Глава 3. Последний вздох тишины

      Тусклый свет заходящего солнца пробивался сквозь витражи, озаряя священные стены блёклым сиянием. Квазимодо осторожно ступал по холодному каменному полу, прислушиваясь к собственным шагам, что гулко отдавались эхом под высокими сводами. Воздух был тяжёлым, пропитан запахом пыли, свечного воска и времени, которое, казалось, остановилось здесь много веков назад.       Прошла неделя с тех пор, как тело Жеана, брата его господина, было найдено у заброшенной таверны. Квазимодо не присутствовал на похоронах, но видел, как из собора выносили гроб — простой, скромный, почти ничем не украшенный. Фролло проводил покойного без тени эмоций на лице и больше с тех пор не упоминал о нём, но горбун знал, что архидиакон помнил всё. Собор знал. Звонарь ясно ощущал этот груз на чужой душе, который ни один звон колокола не смог бы снять.       Путь по собору был привычен: от южной башни до алтаря, затем к тихим коридорам, которые вели к кабинету священника. Квазимодо не знал, зачем шёл туда. Может быть, он хотел услышать голос господина, который с момента похорон стал звучать всё реже. Может быть, он просто хотел быть рядом, как и прежде.       Дверь кабинета была приоткрыта, и Квазимодо, замерев на мгновение, заглянул внутрь. Фролло сидел за столом, освещённый тусклым светом свечи. Его тень, длинная и изломанная, простиралась по стене, как нечто нереальное. Он казался частью собора, таким же неподвижным и величественным. Лицо его было бледным, взгляд устремлён на клочок яркой ткани, лежащий перед ним. Голос мужчины раздался неожиданно, хотя тот даже головы не поднял:       — Входи, Квазимодо.       Горбун шагнул в комнату. В груди вновь защемило от тепла, которое звонарь всегда находил рядом с этим человеком. Он доверял Фролло безоговорочно. Всё, что говорил архидиакон, казалось неоспоримой истиной: Квазимодо знал, что его покровитель не мог в чём бы то ни было допустить ошибку. Юноша продолжал молчать, стоя у двери в ожидании распоряжений.       — Как странно устроен этот мир, не находишь? — продолжил священник, подняв взгляд на своего воспитанника. — Жизнь и смерть, добро и зло — всё переплетается, словно нити на гобелене. Мы видим лишь фрагменты, но всю картину — никогда.       Квазимодо молча смотрел на него, внимая каждому слову. Сейчас они оба были подобны части той самой картины, которую только Фролло мог полностью понять. Звонарь не знал, что ответить. Что ему могло быть известно о жизни и смерти, если горбун не знал даже своего настоящего имени? Однако в словах архидиакона усматривалось нечто, способное заставить Квазимодо почувствовать себя важным, нужным.       Фролло взял в руки клочок ткани и начал перебирать по ней пальцами. Голос мужчины стал тише, он сказа почти шёпотом:       — Этот мир не прощает слабости. Если ты не возьмёшь всё в свои руки, он раздавит тебя так, как раздавил моего брата… — На мгновение архидиакон замолчал, а затем, казалось, заговорил с собой, а не с юношей: — Мы не должны повторять его ошибок. У нас нет на это права. У меня нет на это права.       Квазимодо стоял рядом, полностью поглощённый словами Фролло. Он верил во всё сказанное его приёмным отцом. Священник был его опорой, его светом! В этом огромном и страшном мире, полном тени, он был для звонаря единственным источником истины.       — Я почти всё подготовил. Ещё немного, и Двор Чудес падёт. Эти твари, что убили Жеана… Они заплатят… Они заплатят сполна.       Горбун молча кивнул, ощутив внутреннее спокойствие. Он был готов помочь своему покровителю, если это потребуется; сделать всё, что тот скажет. Квазимодо был готов к любому пути, потому что знал: у планов Клода Фролло не было изъянов. Всё, что ему нужно было сделать — это просто следовать за ним.

