Часть 5

Она смотрела в жёлтые пугающие глаза, а внутри всё жгло: не обдавало жаром, как со Сфинксом, когда хочется снять всю одежду, потому что нечем дышать, а будто покрывалось инеем, обжигая плоть, снимая её лоскутами. Русалке казалось, что если она откроет рот и выдохнет, изо рта посыплются льдинки, а ледяная корка внутри отвалится прямо с лёгкими. Невыносимо хотелось касаться его и оттого, что Стервятник позволял ей это, всегда оставаясь холодным, заводило Русалку ещё больше. Когда же он касался сам, её будто скручивало, сковывало, рвало на части. Хотелось больше, чего-то такого невообразимого, что от невозможности выразить это желание хотелось кричать. Русалке никогда не приходилось озвучивать свои желания Сфинксу. То, чего она хотела, невозможно было не разгадать по её прикосновениям, по тому, как она прижималась к нему под одеялом и как дышала в самое ухо. Она была уверена, что и Стервятник знал, чего она хотела. Знал, но ничего не делал. В девчачьих разговорах от Спицы, от Мухи и даже от Рыжей она слышала, что добиваться — это прерогатива мужчин. Что это они делают первый шаг, ведут к близости. Она не придавала этому значения, потому что всего добивалась сама: Сфинкс стал её, потому что она захотела, она околдовала его, наложила свою печать. Он поддавался её напору, а не наоборот, это она была требовательной и готовой ко многому. Со Стервятником все было иначе. С ним ей не требовалось ничего добиваться, она получала, если хотела. Ей не нужно было даже говорить. До этого момента не нужно было. Теперь он будто играл с ней, ожидая, когда она скажет всё вслух. — Я хочу тебя, — прошептала Русалка ему в губы. Стервятник ничего не ответил, будто и не услышал вовсе. Лишь спустя минуту отстранился, вытаскивая её руки из-под своей одежды, поправил рубашку и вышел из тёмного закутка у пожарной лестницы, где они прятались. Русалка поплыла за ним следом, как на привязи. Первый раз со Сфинксом у неё в был в темноте, под одеялом. Она убедила его поцелуями и сладкими словами, жаркими касаниями, оплела его мягкими водорослями и шёлковыми волосами, затягивая на илистое дно. Она даже презерватив принесла, доказывая свою ответственность и решимость, справилась с ним сама и всё время была сверху. Она вела себя тихо, плавно двигаясь, стараясь не разбудить скрипом кровати спящих соседей, а Сфинкс шумно дышал ей в шею и не мог остановиться, не мог совладать с собственным телом. Они не говорили об этом после, но каждый следующий раз был укрыт от мира её нежным тихим голосом и непроницаемым покровом тьмы. Со Стервятником всё было иначе. Он завёл её в пустующую третью спальню посреди солнечного дня, даром что солнце это в комнату почти не проникало. Он разделся сам, полностью, а потом смотрел, как Русалка снимала свою одежду, и взгляд этот был практически плотоядным, таким, под которым хотелось съежиться и обнять собственные плечи, защищаясь. Он гипнотизировал её, словно свою добычу, и Русалка уже не могла ни секунды сопротивляться своему выматывающему желанию лечь под него. С ним она не предохранялась. Стервятник уверял, что его семя мертво и зачать от него невозможно. Её мало волновал этот момент, скорее даже наоборот — мысль о том, что он овладеет её телом полностью и оставит в ней свой след, была сродни желанию отдать ему свою душу. Продать, словно дьяволу. Русалка не стала говорить, что и сама не может дать жизнь детям, только утащить на дно чужих. В искажённом зеленью свете дня собственное тело казалось порочным, обнажённым будто до самых костей, алчущим и неподвластным голосу разума — только требовательным рукам Стервятника. Русалка смотрела на него во все глаза, впервые видя его обтянутые кожей рёбра, будто их глодала беспощадная чума, его резкие черты и слишком длинные руки. Его лицо было так близко, что она смогла рассмотреть осыпавшуюся с ресниц тушь на его щеках, болезненную красноту глаз и маленькие