Глава 4. Под покровом ночи

      Париж застыл в тишине, наполненной тревогой. Фонари дрожали в порывах ледяного ветра, а их слабый свет казался слишком жалким в этом огромном море теней. Ночь обнимала город плотным плащом, скрывая в складках свои тайны, свои грехи.       Фролло стоял у окна своего кабинета, словно высеченный из камня. Его взгляд был устремлён на улицы, но видел он не узкие мостовые, а образ брата, его окровавленную голову, застывшее лицо. Эта картина горела в сознании подобно вечному пламени. «Я должен был его остановить, должен был дать ему денег…» Эта мысль, глухая и холодная, крутилась в голове архидиакона. Она не давала покоя, как камешек в обуви. Клод ненавидел её, но прекрасно понимал, что не мог отвергнуть свои размышления.       Скрип дверных петель разорвал тишину. Вошёл Феб, ровный шаг которого наполнял комнату уверенностью, однако за этой твёрдтостью скрывалось что-то иное. Напряжение, почти страх.       — Всё готово, монсеньор, — начал капитан спокойно, но в его голосе чувствовалась осторожность. — Мы можем начинать, как только Вы прикажете.       Священник молчал. Пальцами он крепко сжимал край окна, словно боялся сорваться и что-то разбить. Окно, себя или весь мир?       — Мы готовы, — повторил капитан, и в этот раз слова прозвучали чуть громче. — Однако… Вы уверены, что это необходимо? Ночной рейд… Он может быть опасен и для наших людей.       Архидиакон резко обернулся. Его глаза блеснули так, будто в них вспыхнуло яркое пламя.       — Хотите сказать, капитан, что мой брат заслужил смерть? — Голос мужчины был тихим, но от него веяло опасностью. — Что он сам пошёл навстречу своей погибели?       Молодой француз отшатнулся, однако быстро взял себя в руки. Его спина выпрямилась, а лицо осталось спокойным, хотя внутри всё сжалось.       — Нет, монсеньор, — ответил де Шатопер осторожно. — Я лишь говорю, что Париж — это место, где закон и беспорядки переплетаются. Иногда невозможно понять, где заканчивается одно и начинается другое.       — Закон? — Фролло презрительно усмехнулся. — Закон всего лишь иллюзия, капитан. Он создаётся людьми, чтобы скрыть их слабость. А вот месть… — Священник сделал шаг вперёд, его голос стал низким и опасным. — Месть — это честный ответ. Она обнажена, в ней нет места притворству и лжи.       Феб напрягся. Подобные слова, прямые и жёсткие, заставляли насторожиться.       — Но что тогда отделяет нас от преступников, монсеньор? — вырвалось у де Шатопера прежде, чем тот успел подумать.       Клод замер. На мгновение лицо мужчины словно окаменело.       — Только сила веры, — произнёс он спустя мгновение, — и желание восстановить порядок.       Капитан молчал, чувствуя, как напряжение в комнате растёт. Фролло отвернулся и снова уставился в окно.       — Через час мы начнём, — произнёс архидиакон холодно. — И ещё, капитан… — Феб выпрямился, ожидая приказа. — Если на вашем пути попадётся эта… девка, та танцовщица с площади, Эсмеральда, кажется… — Священник произнёс имя с таким пренебрежением, что оно прозвучало подобно глухому удару. — Она может знать что-то о смерти Жеана, поэтому нужна мне живой. Приведите её, только не трогайте. Передайте это своим людям.       Феб удивился, но быстро подавил эмоции, ведь приказ был ясен.       — Как прикажете, монсеньор, — ответил он и, слегка поклонившись, вышел.       Дверь закрылась, оставив Клода в одиночестве. Фролло сделал шаг к окну и вновь уставился на тёмный город. Его губы сжались в тонкую линию, а в руках он машинально теребил клочок яркой ткани, зажатый в холодных пальцах.       — Эсмеральда… — прошептал архидиакон, почти ненавидя само звучание имени.       Его голос дрогнул. Он снова почувствовал эту странную слабость, ту, что не имела права существовать, однако всё же жила в нём, словно горящий уголь под слоями золы.       Тьма за окном сгущалась, и город погружался в безмолвие, но внутри Клода разгоралась буря. Он знал: эта ночь принесёт конец всему… или же начало чему-то новому.

