III. На этом всё...

Лиммена сознавала, что повела себя с Вильдэрином жестоко, хотя он не заслуживал такого отношения. Сейчас, когда тягостные сомнения покинули ее душу, а сердце наполнилось радостью и сладким волнением от новой влюбленности, она с горечью представляла, что довелось испытать ее бывшему наложнику и как его, должно быть, терзала неопределенность и непонимание, в чем он провинился перед ней, раз она так долго не желает его видеть. И прямо сейчас, скорее всего, его по-прежнему мучил этот вопрос… Вчера, в роще у озера, отдаваясь чужим рукам, губам и воле, царица забыла даже себя, не то что былого любовника. Айн напомнил о нем. Перед самым расставанием спросил: — Что ты намерена делать с Вильдэрином? Ее голову все еще окутывал приятный туман, и не хотелось думать ни о чем, кроме следующей встречи с золотоволосым степняком, опасным, как похититель сердец из легенды. — Ничего, — прошептала она. — Вильдэрин умный юноша и скоро сам все поймет. — А до той поры мне лгать ему? Улыбаться, прислуживать — и лгать? Даже то, что случилось сегодня… Надо было сначала сказать ему. Но я поддался чувствам, и то моя вина. Но больше я так не хочу. Я скажу ему. Или… ты это сделаешь? Тогда она ничего Айну не ответила, но понимала, что правильнее будет самой сообщить Вильдэрину обо всем. Хотя бы показать ему, что не злится, что благодарна ему за его любовь и что дело вовсе не в нем… Но вот, теперь она стояла перед дверью его покоев и медлила, желая отсрочить минуту, когда придется столкнуться с чужой болью. Она всегда это ненавидела. Вздохнув, наконец толкнула дверь — и открыла. Сначала увидела Айна, его золотые волосы и чудесные глаза — невольник стоял прямо напротив входа, — и губы ее расплылись в глупой улыбке. Но тут же она взяла себя в руки, улыбка исчезла с лица. Лиммена указала головой и глазами на дверь, и Айн, тотчас же все поняв, с поклоном вышел. Вильдэрин стоял за скамьей у окна, сбоку от входа, поэтому она заметила его не сразу, как вошла. Он поклонился, и теперь смотрел на нее широко открытыми глазами, в которых плескалось все то, что она и опасалась увидеть: боль, обожание и безумная надежда. Лиммена шагнула к нему, и он вышел из-за скамьи и тоже шагнул к ней навстречу, и отчаянная надежда в его взгляде разгорелась ярче. Надо было скорее погасить ее. — Вильдэрин, — заговорила царица, — вчера я была сурова с тобой и жалею об этом. Ты совершил проступок, но я могу понять, в каком состоянии ты находится и что ты, возможно, не сознавал… — Она прервала саму себя, потому что выходила какая-то глупость, какая-то сухая бессмыслица. — Вильдэрин, — попробовала она еще раз. — Мне жаль. Мне было хорошо с тобой, и ты ни в чем не виноват. Мне не стоило изводить тебя ожиданием все эти дни, надо было сказать тебе все это раньше. Я благодарна тебе за твою любовь и нежность, хороший мой, это правда. Но на этом, увы, всё. Надежда растаяла в его взгляде, и он побледнел, даже на смуглой коже это было заметно. — Я понял, Великая, — выдавил он, как только пришел в себя. — И я постараюсь как можно скорее освободить эти комнаты… Только, если позволишь, возьму кое-какие вещи и… и сразу уйду. — О нет! — покачала она головой. — Это вовсе не обязательно, я не гоню тебя отсюда. Ты можешь и дальше оставаться в этих покоях. А если хочешь, я могу даже приобрести для тебя дом в столице, и ты сможешь жить там. Он вдруг улыбнулся печальной, понимающей и оттого как будто даже чуть насмешливой улыбкой. — Ты хочешь отблагодарить меня, Великая, я знаю, но все равно для меня это выглядит так… так, словно… — он мучительно пытался то ли подобрать слова, то ли отважиться их произнести. Наконец выпалил: — Так, словно ты пытаешься откупиться от меня! Не надо этого, прошу! Я любил и люблю тебя не за эти покои и не за золотые браслеты с ожерельями! — Я знаю, — тихо ответила Лиммена и подошла ближе. — Знаю, мой хороший. Но не будет беды, если ты и правда здесь останешься. — Но что мне здесь одному… — начал он и спросил: — Айн тоже сможет остаться? Лиммене пришлось сделать над собой усилие, чтобы не отвести взгляда. Нет уж, об этом она должна сообщить ему в глаза. — Нет. Айн будет жить в других покоях, — медленно произнесла она. — В своих покоях. — О! — воскликнул Вильдэрин. Опустил голову, снова поднял и повторил: — О! Он все понял, конечно. И в тот момент, когда он понял, она увидела, как меняется выражение его лица. Исчезает, прячется в глубине глаз боль, губы застывают в учтивой полуулыбке, едва уловимо меняется наклон головы, и теперь весь его вид становится холодно-вежливым. Она знала, что он так умеет, и понимала, что отныне именно таким и будет его видеть. Безупречно почтительным и отчужденно услужливым невольником. Сдержанным и обходительным. Больше никакой открытости и той уязвимости перед ней, которая чаще умиляла ее, но порою раздражала. Что ж, пожалуй, она будет скучать по прежнему Вильдэрину… — Великая, если ты позволишь, я попрошу господина Уиргена найти мне подходящее занятие и спущусь жить в общую залу. — Речь его тоже изменилась: ровная, бесстрастная, плавная. — Одному мне здесь все равно делать нечего. — Ты мог бы взять себе нового слугу, чтобы не быть в одиночестве. — Прости, Великая, боюсь, мне сложно будет заново привыкать к новому человеку. Потому я и прошу твоего позволения покинуть эти комнаты и уйти к другим. Среди них есть друзья моего детства… Но, конечно, если ты велишь остаться и взять слугу, я не посмею перечить и с покорностью приму твою волю. — А ты, оказывается, умеешь быть жестоким… — безотчетно пробормотала она и усмехнулась. — Не даешь и шанса приглушить вину. Ладно, спускайся в невольничью залу, если так этого хочешь. Но эти покои пока останутся нетронутыми: на случай, если решишь вернуться. И еще: если вдруг что-то понадобится, какая-то помощь… Она помедлила, и Вильдэрин закончил вместо нее: — Да, я сразу же обращусь. Благодарю за милость, Великая. Она знала, что не обратится и ни о чем не попросит. Но ей вдруг очень захотелось хотя бы на мгновение еще раз увидеть его прежнего. Она протянула к нему руку и коснулась пальцами щеки. — Мой Вильдэрин… Хотела погладить. Он не отстранился и тем более не оттолкнул ее руку — он каким-то неуловимо мягким движением ускользнул из-под этой ласки и, приняв еще более почтительный вид, сказал: — Я безусловно твой, Великая. Твой раб Вильдэрин, и для меня счастье служить тебе.