Глава 6. Сны

Каково это — совершить преступление и не осознать всей его тяжести?       Каково это — полагать преступление подвигом и ведать о нем с невозмутимой гордостью?       Каково это — глумиться над болью своей жертвы и считать ее заслуженной?       Георг задавал себе эти и множество других вопросов в продолжении всей ночи. Благодаря яду абсолютно сумасшедшей.       Он пытался заставить себе заснуть хотя бы на час. Но несмотря на то что яд сделал тело совершенно бесчувственным и тяжелым, сознание об отдыхе и не помышляло. Оно показывало Георгу лицемерные лица врагов, страдальческое лицо сына, жуткую сцену убийства Широкова, эмоциональный разговор с Лисовским, осторожный разговор с Колковым и бонбоньерку в его ладони…       Барона то подбрасывало верх, то камнем прижимало вниз. Когда он открывал глаза, видел на потолке мутные узоры, на стенах — рябь. Его мутило. На коже выступил пот. Спазмы в груди, до этого давящие и почти удушливые, стали болезненными.       Георг понимал, что это весьма тревожные симптомы, тем не менее до утра он должен сохранять спокойствие. Потому ему ничего не оставалось, кроме как закрыть глаза и еще раз попытаться уговорить сознание отдаться во власть сна. И у него получилось. С пятого раза.       Однако и во сне Георгу не было покоя. Один за другим он видел сны. Обрывочные и лишенные ясности. Руки у него были по локоть в крови. Неверный свет луны, просачивающийся сквозь листву, осветил труп Широкова. Глаза, заволоченные смертельной поволокой, вдруг ожили и устремили взгляд на Георга. Широков зашевелился. Листва под его телом зашуршала. Георг попятился и наткнулся спиной на Колкова. Его бесстрастное лицо изменилось — под стать фамилии стало жёстким. Он начал повторять то, что сказал Георгу накануне — о своем преступлении против его сына, при этом употребляя те же режущие слух выражения. Георг не мог слышать этого дважды, и сбежал от них обоих.       Раздвинув ветви дерева, оказался в комнате, занавешенной полотнами на восточный лад. Лисовский стоял в центре, вокруг него танцевали полуобнаженные девушки.       — Тебя ждет разочарование, сынок, — поникшим голосом сказал старик, качая головой. — Одумайся.       Георг не стал слушать и его. Он переходил из одной анфилады в другую, всюду наталкиваясь на людей. Пока не увидел Меррон. Такой, какой он ее запомнил. Такой, какой видел ее в последний раз.       — Ты здесь, Георг? — сказала она. — Я ждала тебя.       — Ты ждала меня? — спросил Георг. — Значит, ты жива? Значит, все это было лишь сном? Мне о стольком нужно тебе рассказать…       Меррон приложила палец к губам Георга.       — Позже, — сказала она. Прекрасная. Юная.       Благодаря стимулирующим либидо свойствам яда, барон поддался соблазну. Он наклонился и поцеловал Меррон. Та ответила на поцелуй. Спустя мгновение они уже возлежали на кровати в богато убранной комнате. Той самой, где между ними произошла первая и последняя близость. Георг знал: теперь все будет иначе, теперь он ни за что не отпустит ее. Он был совершенно счастлив.       До тех пор, пока не увидел подрагивающую в тихом плаче спину своей любимой.       — Меррон, что с тобой? — спросил Георг.       Он наклонился к ней почти вплотную и осторожно убрал волосы с ее лица.       Правда, вместо Меррон он увидел Уотана — из губы его текла кровь, бровь была рассечена. Вместо покоев, в которых они только что делили ложе с Меррон, он сидел на постели в тех комнатах, где Уотан принимал визитёров.       — Как вы могли?.. — сказал он, отпрянув от отца. — Я доверял вам…       Георг не успел остановить мальчика, тело которого покрывали укусы и ссадины. Не успел протянуть к нему руку и объясниться. Не успел сказать, что произошло страшное недоразумение. Что он был уверен, что это — Меррон, ведь так оно и было!       Однако отвращение к тому, что он сделал, пересилило все остальные чувства. Отвращение подступило к горлу.       Георг резко проснулся.       Он даже не успел подняться с постели. Только перегнуться через нее, чтобы впоследствии не лежать в собственной рвоте.       Это настоящий кошмар!       Георг откинулся обратно на подушку. Его знобило, пот струился по лицу крупными каплями.       Перед глазами снова и снова всплывал жуткий сон, от которого его тошнило каждой клеточкой измученного организма. Хотелось наложить на себя руки, только бы больше никогда не видеть ничего более ужасного, чем это…

