убийцей.       Защитной реакцией барона стал смех. Но смех нервный, больше похожий на кашель.       — Бред какой-то, — пробормотал он, уперев руки в боки. — Вы же не хотите сказать, что это я его проклял?       — Всё может быть, — ответил Лисовский, тем не менее, спокойно.       Возможно, именно этот его ровный тон и отсутствие эмоций побудили Георга резко измениться в лице и прокричать:       — Но я даже не маг, как такое возможно?!       — Ты — его убийца, Георг. И ты до сих пор его ненавидишь.       — Ненавижу? Мягко сказано! Будь моя воля, я бы…       — Ну, вот видишь. Отпусти это чувство. — Лисовский положил руку барону на плечо. — Отпусти, ведь он уже мёртв.       — Да, его больше нет, но боль, которую он доставил моему ребенку — она есть, и она никогда не уйдет!       — В чём же тогда смысл учрежденного тобою предприятия? Чего ты хочешь добиться, уничтожив этих людей? Я полагал, что это облегчит тебе сердце, но ты и не собираешься забывать. Один из них уже получил по заслугам, однако же тебе и этого оказалось мало. Поверь мне, Уотан уже пережил эту боль, посмею предположить, даже смирился с нею. Один ты не хочешь ее отпустить, один ты всё ворошишь и ворошишь это осиное гнездо. Оставь, Георг.       Несмотря на то что голос Лисовского поменялся и стал абсолютно понимающим, барон сказал:       — Я отомщу, во что бы то ни стало, отомщу…       — Ладно-ладно, отомстишь, только успокойся. Кроме меня, никто ничего не понял. А я сдержал в секрете то, что увидел.       — Значит, не будет Широкову избавления, пока я не?..       — Всем тем, кого ты намереваешься погубить.       — И что же мне теперь делать?       — Ничего. Продолжай то, за чем явился. Никто ни о чем не узнает.       — Верится с трудом.       — Я не стану заставлять тебя прощать их, здесь я — увы, — бессилен. Всё зависит от тебя самого.       На сей раз Георг благоразумно промолчал, хотя с языка готова была сорваться целая эскапада недовольства. Он уже и без того ни единожды пожалел, что позволил себе столь непозволительную откровенность с этим плутом. Но куда девать эмоции, которых завсегда в избытке? Никак невозможно совладать с собою, когда речь заходит о прощении тех, кто обидел его ребенка. Ещё чего не хватало! Где прощение, там и оправдание. А Георг, пока еще находящийся в здравом уме, никогда не сможет восстать против справедливости. Простить Широкова? Эту никчемную гадину, которая и в последние минуты жизни не раскаялась в содеянном, но хотела предложить взамен своей жалкой шкуры честь собственной дочери?       Однако, если Георг и дальше будет так не сдержан, то совсем скоро потеряет авторитет в глазах Лисовского. Хотя что-то подсказывало ему, что уже потерял. Впрочем, Георг не был так наивен, чтобы не догадаться: Лисовский изначально надеялся встретить в лице барона неопытного импульсивного мальчишку. Догадаться об истинных мотивах старика не составило труда для такого проницательного человека, каким полагал себя барон фон Вайсвальд, — между прочим, мотивах весьма извинительных. Из-за него старик вынужден не спать ночами, мучаясь мыслями о разоблачении, поэтому ждет не дождется, когда Георг пойдет на попятный. И поэтому же вызывает его на подобные диалоги — роется в его душе, пытаясь вытянуть из нее признание в том, что затея его бессмысленна и не приведет ни к чему положительному.       — Кого-то конкретного уже подозревают? — спросил Георг.       — Подозревают всех: от жены убиенного до, черт возьми, его конюха!       — Наверняка, об этом уже всем известно. Будет ли введен комендантский час? Усилят ли дозор на подставах?       Лисовский завел руки за спину и отвернулся к окну.       — До тех пор, — сказал он, — пока не пребудет госпожа Дёниц, посиди тихо. Для твоей же безопасности.       — Я не попаду под подозрение: в момент преступления я находился с гостями.       — Посиди, — повторил Лисовский уже настойчиво. — Успеешь.       Георг раздраженно вздохнул.       Да, старик говорил абсолютно правильные вещи, но почему-то Георгу всякий раз хотелось ему возразить.       — Что еще вам известно? — спросил барон. — К чему молчать, коль уж мы работаем в команде?       — Гильзу нашли, Георг, — наконец сказал Лисовский. — Вскоре найдут и оружие.       — Накануне вы заверили меня в том, что сладите это дело, и мне не о чем беспокоиться.       — Я слажу это дело, но при одном условии.       — Что я буду сидеть тихо?       — Что ты будешь сидеть тихо, — повторил Лисовский с нотою насмешки в голосе. — Ведь нет ничего проще, верно?       — Верно, — вторил ему барон. — Но покидать пределы особняка мне дозволено? Или отныне я — ваш затворник?       — Ступай, пожалуйста, куда хочешь, однако помни о том, что я тебе сказал.       — Вам ли не знать о моей злопамятности?       Лисовский бросил на барона короткий взгляд, в котором тот прочел осуждение в совокупности с крайним недоумением. Георг смотрел на него в упор до тех пор, пока он вновь не отвернулся, и был счастлив, что этот нелепый разговор подошел к концу и точку в нем поставил он.       — Куда, позволь узнать, — спросил Лисовский, — ты собрался?       — Собрался навестить одного доброго знакомого покойного князя Леманна, — сказал Георг с той же полуулыбкой.       И прежде чем Лисовский обернулся и открыл рот, чтобы снова обрушить на барона какую-нибудь обидную реплику, тот его опередил:       — Просто навестить.       Лисовский хмыкнул.       — Кого же из них ты выбрал своей следующей мишенью?       — Этот человек, на удивление, хорошо меня знает. Они с Леманном были друзьями.       — Ты скажешь наконец его имя?       — Господин Колков. Провидец. Более известный под прозвищем Граф.       — На Графа, значит, замахнулся? — Лисовский усмехнулся. — Ну, попробуй. Только предупреждаю: убить его будет нелегко. Охрана ходит за ним по пятам, следит за каждым его вздохом; посмею предположить, что бедняге и в нужнике не дают посидеть спокойно. Тем более теперь — охрану усилят, все-таки умер государственный муж.       — А кто сказал вам, что я непременно попытаюсь зарезать господина Колкова?       — Ты пронзил Широкова тридцать четыре раза, Георг! — хохотнул князь. — Я, честное слово, предположить боюсь, чего от тебя еще ждать!       — Только справедливого суда.       — Так как же ты убьешь его, если не зарежешь?       — Обижаете, ваше сиятельство. Ведь есть множество способов сразить недосягаемого врага.       — Это как же?       Георг прищурился и многозначительно улыбнулся.       — Узнаете.       Лисовский повторил за бароном эту эмоцию.       — Догадываюсь. Надеюсь, господин провидец не издохнет сегодня же после твоего визита к нему?       — Вы действительно считаете меня таким глупцом, ваше сиятельство? Обещаю: раньше эта собака достаточно помучается, как мучился мой сын, которого он жестоко изнасиловал после того, как Широков не смог.       Лисовский положил руку на каминную полку.       — Тебе и об этом уже известно? — сказал он с некоторой тревогой в голосе.       — Разумеется, известно, — жёстко ответствовал Георг. — Или вы еще не поняли всей серьезности моих намерений?       — Ещё немного и я решу, что ты обладаешь даром провидения.       — Я смею надеяться, что обладаю даром куда более ценным, чем дар провидения.       — Это каким же?       — Отеческим.       — Можно подумать, ты в этом ещё сомневаешься!       Георг отвел взгляд в сторону.       — Да, сомневаюсь, — тихо сказал он. — Я сошел бы за идиота, если бы считал иначе.       — Это почему же? Полагаешь себя плохим папашей?       — Полагаю себя никаким папашей. Что я сделал для своего ребенка за эти двадцать лет? Зачал? Это каждый дурак сумеет.       — Ну, ты спас его от господина Плетина. Он ведь едва не убил его. Уже что-то.       — Это не делает меня хорошим отцом, ваше сиятельство. Это делает меня лишь избавителем. А что есть суть отец? Что надо сделать, чтобы стать отцом?       — А-а! Кажется, я начинаю понимать. — Лисовский поскреб пальцем подбородок. — Убивая тех, кто обидел твоего ребенка, ты надеешься заслужить звание отца? Недурно!       — Всё не так.       — Я силюсь тебя понять, но пока у меня не получается. Просто, если ты не можешь разобраться в себе и в своих ощущениях, но при этом собираешься подвергать меня опасности, то я умываю руки, Георг!       — Вы знаете мою позицию, — твёрдо сказал Георг. — Я от своего не отступлюсь.       — К чему тогда эти никчемные хулы? Ты, да будет тебе известно, лучший папаша из всех, кого я когда-либо встречал! По крайней мере, ни один из тех, кого я встречал, не планировал ради своего чада серию убийств! Или ты желаешь, чтобы я разразился более возвышенным и подобающим твоему подвигу панегириком? Ну так получай: ты папаша хоть куда, герой, отважный мститель! Всё, я чаю, твое тщеславие удовлетворено? С этого момента прекратишь уже строить из себя дубину и возьмешь себя в руки?       После этого внезапно обрушившегося на него оскорбления, Георг только и мог, что таращить на Лисовского глаза и открывать и закрывать рот в тщетных попытках произнести хоть слово.       Зато Лисовский, высказавшись, поумерил пыл.       — Так когда ты планируешь отдать господину провидцу визит? — спросил он.       — Сегодня в девять часов, — сказал Георг.       — Так поздно?       — Он сам пригласил меня на приём. Я надеялся остаться у него на ночь.       — Георг.       — Я останусь у него на ночь.       — Нет, ты возьмешь чёртову коляску и вернешься сюда в полночь — и не минутой позже!       — Нет, я отправлюсь к нему верхом и заночую у него — и я не намерен обсуждать это с вами.       — Одумайся, что ты делаешь!       — Я не собираюсь убивать его сегодняшней же ночью.       — Будь любезен!       — Но сегодня я положу начало его скоропостижной кончине, хочется вам этого или нет.       Теперь настала очередь Лисовского опешить.       — Что это значит — хочется ли мне этого или нет? Будто не знаешь, что я единого с тобою мнения!       — Еще немного, и я решу, что вы испытываете жалость в отношении тех, кто обидел моего сына.       — Мне очень жаль, что ты составил обо мне столь ошибочное суждение, Георг. Но еще больше мне жаль, что ты видишь моё искреннее волнение о тебе, защитой этих недостойных.       Георг почувствовал укол вины. Знает ведь, что старик переживает, зачем только зря его обидел?       — Не нужно извиняться передо мной, — снисходительно продолжал Лисовский. — В конце концов я понимаю, что ты испытываешь.       — Мне нужно заручиться лишь вашим доверием, — сказал Георг. — Позвольте мне действовать так, как я считаю нужным.       — Я всего лишь хочу предостеречь тебя. Ты уже допустил ошибку.       — Лишь одну глупую ошибку, — воскликнул Георг, — о которой вы, кажется, теперь никогда не забудете? Да, я не всесильный; да, иногда эмоциям удается возобладать над моим сознанием, но я — не тупица и не ребенок. И я продумал всё задолго до того, как прибыл сюда. Потому сегодня господин Колков получит то, что заслужил, а вы — будете ждать вестей.       Лисовский задумчиво кивнул.       — В добрый путь, сынок, — сказал он. — Если ты уверен в себе и своих силах, не смею мешать. Уничтожь Графа.       По какой причине господин Колков заслужил подобное прозвище Георгу было не известно. Откровенно говоря, его мало это занимало. Для него Колков был и навсегда останется чудовищем, не имеющим ничего общего с человеческим.       