***

      Ночь, поглощённая звуками битвы и воплями, накрыла Париж. В туманном свете факелов и горящих домов город казался бездной из крови и огня. Улицы, ещё недавно живые и до весёлого шумные, сейчас охватил невыносимый страх. В воздухе висела угроза, словно нож, готовый вонзиться в спину каждому.       Эсмеральда бежала по улицам Двора Чудес, чувствуя, как холодное дыхание темноты касалось кожи, будто само зло, решившее прийти в этот мир. Здесь, в узких переулках, она когда-то находила укрытие, скрываясь от жестокости города, но теперь это место было полно пламени, криков и разрухи. Двор Чудес не был её домом больше, став могилой для многих других.       Сердце цыганки билось всё быстрее: с каждым шагом в душе поднималась паника, но она не могла остановиться. Нужно было найти укрытие, отыскать выход, уйти… Где же это всё? Вспышки огня освещали ей путь, и от глаз танцовщицы не ускользнуло то, как стражники яростно прорывались через толпу, хватая всех, кто попадался им под руку. Женщины, старики, дети — никого не щадили.       Удары мечей и лязг доспехов зазвенели в воздухе. Эсмеральда слышала, как кто-то звал её, но звуки сливались в безумную какофонию, и она не могла распознать, кто это был. Одно было ясно: стража пришла по душу цыган, за их жизнями. Девушка почувствовала, как всё внутри неё сжалось.       В этот момент, среди хаоса, цыганка увидела его.       Это был Феб. Выражение лица француза отражало холод и непреклонность, присущие человеку, который привык быть выше всего происходящего. Он стоял на площади в окружении своих людей, а руки уверенно сжимали рукоять меча. Глаза капитана, однако, хоть и казались чужими, но искали кого-то в этой толпе.              Эсмеральда вдруг замерла: их взгляды пересеклись. Она почувствовала, как сердце резко защемило в груди. Почему-то именно этот мужчина стал её путеводной нитью в море крови и ужаса. В нём скрывалась какая-то неведомая сила, которая притягивала цыганку.       — Не бойся, мои люди не причинят тебе вреда, — сказал де Шатопер низким голосом.       Танцовщица зажмурилась, пытаясь понять, что ей делать. Она слышала крики Гренгуара, который звал её, но не могла повернуться к нему, чувствуя, как голос Пьера терялся в ночи. Когда взгляд вновь вернулся к Фебу, Эсмеральда увидела, как он сделал шаг вперёд, будто знал, что та никуда не убежит, и протянул руку.       — Ты можешь уйти с мной. С нами. Я спасу тебя, обещаю. Ты можешь мне доверять, даю слово.       Несмотря на страх, несмотря на всю свою подозрительность и желание уйти, тело Эсмеральды двинулось навстречу. Она оказалась прямо перед Фебом, и, когда француз коснулся её руки, время вокруг них будто замерло. В это мгновение цыганка чувствовала, как что-то в груди рвалось на части, крича: «Не доверяй ему, не соглашайся!» И всё же танцовщицу тянуло к капитану. Желаемое и ненавистное, но настолько сильное, казалось, не оставляло ей выбора.       — Если ты можешь спасти меня, почему не спасешь всех остальных? — Девичий голос едва ли звучал уверенно.       Феб молчал. В его глазах не было раздражения, только тихая решимость.       — Может, ты и права, но долг велит мне действовать иначе. Я хочу помочь тебе. Сейчас ты здесь не останешься… — Сжав руку Эсмеральды покрепче в своей ладони, де Шатопер повёл девушку за собой, не спрашивая разрешения и не оставляя выбора. — Иначе ты погибнешь, понимаешь?       Не успев ответить, цыганка почувствовала, как капитан стражи почти насильно выводил её из толпы. Она пыталась сопротивляться, но внутри у танцовщицы было слишком много противоречивых чувств, чтобы найти в себе силы на протест. Они двигались, скрываясь в темноте, среди разрушенных домов, мимо людей, которые не успели найти укрытие, минуя смертельные вспышки. Эсмеральда могла ощутить дыхание Феба, его силу и вместе с тем чувствовала, как теряла себя. Казалось, возможности остановиться просто не было.       Вдруг вдалеке послышался громкий голос Гренгуара, полный страха и отчаяния:       — Эсмеральда! Куда ты идёшь? Ты не можешь уйти с ними! Эсмеральда, прошу тебя, не ходи!       Сердце сжалось, и Эсмеральда взглянула на поэта через плечо. В его глазах был шок: Пьер не мог полностью осознать происходящее, не мог поверить. Он не понимал, что она делала и куда её вели, но цыганка знала, знала, что этот путь — её выбор, и назад пути не было. Всё это время Гренгуар смотрел на Эсмеральду и молчал, на что та лишь кивнула ему и ускорилась, уходя в темноту вместе с Фебом.       Танцовщица ощущала, как с каждым шагом её жизнь менялась. Вернуться уже было невозможно. Она не знала, что ждало её впереди, особенно с этим человеком, с Фебом, которого Эсмеральда не могла понять, но чьё присутствие не позволяло выбрать иной путь.       Сам же де Шатопер знал: цыганка покорно следовала за ним. В его взгляде промелькнула гордость. Он лишь молча вёл девушку за собой, пока пара не скрылась в темноте, где огни города их точно не найдут.

