Часть 4

Ей снилось, что она сидит в мутной зелёной воде, прячется у самого берега, высунув лишь макушку, в воздухе висит душная влажная дымка, а вокруг ходит кто-то почти бесшумный. Огромный, пугающий, пахнущий шерстью и чужой кровью. Она слышала лишь тихий шелест травы и горячее дыхание и удивлялась, как мог так бесшумно передвигаться тот, кто был так пугающе велик. Подобные встречи стали в памяти настолько частыми, что Русалке иногда казалось, что её молчаливый гость не уходил вовсе. А может, она спала всё то время, что его не было рядом, а просыпалась, только когда вновь слышала, как замолкали насекомые и настороженно шелестела трава. Будил ли её звериный инстинкт самосохранения или радость странной встречи — она так и не поняла, хотя, казалось, прошли уже годы. Однажды кто-то (какой-то старик) сказал ей, что это чудище, что навещает Русалку, ей как отец, растит её, подкармливает, оберегает. Ждёт и возлагает большие надежды. Что он ждал, ждал нетерпеливо, Русалка чувствовала, а что он её отец — нет. Она не чувствовала от него нежности и заботы, пусть даже она и была. Разве отцы ведут себя так? Русалка боялась своего невидимого гостя, но очень хотела увидеть его, протянуть к нему руки и пощупать. В тёмных зарослях, без света спрятавшейся луны смогла бы она что-то разглядеть? Разве что сердцем. Её тело было слабо, а ноги не слушались, но сердце, её пугающе-чуткое сердце могло видеть лучше любых глаз, чувствовать лучше любых рук и манить слаще любого голоса. Она была уверена, что стоило зверю, пахнущему раздавленными улитками и растерзанными мышами, показаться, и она сразу бы смогла понять его, почувствовать, околдовать. Она мечтала заглянуть в его грустные глаза, часто представляла, как они будут часами смотреть друг на друга вот так — она, погруженная по подбородок в воду, а он, растянув усталое тело на берегу и сложив голову на лапы. Сон был такой реалистичный, что Русалке даже почудилось, будто она проснулась от того, что кто-то ткнулся мокрым носом ей в щёку. Но никакого мокрого носа, конечно, не было, она лежала под одеялом одна. Сфинкса рядом не было тоже, она бы подумала, что вообще в спальне одна, если бы не ощущение, что рядом всё ещё кто-то ходит, вытаптывая тропки на границе её убежища. Может, это всё отголоски сна? Русалка оторвалась от подушки и вздрогнула, замечая Слепого. Слепой смотрел на неё, это звучало безумно, но он и правда будто смотрел. Не прятал лицо за волосами, не отворачивался и попадал незрячим взглядом точно в цель. Русалка заметила, что он редко с кем себе такое позволяет, даже со Сфинксом, а с ней вот позволял. Ей было не по себе от этого взгляда, она чувствовала угрозу, как будто опасный хищник нарезал круги вокруг неё, но нападать не желал. Но ведь хищник он на то и хищник: даже если он не нападает, никогда не можешь быть уверенным, что он не передумает завтра. Поэтому Русалка интуитивно всегда держалась от него чуть подальше, честно отвечала, если он к ней обращался, и никогда не поворачивалась к нему спиной. Рядом со Слепым её накрывало зябкое, грустное, но почему-то очень знакомое чувство, словно луна скрылась за тучи и больше не покажется. Слепой напоминал ей кого-то из её прошлого. Или из её туманных снов. Русалка не знала, одобрял ли Слепой её отношения со Сфинксом, и очень хотелось спросить. Вообще-то ничьё одобрение ей было не нужно, она бы претендовала на Сфинкса и вопреки любому мнению, но она знала, как Слепой был тому дорог, а потому нет-нет и поглядывала на Бледного и осторожно тянулась к нему, пытаясь нащупать мысли. Мысли его пахли железом. Всегда: смотрел ли он на Русалку, курил ли со Сфинксом одну сигарету на двоих или беседовал с Птицей о странных погребальных обрядах. А потому она не сразу поняла, что он заметил. Чужие следы на ней, чужой запах в волосах. То, как по-иному билось её сердце, когда она возвращалась со своих тайных прогулок. Он ничего не сказал, ни ей, ни Стервятнику, ни Сфинксу. Но он смотрел. И под этим незрячим взглядом Русалку сковывало мучительное чувство собственного падения. Ей не было так стыдно, даже когда она ложилась в постель к Сфинксу, даже не отмывшись от чужих касаний. Под этим взглядом она задумывалась над тем, почему ведёт себя именно так, зачем играет с чувствами. Ей хотелось ответить что-то Слепому, хотя он ничего не спрашивал. Ей хотелось, чтобы он увидел её, увидел её со Стервятником, по-настоящему увидел. Чтобы понял или отвернулся. Но Слепой смотрел лишь на неё. И ничего не говорил. — Доброе утро, Слепой. — Доброе утро, — он не двинулся, так и сидел на общей кровати на месте Сфинкса, как застывшая статуя, только губы шевелились. — Уже, наверное, поздно, все ушли на завтрак, — Русалка вылезла из-под одеяла не таясь, ведь Слепой всё равно не мог видеть её неодетую, и стала засовывать ноги в свои потёртые джинсы. С утра в ногах чувствовалась небольшая скованность, словно ещё пять минут назад они были сросшимися друг с другом. — Я пойду к себе. Слепой кивнул. — Не заблудись по пути. Русалка оступилась, будто нога её соскользнула с надежной тропинки и ступила в хлюпающую болотную жижу. — Спасибо, я знаю дорогу, — твёрдо ответила Русалка, и Слепой на это ничего не сказал, и она вышла, тихо прикрывая за собой дверь.