***

      Тем временем, как в соседних покоях барон фон Вайсвальд мучился от страшных сновидений, Колков, перед отходом ко сну принявший по совету благородного гостя четыре пилюли, мучился в предсмертных судорогах. Во столь внушительной дозе яд почти сразу же погубил провидца. Тело его сковало так, что он, уже готовый позвать на помощь, не смог встать с постели. Члены одеревенели. Желудок был наполнен тяжелым, похожим на смолу, клеем, который, извергаясь обратно, удушил господина Колкова. Но перед тем, как яд затвердел в его жилах, он просочился в кишечник, разложил его и, действуя почти как кислота, разъел прямую кишку. А причинное место, по все тем же стимулирующим либидо свойствам, налилось кровью с такой силою, что лопнули сосуды, причинив провидцу нестерпимую боль.       В эти последние минуты своей жалкой жизни, Колков не осознал, какое зло однажды сотворил, но осознал, что Георг нарочно погубил его. Но зачем барону фон Вайсвальду понадобилась его смерть, оказался понять не в состоянии.       Как бы там ни было, сказать об этом он уже никому не сможет. Сердце господина Колкова остановилось в четыре часа утра.       Как барон и желал: обидчик его сына умер в страшных муках.

***

      В Провансе еще стояла ночь, когда Уотан вздрогнул от тревожного сновидения. Он снова увидел поместье Леманна. Злосчастную комнату, где принимал визитёров. Это место так часто являлось ему во снах, что иной раз ему вовсе не хотелось ложиться спать. Снова чувствовать на себе путы беспомощности, плотно оплетающие всё существо? Снова с мольбою смотреть в глаза своего пленителя? Снова молить о пощаде и желать покончить с собой, потому что иного выхода нет?       Но сегодня всё было иначе. Сегодня Уотан увидел Графа, задыхающегося, с пеною у рта. Позади него, словно тень, вырос барон. Когда Граф замертво упал на пол, он холодно сказал:       — Я убью их всех.       И Уотан проснулся.       Он перевернулся с одного бока на другой, лениво взбил подушку и намеревался скорее опустить на нее голову, чтобы окончательно не прогнать сон, но его взгляд выхватил из темноты то, чего в постели быть не должно.       По одеялу полз скорпион.       Не редкость для этих мест, однако Уотан еще не привык к опасностям нового жилища. Он испуганно ахнул.       — Шарль! — прошептал Уотан, принявшись осторожно толкать мужа в плечо. — Шарль, пожалуйста, проснись!       Спящий рядом Шарль мгновенно отнял голову от подушки и сонно поглядел на Уотана. Проследив за его взглядом, он во мгновение ока проснулся и прошептал:       — Не шевелись.       Уотан кивнул.       Несмотря на то что оба они обладали силой и могли запросто подбросить скорпиона в воздух, а затем — выбросить в окно, Уотан не доверял своему дару. Шарль был куда опытнее в колдовстве, да и — чего уж греха таить? — по жизни — ловчее.       Разделавшись со смертоносным вредителем, Шарль встал с постели и зажег свечи.       — Ты цел? — спросил он Уотана. — Он тебя не ужалил?       — Нет, не беспокойся, я в порядке.       Не удовлетворившись ответом любимого, Шарль, страдающий паранойей, сам оглядел его с головы до ног. Не то чтобы Шарль не доверял Уотану — как раз наоборот, он доверял ему одному, — просто решил, что из-за сильного испуга тот мог не обратить внимания на боль. Но к счастью, Шарль не обнаружил на коже Уотана никаких укусов. Выдохнув с облегчением, он спустился в детскую — проверить, все ли хорошо с девочками.       