***

      Клопен стоял среди хаоса, лицезря картину смерти и разрушений, разливающуюся по улицам. Крики раненых, грохот тяжёлых шагов, холодный свист и лязг оружия смешивались с жутким рёвом стражников, чьи кожаные доспехи отражали свет факелов, как стальные зеркала. Предводитель нищих мог видеть, как его люди падали, словно тени, уничтожаемые безо всякой жалости. Под натиском стражи их жизни обращались в пыль.       «3а что? — крутилось в его голове. — За что эта резня? Почему они, его братья, его сестры, должны погибать по приказу того, кто обещал защиту?» На самом деле, Клопен прекрасно знал ответы на эти вопросы. Виною всему был он сам. Как же ему хотелось вернуться в ту ночь и всё исправить: отпустить повесу, не заговаривать с мальчишкой, не притрагиваться к нему…       Труйльфу сжал оружие в руках. Глаза его пылали яростью и болью, однако каждое движение было заторможенным. Он был не просто частью этой битвы — он стал её свидетелем, тем, кто был обязан защитить своих людей. Даже сейчас, в момент, когда собственные раны не успели зажить от пережитых травм, Клопен не мог позволить себе пасть. Он — первый, кто должен быть среди спасителей, но… Нет, король Алтынный не успевал.       Сквозь толпу, через стены из тел, Труйльфу заметил, как один из стражников подкрался к нему. Лезвие меча с визгом прорезало воздух и оставило на груди Клопена глубокий след. Он застонал, но не позволил себе упасть и отступил, спрятавшись за кучей обломков и ощутив, как кровь начала вытекать из раны. Сдерживая боль, мужчина прекрасно понимал: церковь уже не остановить. Этот человек, архидиакон, был готов уничтожить целый народ ради своей мести и власти.       Глядя на выживших, Клопен дал себе слово: он отомстит. Отомстит архидиакону Жозасскому, за всех, отомстит за те жертвы, которые стали частью этого кошмара. Труйльфу пообещал себе выжить, и, если это будет единственным, что предводитель нищих сможет сделать, он будет искать возможность разрушить всё, что создал Клод Фролло.

***

      Гренгуар выбежал на площадь; сердце его било тревогу. Всё вокруг было в огне: сгоревшие дома, горящие остатки снаряжения, смятые тела. Страх и отчаяние переплетались в сознании поэта, но в душе был один единственный импульс: спастись самому.       Совсем недавно Пьер увидел, как Эсмеральда ушла вместе с капитаном стражи. «Какого черта?» — спрашивал он себя, однако ни на миг не осуждал решение девушки, скорее, силясь понять её.       Поиски укрытия оборвались, когда стражники, подобно стае голодных волков, начали обходить площадь в поисках оставшихся в живых. Гренгуар едва успел увильнуть от первого удара, когда кто-то из них прошёл совсем близко, а сталь меча сверкнула в свете огня. Поэт в последний момент отпрыгнул, и инстинкт спас его.       Гренгуар просто двигался, крался, прячась среди руин, между телами жителей Двора чудес, и чувствуя, как отчаяние неумолимо росло. Шум приближающихся шагов был невыносим. В груди стало так тяжело, что Пьер едва мог дышать. Его тело было охвачено напряжением, но он знал одно: надо продолжать двигаться, не поддаваясь панике. Эсмеральда ушла с самим капитаном стражи, и это стало окончательной потерей для поэта. Всё, что оставалось — найти выход и уцелеть.       Вдруг бродяга заметил фигуру: перед ним стоял стражник, который занёс меч высоко над своей головой. Пьер почувствовал, как земля ушла из-под ног. И что теперь ему делать? Когда облачённый в доспехи человек шагнул вперёд, чтобы завершить начатое, Гренгуар безо всяких раздумий оттолкнул нападавшего. Тот оказался на земле, и в это же мгновение поэт рванул в сторону ближайшего тёмного переулка, плечом больно ударившись о каменную стену.       Под крики и свист мечей за беглецом сразу же выдвинулась стража. Позади слышались быстрые шаги, но Пьер был проворнее. Он не знал, сколько ещё людей осталось на этой площади, но осознавал, что жизни многих уже не вернуть.       Вскоре он проскочил за ворота одного из домов, и, пробежав по коридору, оказался в маленьком дворике, где и увидел знакомого стража. Гренгуар не мог не заметить, что тот выглядел растерянным, но быстро нашёл в себе силы собраться с мыслями.       — Гренгуар? — тихо произнёс стражник. — Ты в порядке?       — Спаси меня! — Голос юноши срывался и сквозил отчаянием. — Я нужен Клоду Фролло. Я… я был его учеником! Знаешь, я, пожалуй, даже на его стороне! У нас ведь самый справедливый архидиакон во всей Франции!       Слова «ученик Фролло» имели свой вес, поэтому такое важное признание не могло остаться незамеченным. Гренгуар почувствовал, как напряжение в глазах стражника сменялось пониманием.       — Так ты… на нашей стороне, что ли? — спросил тот настороженно и немного отступил, словно ожидал чего-то.       — Да, как же иначе.! Я лишь… лишь выполнял поручение архидиакона, живя какое-то время с этими цыганами. Я нужен ему. Теперь у меня есть много ценной информации для него, — сказал Пьер, чувствуя, как легко ложь слетала с собственных уст.       Стражник на мгновение замолк, но затем, видимо, убедившись в правдивости слов, резко кивнул и сделал шаг назад.       — Тогда беги. — Чужой голос теперь звучал твёрдо. — Но если увидишь кого-то ещё, то лучше найди себе укрытие на эту ночь. Фролло справедливо судит, ты будешь нам полезен. Только никого не провоцируй.       Поэт поспешил пройти мимо не оглядываясь. Он знал, что его дальнейшая судьба будет в тех самых руках, что сейчас держали мечи. Юноша, однако, был готов взять на себя ответственность, лишь бы не быть тем, кто уже погиб этой ночью. Теперь оставалось дождаться момента, когда он сможет поговорить с Фролло.       Бегущая в ночи тень Гренгуара исчезала в тёмных переулках. Сознание Пьера, словно пропитавшееся болью, не могло найти успокоения. Всё вокруг менялось, но был один неизменный принцип, который он понял в этот момент: если и искать спасение, то лишь в святых стенах собора.