***

      Пламя костра едва освещало самые тёмные углы Двора Чудес. Небо было затянуто чёрными облаками, и в воздухе витал аромат пряностей и дыма. Кучка грязных, неухоженных домов стояла вдоль заброшенных улиц, частично скрытых за тяжёлыми металлическими решётками и деревянными стенами, которые почти не удерживали тьму, сползавшую с небес. Периодически из какого-то домишки среди множества других доносились звуки смеха, песен и шумных разговоров, но они казались слишком далёкими, словно были эхом других далёких миров.       Небольшой костёр, горящий в центре Двора Чудес, освещал лишь ближайшее к нему окружение, которое отбрасывало длинные, искажённые тени на стены. Возле огня сидели несколько цыган, одетых в потёртые одежды, с руками, обвитыми украшениями из стекляшек и металла. Кто-то разговаривал, кто-то курил самодельные трубки, а кто-то просто молчал, смотря на пляшущие языки пламени. Небо над ними было тёмным, без единой звезды, как предвестие чего-то неизбежного.       Гренгуар, чья фигура сливалась с тенью, сидел в стороне от костра. Пьер держал в руках свой старый свиток, но его взгляд был рассеянным, и слова, которые он пытался записать, никак не шли на ум. Он всё сомневался, что творение произведёт на других цыган какое-либо впечатление, но всегда искал способ самовыразиться, не отступая от своей сущности поэта, потому что попросту не мог жить без витиеватых строк.       Эсмеральда, сидевшая поблизости, прислушивалась к чужим разговорам, однако мысли уносили её далеко от реальности. Вспышки костра моментами освещали задумчивое лицо танцовщицы настолько причудливо, что могло показаться, словно невинную душу искушали силы, с которыми ей приходилось отчаянно бороться где-то глубоко внутри. Гренгуар, подняв голову, остановил свой взгляд на цыганке и вдруг подал голос:       — Люди часто говорят о любви, как о чём-то трагичном и неизбежном, — произнёс он, снова, опустив глаза на свиток. — Я же убеждён, что любовь — это выбор, и только мы решаем, кого любить и что с этим делать. Не стоит думать, что существуют некие силы, которые способны заставить кого-то пойти против собственного желания. Это просто миф, но многие верят в него.       Эсмеральда медленно повернула к поэту голову и, словно придя в себя, заговорила:       — Может, конечно, это и правда, но не всегда выбор так уж прост. Иногда ты понимаешь, что любишь кого-то, даже если никогда не задумывался о подобном. Это не судьба, просто… нечто, что проникает в тебя, как яд, от которого нет лекарства. Иначе зачем бы мы так страдали, если бы могли подчинить любовь?       Пьер усмехнулся, но эта усмешка была адресована самому себе. Он наблюдал за танцовщицей с интересом, стараясь понять, что же скрывалось за её словами.       — Так ты считаешь, что любовь — это нечто, что приходит и уходит по воле случая? — Его голос звучал мягко, но в нём были слышны нотки сомнения. — И, по-твоему, страдание — результат случайности?       Эсмеральда пожала плечами. На этот раз её бесцельный взгляд устремился куда-то в темноту, остановился на силуэте Клопена, стоявшего вдали. Король Двора Чудес, как и многие другие, был частью этой ночи. Его собственный мрак сливался с тенями, но сегодня что-то в спокойном поведении Труйльфу настораживало её. Смутное ощущение беды никак не хотело покидать цыганку, однако она не могла понять, откуда оно взялось.       Гренгуар тоже обернулся, чтобы проследить за взглядом Эсмеральды. Поэт слегка изменился в лице от нарастающего внутри напряжения: он не знал, что происходило в голове Клопена, чьё поведение показалось Пьеру явно необычным. Была в этом какая-то угроза, которую чувстовалась даже издалека.       — Клопен… — Гренгуар слегка склонил голову. — Он что-то затевает, когда молчит и смотрит так, будто ничего вокруг не замечает. Могу поклясться, этот человек что-то замышляет: его взгляд не сулит ничего хорошего. Это всё неспроста.       Девушка молчала, не сводя глаз с Труйльфу. Её мысли метались подобно птицам перед штормом. В темноте фигура короля нищих казалась величественной, даже немного пугая. Эсмеральда не могла отделаться от ощущения, что сама судьба повелела их путям пересечься, однако в душе танцовщица всё не могла решить для себя, стоило ли доверять этому человеку до конца.       — Может быть, он просто устал, — ответила она, хоть в голосе и проскользнула неуверенность, — но я присмотрюсь.       Молодой человек встал.       — Не знаю, так ли это, но я бы посоветовал держал ухо востро.       Ветер усилился, и с ним пришла тишина.