Уотан же, оставшись наедине с самим собой, подтянул ноги к груди и обхватил колени руками. Так и просидел, думая о самом плохом, пока не вернулся Шарль.       — Что с тобой, mon amour? — спросил тот.       — Это не к добру, — ответствовал Уотан безжизненным голосом, крайне обеспокоившим Шарль. Впрочем, ни один только голос обеспокоил его. Глаза Уотана, как и самая его поза говорили — нет, кричали, о том, что с ним что-то не так.       Шарль присел рядом с Уотаном на краешек кровати и мягко сказал:       — Это просто скорпион, Уотси. Его больше нет.       Но Уотан никак не отреагировал на это заверение. Он встал с постели и, скинув с себя спальную сорочку, оделся в выходное платье.       — Уотан, что ты делаешь? — недоуменно спросил его Шарль.       — Шарль, я…       — Уотан, ты пугаешь меня.       — Мне нужно на холм. Ты отдыхай, я приду на рассвете, хорошо?       Шарль снял со спинки стула свой кафтан и набросил на плечи прямо поверх ночной сорочки.       — Тогда я пойду с тобой.       — Не нужно. — Уотан взял его за руку. — Не беспокойся обо мне.       — Милый, ни один корабль не войдет в гавань в такую рань. Давай подождем до утра?       — Я что-то чувствую, Шарль… И оно не дает мне покоя…       — Что ты чувствуешь?       — Сам не знаю… Вернее — не знаю, как объяснить… Много всего… Но мне очень тревожно, Шарль, очень…       Шарль преградил Уотану дорогу, опершись ладонью о дверной косяк.       — Уотан, я не могу отпустить тебя одного. Да еще и в таком состоянии.       — Шарль, мне нужно побыть одному. Пожалуйста, пропусти меня.       Шарль больше ни секунды не стал настаивать на том, чтобы Уотан остался. Он слишком любил его, чтобы не услышать в его голосе, помимо безусловной твёрдости, отчаяние.       Уже жалея о собственном упрямстве, Уотан, однако, не смог заставить себя остановиться и повернуть назад. С Шарлем он обязательно объясниться позже. Сейчас же следовало довериться тому чувству, которому он не мог дать определения и которое влекло его вперед. Скорее даже не чувству, а тяжелому порыву, которому он не мог противиться.       Так, попеременно испытывая то горячую вину, то холодный страх, то скользкую безысходность, он добежал до места, где обещал ждать Георга, когда бы он не прибыл в Прованс из Алжира. Да, Уотан наивно полагал, что отец всё еще там.       С холма, где они с Шарлем ждали его каждый день перед ужином (именно в это время по обыкновению в Кассис пребывали корабли), открывался вид на спящую гавань и спокойное море. Бескрайнее и великое.       Светало. Мерцающие в небе созвездия постепенно растворялись в зареве зачинающегося утра.       Уотан уселся на траву. Как в спальне — подтянув колени к подбородку. Он вглядывался в горизонт, надеясь выхватить взглядом растущую на нем черную точку — корабль, на борту которого он увидит силуэт своего родителя.       Уотан не мог представить, что бы тогда испытал. Он лишь надеялся, что не преставится от радости прямо в объятиях Георга. Господи боже, даже сейчас, воображая эту сцену, он почувствовал, как у него вспотели ладони! Это была хорошая визуализация. Она заставляла его уста растягиваться в счастливой улыбке.       Но возвращаясь в реальность, которая всю жизнь относилась к нему жестоко, Уотан понимал: не будет ничего из того, что он загадал. Наивно полагать, что совсем незнакомый человек вдруг воспылает к нему любовью. С чего бы? Да, барон пожалел его однажды, но между жалостью и любовью лежит глубокая пропасть. Сам барон фон Вайсвальд — государственный человек, уважаемый и важный — выше этого. Зачем ему сыновья любовь, когда он окружен вниманием светских людей, возможно, поумнее и поинтереснее Уотана? Зачем ему менять родовое поместье в Германии на небольшой домик в Провансе? Зачем ему, в конце концов, такой сын? Жалкий грешник, недостойный и обесчещенный?       Тщетное ожидание не просто томило Уотана — способность любого ожидания имеет похожие свойства, — но погружало под тяжесть вод совершенной несбыточности.       