Для него все они были чудовищами, однако и среди них Георг находил некоторые различия. Не то чтобы у барона было много свободного времени на то, чтобы заниматься составлением психологических портретов этих негодяев, тем не менее его сознание неумышленно поделило оных на две категории: особо опасных и просто похотливых ублюдков. Ко вторым относились те, кто покупал его сына для обыкновенных плотских утех без жестокости и отвратительных излишеств; к первым — насильники, мазохисты и душегубы. Колков относился к первой категории. Причем занимал в ее списке не последнее место.       — Когда всё закончилось, — рассказывала барону Марфа еще до его беседы с Лисовским, — Уотан пришёл ко мне. Я как могла утешила его, но… чего стоят утешения, когда всю твою душу вывернули наизнанку? Мужчины-то не понимают, что к чему; они сделали дело — и пошли вон. А нам каково? Бедный, бедный мой дружочек, как он был измучен! Граф — негодяй, настоящий зверь, ведь только зверь может сотворить подобное! Ах, а как угнетает это его холодное молчание, вы бы знали, ваша милость! Всё молчком, всё в себе. Мы только и слышали, что бедняжку Уотана. Всё поместье слышало. Я еще подумала: «Господи, как будто сами стены кричат. Как будто сам этот проклятый дом уже не может вынести того, что здесь творят люди! Скоро он обрушиться на наши головы, как есть — обрушится»…       Слушая ее, Георг вдруг согнулся, как будто ему дали под дых.       — Господин? — испугалась Марфа. — Ах, какая я дура! Зачем я только вам всё это рассказала? Вам дурно? Сердце прихватило, а?       — Продолжайте, — сказал он, всё еще задыхаясь. — Расскажите всё, что знаете.       — Да что ж тут рассказывать? С неделю потом выхаживали мы нашего Уотана. Леманн и сам испугался, что Граф так жестоко с ним…       Владея сей информацией, которая каждый раз, как он думал о ней, вызывала в его груди спазмы, Георг видел в учтивой улыбке Колкова злобный оскал, в приятных манерах и обходительности — лживую игру. И хотя внешне благородный барон фон Вайсвальд оставался любезен и приятен, в сердце у него разгоралось пламя ненависти; в ушах стоял крик сына; перед глазами маячили размытые образы спальной. Капли крови на простынях. Кровь капает из разбитой губы мальчика. В глазах его застыл ужас. Неизбежность. Боль. Пути к отступлению отрезаны. В бесчувственное сердце Колкова не войдут ни уговоры, ни молитвы. Его отсутствующее худощавое лицо даже не напряжено. Его глаза не видят крови — они заволочены похотью. Его уши не слышат мольбы о пощаде — они заложены свинцом удовольствия.       — Вы ничего не едите, ваша милость.       Георг вздрогнул.       Голос жены Колкова вдруг заглушил множащиеся крики сына в его ушах.       — Вам нездоровится? — спросила она. — Цвет вашего лица как будто стал бледнее.       Барон только теперь заметил, что дыхание его участилось. Он постарался как можно скорее его выровнять.       — В мои уже почтенные лета, — сказал он с улыбкой, — совершать такие длительные путешествия непросто. И смерть Эбнера…       Госпожа Колкова вздохнула и опустить глаза долу — должно быть, изъявлять соболезнования дважды она посчитала не совсем уместным, так как до этого они с мужем уже в достаточной степени выразили фон Вайсвальду самые искренние слова сочувствия по поводу кончины племянника. Вместо этого она лишь ласково попеняла Георгу за то, что он явился в поместье верхом.       — Право же, вы так бесстрашны, ваша милость! — продолжала она. — Явиться без коляски в вечерний час — теперь верх мужества. Вы совсем не боитесь того страшного убийцы, который отправил на тот свет беднягу Широкова этой ночью?       — Бояться его? — сказал Георг. — Он всего лишь человек, сударыня.       — Человек? Это настоящий зверь, ваша милость!       — Зверь, сударыня?       — Да, ведь только зверь мог сотворить подобное!       Георг быстро скользнул взглядом по Колкову, серое лицо которого было бесстрастным.       — Вы хорошо знали господина Широкова? — спросил Георг. — Были ли у него враги?       — Кто ж теперь скажет наверняка, ваша милость? — сказала госпожа Колкова. — Мы завсегда были только самого доброго мнения о господине Широкове: добряк, ласковый отец, внимательный муж, исполнительный государственный человек, ах! Это настоящее несчастье! Кому же только понадобилось лишать жизни этого лучшего из людей?       — Быть может, он оказался случайной жертвой? Быть может, у убийцы не было определенных целей?       — Вынужден не согласиться с вами, ваша милость, — подал голос Колков. — Убийца действовал крайне разборчиво. Ему необходим был именно городской глава, иначе он не вызволил бы его обманом из особняка и не усыпил бы стражу.       — Ах, — воскликнула Колкова, — говорю же: истый зверь!       — Вы же сами там были и всё видели.       — Безусловно, — сказал Георг. — Мы с гостями строили разные догадки, но не пришли ни к кому более-менее разумному выводу.       — Вы видели труп? — вполголоса спросила госпожа Колкова.       — Боюсь, что это сделало бы удар моему сердцу. Трупа я не видел.       — Но поговаривают, что он крайне изуродован.       — Да, господин Лисовский, у которого я остановился, рассказывал мне некоторые подробности о том, что увидел сегодня, подчас посетил Совет. И это было воистину чудовищно.       — Надеюсь, вы окажите честь нашему любопытству и поведаете о сих подробностях?       — Или избавите нас от сих подробностей хотя бы за трапезой? — вмешалась госпожа Тереньтева — старшая сестра Колковой, — метнув укоризненный взгляд на неугомонную сестрицу.       Георг тихонько хохотнул. Колкова ответила ему улыбкой: мол, что взять с этой зануды?       Любопытство ее он удовлетворил, как только ужин подошел к концу и в гостиной установили столы для игр в вист, фараон и прочие карточные забавы, всю жизнь наводящие на Георга смертельную скуку. Так что, пока господа делали впечатляющие воображение ставки, он развлекал дам беседами о смерти Широкова и разными абсурдными предположениями об оной. Как единственного очевидца событий сегодняшней ночи его так рьяно расспрашивали, что под конец вечера, устав от внимания, он почувствовал головную боль.       Колков не играл, но оставался сдержан и холоден, как всегда, и поддерживал разговор, скорее, из уважения, чем из интереса. К счастью, говорил он мало, что позволяло барону отвлекаться и не испытывать той всепоглощающей боли в сердце от его нахождения рядом.       Но даже самая приятная и увлекательная беседа может быстро наскучить, если не приправить ее сменой обстановки. Госпожа Колкова предложила совершить променад, чтобы проветриться и размять косточки, на что решились лишь самые смелые. И хотя хозяйка заверяла гостей, что стражи у них поболее, чем у графа Барсукова, и убийца вряд ли проникнет на территорию поместья, составить ей компанию согласились немногие. Георг не вошел в их число, сославшись на усталость, так что на его обществе не настаивали более приличного.       Вместо прогулки он предпочел выйти на веранду, откуда открывался чудесный вид на сад. Колков последовал за ним, должно быть, как за единственным приятным собеседником на сем скучном приеме, но сделал это с небольшим опозданием, так как кто-то из гостей задержал его.       За это время Георг успел вынуть из кармана бонбоньерку, в которой хранилось пять пилюль. Одну из них он нарочито медленно положил себе на язык. Как раз в тот момент, когда Колков вышел на веранду.       — Ах, господин Колков, — воскликнул Георг, — как неловко!       Колков, безусловно, понявший всю серьезность испуга барона фон Вайсвальда, велел приблизившейся к нему страже оставить его наедине с гостем и прикрыл за собою двери. После он подошел к Георгу и сказал:       — Я — последний человек, перед которым вы должны испытывать неловкость.       — Лучше никому об этом не знать. Я чаю, ваши драбанты не успели ничего заметить?       — Будьте покойны: они вас не видели, так как шли в некотором от меня отдалении. Вы выбрали самое выгодное место для уединения.       — Надеюсь, что так.       — Я даю слово, что никому не расскажу о вашем маленьком увлечении. Что это? Наркотик?       Барон кивнул.       — Какое действие оказывает? — спросил Колков.       — Помогает не думать о том, что произошло здесь год назад.       — Понятно, успокаивает.       — И дарит самым сладким блаженством. — Георг печально вздохнул.       — Блаженством?       — Ах, не удивляйтесь же, господин Колков, в наши годы желание никуда не пропадает.       — Вы еще не стары, господин Дёниц.       — Ну, может быть, самую малость? — Георг заставил себя улыбнуться.       — Значит, это — афродизиак?       — Не совсем афродизиак. От него вы не почувствуете ничего такого, за что вам станет стыдно.       — Весьма любопытно. И чего же от него ждать?       — Приятного волнения в сердце.       — Ну, этим вы меня не удивите, почти все дурманы делают приятно в груди.       — Неужели? Значит, чувство постоянного оргазма без достижения его естественным путем, кажется вам вовсе не таким уж удивительным?       Провидец криво ухмыльнулся.       — Вот значит, чем нынче балуются в Германии?       — Увы, не все. Это удовольствие доступно лишь избранным.       — Интересно.       Георг сократил расстояние между ними и, взяв Колкова за руку, положил ему на ладонь бонбоньерку.       — Интересно будет ночью, — прошептал он как мог таинственно.       — Благодарю.       Георг отошел от Колкова к ограждению.       — Насколько я знаю, — сказал последний, — вы не были близки с князем Леманном.       — То-то и убивает меня теперь, друг мой. Я жалею, что мы не были близки; что я позволял себе так обходиться с ним. Вина убивает. Мы с женой не обзавелись собственными детьми, Эбнер был мне как сын…       Растворившийся на языке яд уже начал овладевать сознанием Георга, делая его мягким и затуманенным. Откуда-то со дна желудка к горлу волнами подступало, похожее на ощущение абсолютного счастья, возбуждение. Благодаря ему, он почти не слышал, о чем там болтал этот подонок.       — Я надеялся, что вы останетесь на ночь, — сказал он после речей о важности семьи и горе её потери, — потому приказал подготовить для вас комнату. Она уже убрана и ждет вас, как только вы пожелаете отдохнуть.       — Премного благодарен, — сказал Георг, — но право же, вам не следовало беспокоиться о…       — Нет-нет, — перебил его Колков, — комендантский час объявлен для всех, в том числе для благородного сословия.       — Вы хотели сказать: особенно для благородного сословия?       — Конечно же. — Колков сдержанно улыбнулся. — Кому есть дело до черни, не так ли?       — Именно. Выяснять, кто там почил в народе, не станут. Этот мир так предсказуем.       — Вам, значит, жаль чернь?       — А вам — нет?       — Всех не облагодетельствуешь, — уклончиво ответил Колков.       — А вы пытались?       Провидец задумался.       — Мы с госпожой Колковой занимаемся благотворительностью. Это считается?       — Пожалуй, что считается. Ну а лично вы покровительствовали кому-нибудь?       — Покровительствовал только моим содержанкам и шлюшкам. — Колков хихикнул. — Для каждой составил подходящую партию.       — И как же их приняли благородные джентльмены, их мужья?       — Замечательно приняли. А как иначе, ваша милость? Ведь я покупал их услуги. А это уже отличная рекомендация.       — То есть, джентльмены знали?       — Разумеется, знали.       Георг, уже давно испытывающий на себе все тяжбы яда, чуть покачнулся. Он схватился за ограждение.       — Вас это удивляет? — спросил Колков, кажется, даже не заметив, что барону стало дурно.       — Что вы? — сказал Георг. — Как можно сомневаться в вашем ручательстве?       Колков, только и ждущий похвал, гордо выпрямился и обратил мечтательный взгляд в даль — на простирающий впереди сад.       — Знаю, — сказал он, — вам одно имя Уотана Шварца доставляет невыразимую боль, однако же не сомневайтесь, ваша милость, в свое время этот плут получил то, что заслужил. Надеюсь, эта правда хоть сколько-нибудь облегчит часть вашей тоски по племяннику.       Грудь Георга снова пронизал спазм. На сей раз гнева.       — Шварц был невыносимым скандалистом, — продолжал Колков. — Князь Леманн предвидел, что в начале пути он станет ему сопротивляться, и пригласил для его укрощения меня. Я было отказался, так как не имею склонности к мужскому полу, однако же меня убедили в том, что Уотан Шварц — не совсем мужчина. Каково же было мое удивление, когда вместо юноши я и впрямь увидел девушку. Невероятная мистификация! До каких же низов иной раз опускается природа, чтобы породить нечто подобное!       — Вы немного несправедливы к природе, друг мой. Она может создавать все, что ей заблагорассудиться. Это ведь удел людей — всех и каждого стеснять установленными стандартами, природа же стандартов не знает.       — Но вы не сможете не согласиться, ваша милость, что это отвратительно, когда мужчина столь женоподобен! И это касается не только его внешних качеств — он был излишне эмоционален, чуть что плакал и, хотя всем представлялся кротким и невинным, являл собою образец чрезвычайной расчётливости и вероломности, нередко присущие женщинам. Потому мне не составило труда хорошенько отыметь эту суку, прежде чем у него сорвался голос. Уж и не знаю, играл он или нет, но затем так меня боялся, что всякий раз падал мне в ноги, лишь бы я не прикасался к нему!       Колков рассмеялся. Георг же не смог заставить себя даже улыбнуться. Впрочем, Колкову не требовалось сопровождение, ему и с самим собою было весело.       — Холодает, — сказал он, отсмеявшись. — Не желаете пройти в дом?       — Вы идите, — сказал Георг, — а я, с вашего позволения, задержусь. Сегодня на удивление чудесная ночь. Присоединюсь к дамам.       — Как вам будет угодно, ваша милость.       Колков уже было откланялся и Георг уже было его отпустил, но в долю секунды осознал всю тщетность своего замысла.       — Сударь? — позвал он.       Колков обернулся.       — Да?       — Для усиления чувства советую вам принять сразу четыре пилюли.       — Учту ваш совет. — Провидец поклонился и вышел.       Георг же, более не теряя ни минуты, спустился в сад. Отправившись в самую глухую его часть, где за ним могли наблюдать только щебечущие в траве птицы, звезды и луна, он скрылся за широким дубом. Яд уже кипятил его кровь и вызывал подобие описанных им чувств. Блаженством ли это было, сказать трудно. Но то, что из этого состояния Георгу хотелось как можно скорее выйти, говорило лишь о том, что яд не успел в достаточной мере разложить его мозг.       Вытащив из кармана флягу с водой, Георг сделал несколько глотков и сунул два пальца в рот. Избавив желудок от всего, что уже начало уничтожать его организм, он выдохнул с облегчением. Яд уже успел загустеть; и пусть теперь он не убьет барона, но все-таки отравит.       — Сдохни, тварь… — прошептал Георг, бросая полный ненависти взгляд на поместье Колковых.