II. Откровенный рассказ возле озера

— Давно ты и царица… — начал Аданэй и умолк, думая, как бы спросить аккуратнее. Вильдэрин ответил, не дожидаясь, пока он подберет слова: — Около трех лет. — Так тебе было всего шестнадцать? Он задумался, подсчитывая. — Почти семнадцать. Но влюбился я в нее еще раньше, совсем мальчишкой. Аданэю показалось, будто он ослышался. До сих пор он не думал, что Вильдэрин и правда испытывает к царице любовные чувства. Полагал, будто он с ней вместе потому, что, во-первых, она так решила — а кто же в здравом уме станет перечить правительнице? — а во-вторых, это превратило Вильдэрина из обычного невольника едва ли не в господина: свои покои, слуги, драгоценности и уровень свободы, недоступный другим рабам. А когда (если) он однажды надоест ей, то наверняка сможет рассчитывать на дальнейшую жизнь в богатстве и праздности где-нибудь в подаренном столичном доме. Ну и помимо прочего, Лиммена была еще и привлекательной женщиной. Все это вместе, безусловно, делало ее вожделенной для многих мужчин, но все-таки она была вдвое старше Вильдэрина. Впрочем, у Аданэя не было уверенности, что он не слукавил. Может, сказал о своей влюбленности лишь на случай, если его слова дойдут до правительницы. — Еще раньше? — переспросил Аданэй. — Как это случилось? Если это не тайна, конечно… К его радости, Вильдэрин был сегодня на удивление словоохотлив и, минуту поразмыслив, ответил. — Да нет, пожалуй, не тайна… Я рассказывал эту историю Иниасу, да и Рэме тоже о ней знает. Мне около пятнадцати тогда было, я прислуживал одному из казначеев, человеку вспыльчивому и, что еще хуже, непредсказуемо вспыльчивому. — Вильдэрин запустил камнем в воду и ругнулся. — Терпеть таких не могу. Никогда нельзя было предугадать, что именно его разозлит. Бывало, он снисходительно относился к серьезной провинности, зато в другой день рвал и метал из-за сущей ерунды. В тот день он велел мне принести ему отвар шиповника, а он любил пить его из большой широкой чаши и очень горячим, чтоб почти кипяток. Ну, я и принес. Уже когда открывал дверь в его рабочую комнату, понял, что открывать не стоило: он что-то кому-то очень эмоционально доказывал, но я не успел увидеть кому. В тот же миг, как я вошел, он на меня взъярился. Крикнул: «Ты должен стучать, скотина!» И как ударит по подносу снизу! Поднос подпрыгнул у меня в руках, чаша тоже — и полетела на меня, опрокинулась, отвар брызнул прямо в лицо, в глаза, руки ошпарил. Там, напоминаю, был почти кипяток. Я, понятно, выронил все, завыл от боли, за что получил еще и оплеуху. Да-да, я помню, как говорил тебе, что никогда не знал плети. Это действительно так — плети я не знал. Но оплеухи и подзатыльники знакомы мне не понаслышке. — Я раньше считал, будто ты жил и взрослел здесь в полной безмятежности. Не думал, что это не всегда было так. — Конечно, ведь я тебе не рассказывал, а вид у меня довольно изнеженный, чего уж там, — усмехнулся Вильдэрин. — Хотя это немного обманчивое впечатление. — И что же было дальше? — Дальше? А вот дальше и случилась — она. Моя царица, — из его груди вырвался тихий вздох. — Сначала я только услышал ее слова, потому что лицо и веки жгло, и я закрыл их руками, будто это могло помочь. Она обращалась к моему господину. Не кричала, даже не повысила голос, но таким холодом обдала, что даже меня в дрожь бросило, хотя отчитывала она другого. Я до сих пор помню ее слова на удивление четко. «И за что же ты его ударил, Харрис? — сказала она таким тоном, знаешь, одновременно вкрадчивым и угрожающим. — Подобная запальчивость — дурное качество для казначея и ведет к убыткам. Дела казны требуют холодной головы, если ты к этому не способен, то тебе здесь не место». Мой господин пытался возразить, что его действия ни разу не нанесли убытка, но царица прервала его. Она спросила: «Разве?» — и подошла ко мне. К этому времени я, конечно, уже видел ее, но боковым зрением — не осмеливался смотреть в упор. Но она подошла, и она легонько приподняла мою голову, и она сама посмотрела мне в глаза. И она повторила: «Разве, Харрис? — Она сказала: — Ты разве не знаешь, как дорого стоят царские рабы? Ты здесь, чтобы сберегать мои богатства, а не лишать меня их. Посмотри, теперь у этого мальчика обожжено лицо. А если шрамы останутся?» Она очень бережно, чтобы не навредить еще сильнее, убрала с моего лица прилипшие пряди волос, а потом заправила их за ухо. Таким легким щекочущим движением, будто перышком коснулась. И она все это время продолжала смотреть на меня, ее глаза находились прямо напротив моих. И вот в этот момент я пропал. Потом она отправила меня к лекарю, и я не знаю, о чем они дальше говорили с Харрисом, но скоро его прогнали из казначеев и из дворца. — Вот так история! — вырвалось у Аданэя. — Чтобы чиновника выгнали из-за того, что он ударил слугу! Поразительно. Может, ты уже тогда чем-то привлек царицу? — Что? — Вильдэрин сначала не понял, а поняв, рассмеялся: — А, да нет же, я тут вообще ни при чем! На моем месте мог