***

      Вечерний свет проникал в окна покоев де Гонделорье, окрашивая стены золотисто-оранжевыми отблесками. Комната была обставлена со вкусом: тяжёлые занавеси, изысканные гобелены, благовония, тонкой струйкой дымившиеся в углу. За большим столом из тёмного дуба сидел Феб, слегка откинувшись на спинку стула. Его волосы, растрёпанные после дневных подвигов, касались воротника изящно расшитого камзола. Напротив него в мягком кресле грациозно расположилась Флёр-де-Лис, чьи светлые локоны были заплетены в изящную косу, украшенную нитями жемчуга. Тонкими пальцами она придерживала бокал с вином, но губ к нему так и не приложила. Её взгляд, спокойный и, казалось бы, рассеянный, в то же время изучал лицо жениха, выискивая слабость в его браваде.       — Феб... — Девичий голос был мягок, но в нём звучала капля лукавства. —Ты выглядишь таким уставшим. Случилось что-то тревожное?       — Ах, Флёр, у тебя взгляд орлицы, — усмехнулся он, пододвинув к себе кубок с вином. — Эта неделя была слишком насыщенной. Порядок в городе сам себя не наведет.       Флёр-де-Лис, едва заметно склонив голову, провела пальцем по краю своего бокала.       — Для Парижа настали трудные времена? Все только и говорят о нападениях на улицах и… о бедном брате архидиакона.       Феб тут же посерьёзнел, однако длилось это недолго: его неизменная уверенность быстро взяла верх.       — Да, бедолага Жеан. Это ужасно… хотя, по правде говоря, он сам нарвался. Нечего было ему шататься ночью в трущобах.       — И всё же, — продолжила Флёр чуть громче, словно задумавшись, — тебя это не пугает? Такие жестокие преступления, ещё с нешуточными последствиями… Разве архидиакон останется равнодушным?       Молодой капитан вскинул бровь. Его лицо озарила горделивая усмешка.       — Архидиакон? О, не волнуйся, Флёр. Когда мы закончим, не останется ни одного крысёныша из этой Господом забытой глуши, который не пожалел бы о своём существовании.       Де Гонделорье улыбнулась, но в её взгляде мелькнула тень сомнения, быстро сменившаяся искренним любопытством.       — О, так вы собираетесь действовать? Полагаю, ты возглавишь операцию?       Француз резко выпрямился, будто этот вопрос вернул ему все растраченные за сегодняшний день силы.       — Конечно! Кто ещё может справиться с этим лучше меня? Завтра ночью мы положим конец этому безумию. Эти оборванцы даже не поймут, что произошло, пока не станет слишком поздно.       Аристократка, едва сдержав улыбку, медленно провела ладонью по подлокотнику.       — А разве они не попрячутся по углам, узнав о приходе стражи? Или у вас уже есть план?       Де Шатопер, греясь в её мнимом восхищении, чуть наклонился вперёд.       — Мы знаем, где они скрываются. Их логово — Двор Чудес, и завтра ночью волшебство покинет это место.       Флёр-де-Лис сдержанно кивнула, тонкими пальцами слегка сжав бокал. Она ничего не сказала, но оценивающий взгляд, направленный на Феба, всё и так говорил за неё. В эту секунду за лёгкой улыбкой и бравадой она видела тщеславие и самонадеянность жениха. Возможно, де Гонделорье уже знала, как этим воспользоваться.