шрамы в уголках рта. Они делали его хищный оскал практически уродливым. Она сдавленно охнула, когда его пальцы, унизанные кольцами, которые почему-то ощущались слишком ледяными, сжали её бедро. Русалка коснулась его щеки, нежно, невесомо, будто снова пыталась уговорить и окружить любовью, и Стервятник, повернув голову, поцеловал её ладонь, но тут же сбросил её с себя. — Со мной будет не так, — сказал он хриплым голосом, но Русалке этого предупреждения не нужно было: с ним уже было не так. Всегда было не так. Стервятник всё делал сам, касался её везде, где хотел, сжимал её маленькую грудь, практически раня когтями, убирал с лица волосы и тянул за них, заставляя подставлять шею под жестокие поцелуи. Они горели на её шее и плечах, будто отпечаток тавро, и грозились вот-вот превратиться в пошлые малиновые отметины. Но Стервятник был благоразумен и, конечно, следов не оставлял. Он развел её колени и вошёл практически грубо, вырывая из уст Русалки несдержанный стон. Он не оставлял ей времени подумать, подстроиться, не оставлял ей пространства для движения и выбора. Он брал её резко, быстро, бескомпромиссно и ласкал пальцами внизу умело и напористо. Она никогда не испытывала ничего подобного раньше — ни со Сфинксом, ни наедине с собой. Она чувствовала себя раздавленной, растерзанной, и это дарило такое блаженство, что она забывала себя, погружаясь в эту страсть. Отдавала самую душу. Русалка тихо стонала, выгибаясь под ним, насколько могла, придавленная его телом, и подчинялась его животному темпу. Она смотрела в его горящие глаза неотрывно, и от того, что она почти не моргала, наворачивались слёзы. Лицо Стервятника было так близко, что Русалка могла поцеловать его, если бы захотела, но она не поддавалась. Она подалась к нему навстречу всем телом, и Стервятник будто прочитал её порыв — перевернулся, и Русалка оказалась сверху, закрывая их обоих шатром своих спутанных волос. Русалка наклонилась низко, пытаясь не потерять из вида расплавленный янтарь его глаз. Она ощущала рваное дыхание Стервятника на своих губах, оно отдавало горечью — выкуренных сигарет, ядовитых настоек или отравляющего траура — будто мёртвое. И Русалке вдруг показалось, что он неправильно жив, что он не должен был. Не он. Она опустила руки на его шею с остро торчащим кадыком и что есть силы сжала пальцы. Стервятник улыбался, дышал с трудом, и хрипы вырывались из его горла. Он не останавливался, не отпускал её бедра, проникая всё яростней, а она всё сильнее сжимала пальцы на его шее, пока не почувствовала гортанный стон, прокатившийся по горлу под ними, выплескиваясь наружу толчками, как горячее семя выплескивалось в неё. Когда они лежали после в постели, Стервятник не смотрел на неё; обнимал одной рукой, прижимая к себе, и молча курил, глядя в потолок. Русалка немного мёрзла рядом с ним, оттого прижимаясь сильнее, но не торопилась одеться и уйти, или хотя бы накрыться одеялом. Она размышляла о том, что будет, если кто-то из Птиц вернётся в комнату и увидит их. Чувствовала, как влажно и липко было у неё между ног, и думала о том, что нужно как-то вернуться в свою комнату и сходить в душ. Время обеда заканчивалось и следовало уйти побыстрее, пока коридоры полумёртвые, а посторонние глаза не цепляются за всклокоченные волосы и измятую одежду. Но вместо того, чтобы куда-то спешить и скрываться, Русалка рассматривала Стервятника, гладила его покрытую мурашками грудь и твёрдые соски, забиралась пальцами в его волосы и плела из них крохотные косички. Хотелось вплести в них маленькие бусины и колокольчики, снятые со своих волос, оставить на нём свою метку, но было нельзя. Косичка, не закреплённая на конце, начинала распускаться, стоило ей отпустить её и перейти к следующей. Русалка знала, что все они распустятся ещё до того, как она покинет комнату. Потому что они не связаны, как не связан был Стервятник отношениями с ней. Он ей не принадлежал.