оказаться любой. Чтоб ты понимал, великая даже не помнит об этом случае. Это только в моей памяти запечатлелось каждое мгновение. Даже когда я ей рассказал — уже потом, когда мы уже были вместе, — она не смогла припомнить ни меня тогдашнего, ни сам этот случай. То есть она, разумеется, помнила, что сняла Харриса с должности из-за многих провинностей и по куче причин. Но его отношение к слуге едва ли было одной из них. — Все равно… то, как она отнеслась к тебе, достойно восхищения. — Вот я и восхитился, — улыбнулся Вильдэрин. — С тех пор постоянно старался увидеть ее хоть краем глаза и сам попасться на глаза в коридорах дворца. Но Великая и не смотрела в мою сторону. Это ужасно меня печалило, хотя и не удивляло: зачем ей было смотреть на мальчишку-подростка? — Но потом?.. — намекнул Аданэй на продолжение, о котором тоже хотел бы услышать. Вильдэрин некоторое время глядел на него в веселом удивлении, затем со смехом воскликнул: — Айн, умерь любопытство! Кажется, я и так рассказал тебе больше, чем следовало. Аданэй в ответ шутливо изогнул брови. — Ну, так значит, ты очень хороший рассказчик, раз пробуждаешь у слушателей любопытство. А если серьезно, — он сделал паузу, сменив интонацию с шутливой на задумчивую, — то твоя история довольно необычна, и поэтому так интересно узнать продолжение. Он не перенял серьезного тона и хохотнул: — Ты не представляешь, о чем просишь! Продолжение слишком смешное и стыдное, я не уверен, что хочу его рассказывать. — Вот ты сейчас только усугубил мое любопытство, — проворчал Аданэй. Развеселившийся Вильдэрин снова улыбнулся, потом сказал: — Ладно уж. Помнишь, я говорил, что моей обязанностью было вытирать пыль со скульптур по всему дворцу? Аданэй кивнул. — В одной из ниш в левом крыле дворца в самом конце коридора есть статуя танцовщицы. Может, видел? Такая изящная девушка, одна нога на цыпочках, вторая приподнята в движении, и ленты в руках развеваются? Нет? Ладно, неважно. В общем, в то утро у меня было какое-то на диво развеселое настроение. И вот я с тряпкой в руках принялся отплясывать рядом с этой статуей, как если бы мы танцевали вместе. Утро было раннее, а коридор дальний, стражники в нем не стояли, а люди еще не ходили. Так что я не стеснялся. Но ладно бы я только плясал! Так нет, я ж еще и болтать с ней удумал, будто она была живой. Конечно, это я так, для смеха — развлекался, резвился… не знаю… играл, как в детстве. Но изображал беседу со всей убедительностью, как лицедей. Говорил ей всякую нежную чушь, шептал на ухо любовные речи, делал вид, что выслушиваю ответ, а потом сам что-то отвечал. Наконец я предложил ей отправиться вместе странствовать, танцевать на площадях и выйти за меня замуж. И тут услышал за спиной: «Мне кажется, она уже на все согласна». Я обернулся, а там — царица! Проклятье, Айн, я никогда не чувствовал себя так глупо, как тогда! Вильдэрин со смехом опрокинулся на траву, да и Аданэй не удержался от усмешки, представив эту сцену: юнца, пляшущего и ведущего любовные беседы со статуей. — Сейчас-то, конечно, забавно вспоминать, — продолжил он, — но тогда, честное слово, Айн, мне хотелось провалиться сквозь землю! Я столько раз мечтал, что царица обратит на меня внимание, но чтобы таким образом, в такой нелепый момент? Что за невезение, думал я, и что за стыд. Понятно, что кое-как я совладал с собой. Преклонил колени, сказал, как полагается: «Прости меня, Великая, за столь неподобающее поведение, я сейчас же выполню всю работу». Она приблизилась и снова, как тогда, приподняла мое лицо за подбородок. Спросила имя, а потом усмехнулась и кивнула на статую: «Конечно, она согласна, разве можно отказать такому нежному юноше? Поинтересуйся у нее еще раз». Пока я думал, нужно ли мне на это отвечать и что отвечать, царица уже ушла. А после, где-то через неделю, Уирген велел мне явиться к ней. И вот… Она потом сказала, что ее привлекло то, как я танцевал, и позабавили мои речи. Они звучали мило, сказала она. Надо же, я так мечтал о ней, но и подумать не мог, что моя мечта осуществится благодаря такому несуразному случаю. Аданэй слушал его, смотрел на него и поражался, как Вильдэрин умудрялся поначалу казаться таким надменным, холодным, отстраненным. Потому что сейчас перед ним находился как будто совсем другой человек — открытый, непосредственный, не стесняющийся своих чувств. Должно быть, именно таким и видела его царица, именно таким он ее и привлек. Для Аданэя это не означало ничего хорошего, зато теперь он догадывался, что за напускным высокомерием, которое Вильдэрин предъявлял окружающим, пряталась тоска по доверительному, дружескому общению. А значит, Аданэй мог попытаться быть для него не только слугой, но и приятелем вроде Иниаса или даже ближе. «А потом предать», — встрял противный внутренний голос, от которого он поспешил отмахнуться. Здесь и сейчас ему совсем не хотелось думать о подлостях, и он предпочел бы действительно стать для Вильдэрина другом, а не тем, кому однажды придется ударить его в спину.