Да, барон не приедет. Если бы хотел, уже давно бы приехал…       Уотан спрятал лицо в ладонях и расплакался. Не боясь, что кто-то услышит его в эдакую рань и попытается оскандалить, рыдал в голос. Оттого, что вспомнил всё — всю боль, которую он испытал за свою короткую жизнь.       Уотан не представлял, за что можно полюбить такого, как он? За что Шарль любит такого слабака и плаксу? А за что его должен полюбить отец, который знает его как заслуживающего сострадания пленника? Уотан не догадывался о том, что творилось в голове у Георга: какие мысли он вынашивает, где находится и какие планы строит. Возможно, только получив от горе-сынка весточку, он сразу же отправил ее в огонь.       — Невозможно не стыдиться такого родства… — прошептал Уотан.       Он утёр слезы кружевным рукавом рубахи и снова взглянул на горизонт — нет ли точки? Что, если он ошибается? Не все ведь люди одинаковые. Разве мать влюбилась бы в дурного человека? Нет, барона никак нельзя назвать дурным. Он спас его, он был заботлив и добр к нему…       Так Уотан и просидел, не зная, какое чувство испытывать, пока не услышал позади шаги. Зная, кому они принадлежат, он улыбнулся. Обернувшись, увидел Шарля.       — Извини, — сказал Шарль, — я не могу быть где-то там, когда тебе плохо.       Уотан протянул к нему руку: мол, садись рядом.       Он был счастлив, что Шарль не бросил его одного с этими удручающими и непонятными эмоциями.       — Боже мой, мне так стыдно… — сказал Уотан.       — За что? — спросил Шарль.       — Ты не спишь из-за меня…       — Где ты, там и я. — Шарль улыбнулся и взял Уотана за руку. — Ты бы тоже не смог остаться в стороне, если бы я вдруг вскочил и убежал из дома посреди ночи. Давай поговорим о том, что ты чувствуешь.       — В том-то и дело — я боюсь, что не смогу облечь это в слова…       — Попытайся. У тебя получится.       — Шарль…       — Как можешь. Я пойму.       Уотан вздохнул.       — Мне вдруг стало так тяжело внутри, — сказал он. — Я увидел странный сон. Словно отец… убил Графа.       Шарль внимательно слушал, не перебивая. Только хмурился, кивал и издавал задумчивое: «Хм».       — С тех пор, — продолжал Уотан, — как мы ждём отца, я испытываю это противное чувство… как будто я не успею, как будто опоздаю… Я боюсь, если он не увидит меня здесь, на этом месте, решит, что так было угодно Небу и уедет восвояси… Если мы будем здесь, ему некуда будет деться, и ему придется пойти с нами. О боже, что я такое говорю! Конечно, я не собираюсь удерживать его силой, просто… я так боюсь его потерять… Знаю, у меня его и так нет, но… как будто бы есть. Не знаю…       — Не думаю, что он такой человек, Уотан, — сказал Шарль. — Я совершенно уверен, что он приедет.       — Быть может, мне отправиться на его поиски?       — Сам знаешь: это запрещено.       — Я чувствую: что-то задерживает его… Быть может, ему нужна помощь? Он ведь не маг, вдруг он угодил в ловушку?..       — Он умный человек. Не думаю, что он угодит в ловушку.       — Просто… с каждым днем вера в то, что он приедет, становится такой ничтожной…       Шарль приобнял Уотана за плечо, притянул к себе и поцеловал в висок.       — Он приедет. Я бы никогда не оставил такого сына.       — Это ты, — сказал Уотан. — А его я совсем не знаю… Мы виделись от силы раза три. И после того, что со мной сделал Плетин, я старался избегать его общества.       — Почему?       — Во-первых, я тогда еще не знал, что он мой отец, во-вторых, я стыдился попадаться ему на глаза. Что он теперь думает обо мне?       — Разве о тебе можно думать плохо? Ты — добрый, умный, справедливый и…       — …содомит.       — Терпеть не могу это слово. — Шарль поморщился.       — Но оно описывает меня как нельзя лучше.       — И меня, получается.       — О, нет, месье Бланш! — протянул Уотан. — Вы были женаты.       — И что с того?       — Ты же знаешь, все думали, что это я тебя совратил. Даже Грегор.       — Теперь он уже так не думает. А если бы даже и думал, какое нам дело до его мнения? Я не хочу состариться и, лежа на смертном одре, оглянуться на свою жизнь с сожалением. Не хочу почувствовать себя в этот момент несчастным. Ты же знаешь, я не верю ни в Провидение, ни в Судьбу, ни в Фортуну.       — Угу.       — Каждый из нас является творцом собственной жизни. Поэтому я признался тебе в любви, Уотси. Плевать на то, кто что подумает. Мы вместе — и это главное.       — И это главное, — умиротворенно повторил Уотан.       — Что же до барона, то он, насколько я помню, заверял тебя в том, что ему все равно, кто какой склонности.       — Но тогда и он не знал, что я его сын, Шарль. На словах-то все сострадательны, а когда это касается твоего родного человека? Вот именно — кому нужны такие сыновья и дочери? Ах, зря я послал ему эту весточку! Достаточно было и писем матушки…       — Уверен, все не так дурно, как ты думаешь. Возможно, что-то и впрямь задерживает его. Вскоре он приедет.       Они посидели еще немного, любуясь занимающимся утром. И тут Уотан вспомнил о своей «возмутительной» выходке и, виновато потупив взоры, сказал:       — Шарль, пожалуйста, извини меня за то, что я устроил сцену. Мне так стыдно. Я не должен был… я поступил глупо, опрометчиво… Обещаю — такое больше никогда не повторится…       Шарль укоризненно взглянул на Уотана, слегка дрожащего и ломающего руки. Тот съёжился под его взглядом.       — Что, Шарль? Я разочаровал тебя?..       — Уотан, меня крайне настораживает твое состояние. Мы ведь уже множество раз об этом говорили: ты не должен ни перед кем ни за что оправдываться. Тем более — передо мной. Я тебе не повелитель.       — Извини, я не то имел в виду… я…       — В тебе столько вины. — Шарль погладил Уотана по щеке. — Зачем ты ее так часто испытываешь? Особенно — в отношении меня. Разве могу я обижаться на твои чувства?       — Я знаю, просто… я чувствую, что должен извиниться.       — Господи, да за что тебе извиняться?       — За то, что сбежал, грубо говорил с тобой…       — Ты что, Уотан? Ты вовсе не был груб со мной. А некоторым порывам мы все поддаемся, и я вовсе не виню тебя в том, что тебе захотелось побыть одному и подумать. Уж кому и пристало извиняться, так это мне — за то, что разрушил твое одиночество.       — Если бы ты не спросил меня, что я чувствую, я бы до сих пор не смог этого понять. Спасибо тебе, Шарль. Так ты… простил меня?       Шарль завел глаза. Потом — рассмеялся.       — Это невыносимо! — сказал он, снова обнимая Уотана.       Тот смущенно хихикнул и затих.       В объятиях Шарля Уотан чувствовал себя абсолютно защищенным. И хотя в Провансе никто не посягал на его свободу, он всякий раз находил настоящее спокойствие только подле любимого.       — Пойдем домой? — сказал Уотан. — Мэриан, должно быть, уже проснулась.       — Эта соня? Я тебя умоляю!       — Боюсь, не застав нас в постели, она испугается.       — В доме полно людей, Уотси, за нею приглядят. Я оставил мадам Лелюш записку, что мы отправились на раннюю прогулку.       — Слишком раннюю, — ухмыльнулся Уотан.       — Что ж? Предлагаю в таком случае употребить оставшееся время до утра на купание.       — Что, прямо сейчас?       — А когда? Прямо сейчас, конечно же! Тебе нужно подвигаться, выпустить из себя эту боль и отпустить сомнения.       — Рядом с тобой сомневаться в чем-либо сложно.       — Это, знаешь ли, то, чего я и добиваюсь!       Шарль поднялся с земли и, отряхнув платье, протянул Уотану руку:       — Ну, пойдем?       — Вода, должно быть, холодная…       — Зато песочек — горячий. Пока дойдем до пляжа, солнце уже встанет. Ну а если и ему не получится согреть тебя, я крепко-крепко обниму тебя — и ты тотчас согреешься.       Уотан улыбнулся и принял руку Шарля.       Сейчас он был абсолютно счастлив. Рядом с Шарлем думать о плохом ему совсем не хотелось.       Отец приедет. Теперь Уотан это знал.