"Запоздалые сожаления"

Особняк Кан Темина возвышался над ними, будто замок из кошмаров. Чон Чонгук шагнул вперёд и резко произнёс: — Мы пришли за Чон Ёджон. — Уходите. Она отдыхает, — охранник смотрел холодно, даже не моргнув. Чонгук стиснул зубы. — Ты слышал? — он обернулся к Чимину. Чимин сжал кулаки. — Да. Этого было достаточно. Они бросились в бой. Чонгук двигался быстро и жёстко. Удары были точными, без единого лишнего движения. Чимин дрался иначе — резко, с яростью, которую он не мог больше сдерживать. Охранники пытались сопротивляться, но Чонгук и Чимин были неостановимы. Крики. Удары. Звук падающих тел. Они прорвались внутрь. Чимин не ждал. Он сразу бросился вверх по лестнице, открывая двери одну за другой. Пусто. Спальня. Пусто. Гостиная. Пусто. Чёрт! Где она?! Последняя дверь была заперта. Чимин ударил по ней плечом. Раз. Два. Дверь не поддавалась. Три! Дерево треснуло, замок вылетел, и дверь с грохотом распахнулась. Первое, что он почувствовал — запах крови. Комната была мрачной, с тяжёлым, застоявшимся воздухом. И тогда он увидел её. Чон Ёджон. Она лежала на полу. Её тело было покрыто синяками. Кровь запеклась на губах, на виске, на руках. Она не двигалась. На секунду Чимин замер. В груди что-то оборвалось. — Ёджон! — его голос срывался. — Чёрт, открой глаза! Ничего. Он бросился к ней, опускаясь на колени. Её тело было холодным. Где Темин? Что он с ней сделал?! Позади раздался звук шагов. — Нашёл? — голос Чонгука дрожал. Когда он увидел сестру, его лицо исказилось от боли. Он сделал шаг вперёд, но потом резко закрыл глаза и стиснул кулаки. — Мы уходим, — выдавил Чимин, подхватывая Ёджон на руки. — Сейчас же. Чимин крепче прижал Ёджон к груди, чувствуя, насколько она лёгкая. Будто вся её жизнь растворилась в этой комнате, оставив лишь тень. Но она была жива. — Пошли, — твёрдо сказал он, бросая взгляд на Чонгука. Тот молча кивнул, но его глаза горели ненавистью. Шаги за дверью. Чонгук резко развернулся и ударил первого охранника, который попытался преградить им путь. Второй бросился на него, но он увернулся и ударил локтем. — Бери её и беги! — рявкнул Чонгук. Чимин стиснул зубы. Он не хотел оставлять его одного, но… Ёджон важнее. Он сорвался с места. Они прорвались вниз. — Стойте! — раздался голос позади. Чимин обернулся. Кан Темин. Он спускался по лестнице спокойно, с ледяной улыбкой на лице, будто всё происходящее было театральной постановкой, а он — её режиссёр. — Ты что, решил украсть мою жену? — его голос был почти забавляющимся. Чонгук шагнул вперёд, но Чимин остановил его взглядом. — Убирайся с дороги, — процедил он. Темин усмехнулся. — А если нет? — Тогда я разнесу весь твой грёбаный дом. Тишина. Темин не шевелился, но в его глазах скользнуло что-то новое. — Ну что ж… попробуй. В этот момент зазвучала сирена полиции. Чонгук ухмыльнулся. — Думаешь, мы не подготовились? Голубые огни мигали за окном. Охранники переглянулись. Некоторые уже начинали пятиться назад. Всё кончено. Темин оскалился, но ничего не сказал. Чимин перехватил Ёджон поудобнее и направился к выходу. — Чонгук! — крикнул он. Тот последовал за ним. Они уходили. Они спасли её. Но когда Чимин посмотрел вниз, на её бледное лицо, он понял — всё только начинается. Чимин не помнил, как они оказались в машине. Он только чувствовал, как тяжело дышит Ёджон в его руках, её кожа была холодной, а одежда пропиталась кровью. — Держись, Ёджон, слышишь меня? — его голос срывался. Она не отвечала. Чонгук, сидя за рулём, яростно сжимал руль. — Чонгук, быстрее! — Я и так гнал на пределе, — процедил тот, резко свернув в сторону. Чимин смотрел на Ёджон. Она была вся в синяках, губы потрескались, дыхание было едва слышным. Как давно она терпела всё это? Как давно она молчала? Гнев и вина душили его. Он сжал её руку. — Ты не можешь оставить нас, слышишь? — прошептал он. — Не смей. Она едва заметно шевельнула пальцами. Чимин затаил дыхание. — Вот так… Ёджон, держись. Чонгук резко затормозил у больницы. — Пошли! Чимин сорвался с места, держа её на руках. — Нам нужна помощь! — крикнул он, вбегая внутрь. Врачи бросились к ним. — Срочно на носилки! Чимин не хотел отпускать её, но ему пришлось. Он смотрел, как её увозят. И только теперь осознал — это не конец. Это только начало их битвы за неё. Чимин сидит у окна больничной палаты, сжав кулаки. Его грудь будто сдавливает что-то тяжёлое — ярость, вина, шок. Он смотрит на Ёджон, покрытую синяками, и не может поверить, что та, кого он знал, та, с кем ругался, смеялся, поддерживал, так сильно страдала — и он ничего не заметил. Каждое слово из её дневника крутится в его голове. «Отец продал меня». «Он угрожает мне». «Я боюсь его». Всё это было прямо перед ним, но он был слеп. Он ненавидел её за что? За свою же слепоту? За своё непонимание? За то, что она, возможно, просто пыталась выжить? Гнев к Темину невыносимый. Мысль о том, что этот человек продолжает жить, ходить, дышать после всего, что сделал, сводит его с ума. Чимин хочет его уничтожить. Но гнев — это одно. А чувство вины? Оно глубже. Он оттолкнул её. Ненавидел. Насмехался. И теперь она перед ним, сломленная, беспомощная. Может ли он когда-нибудь искупить это? Чонгук стоит в дверях палаты, не в силах подойти. Его сердце гулко бьётся, руки сжаты в кулаки. Сестра. Его маленькая сестрёнка, которая когда-то улыбалась, когда он защищал её. Та, кто всегда держалась за него в детстве, теперь лежит без сознания, изломанная. Боль сжимает его грудь. Он ненавидит себя. За то, что оттолкнул её. За то, что не поверил, не поддержал. За то, что дал ей пройти через ад в одиночку. — Прости… — тихо шепчет он, даже зная, что она не услышит. Гнев и ненависть к Темину горят в нём, но рядом с этим — отчаянное желание что-то исправить. Но возможно ли это теперь?