***

       Эсмеральда стояла в коридоре маленького, плохо освещённого постоялого двора. Она чувствовала, как её сердце билось бешено, словно пыталось вырваться из груди. Отголоски хаоса, творившегося на улочках Двора чудес, всё ещё подогревали кровь. Лицо было окрашено в мрак ночи, а в глазах всё ещё плескался пережитый ею ужас. Но здесь, в этом укромном уголке, хотя бы какое-то время плясунья могла почувствовать себя в безопасности.       Феб стоял позади цыганки. Его лицо было почти таким же мрачным, как и у Эсмеральды, однако в глазах мелькала искорка желания. Эсмеральда старалась не встречаться с де Шатопером взглядами, но чувствовала присутствие мужчины в каждом его вдохе. Он был слишком близко, он слишком сильно действовал на неё.       — Я заплатил за комнату. — Феб повернулся к девушке; его голос звучал низко и напряжённо. — Ты в безопасности.       Танцовщица кивнула, но что-то глубоко внутри зацепилось за чужие слова. Что это за «безопасность»? Как она могла чувствовать себя в безопасности, когда мир вокруг неё рушился? Но… разве у неё не было права расслабиться хотя бы на мгновение? Эсмеральда взглянула на Феба, всё ещё не веря, что он так близко, что он её спас.       Француз шагнул к девушке и ладонью прикоснулся к точёному оголённому плечу. В его глазах вспыхнуло нечто неудержимое: он смотрел на цыганку так, как если бы за её тёмными глазами скрывался целый мир; всё, что было, и всё, что могло бы быть.       — Ты можешь остаться здесь, но только, если захочешь этого сама. Я не стану тебя заставлять или удерживать силой. — Он говорил тихо, с тем странным неуловимым чувством, которое всегда было между ними. Напряжение и желание.       Эсмеральда замерла. Внутри всё сжалось, а сердце заныло. Она знала, что не должна доверять ему. Знала, что её чувства не могут быть основой для чего-то большего. Но что-то в девичьей душе шептало: «Позволь себе быть слабой. Позволь сегодня, в эту ночь. Позволь себе после всего пережитого ужаса». В глазах Феба она видела то же, что и в своём сердце: страсть, горечь, стремление к чему-то другому.       — Что будет, если я останусь? — прошептала танцовщица, но её голос был слаб, как никогда. Слишком много довелось пережить за эту ночь.       Феб сделал шаг вперёд. Когда шершавая ладонь коснулась её лица, Эсмеральда почувствовала, как мысли начали теряться в этом мгновении.       — Эсмеральда… — Цыганка она едва различала слова де Шатопера. — Если бы ты только знала, как давно я мечтал остаться с тобой наедине вот так, без посторонних глаз, без зрителей на улицах, без цыган окружающих тебя…       Сердце девушки трепетало, дыхание сбивалось. Эсмеральда знала: они оба были на грани, на грани чего-то, что не имело места быть. Она сделала шаг навстречу Фебу, и их тела оказались на расстоянии одного дыхания. Мужчина наклонился, и его губы едва-едва коснулись уха цыганки. В его дыхании был запах крови пыли и страха, но всё тут же исчезло, как только сильные руки коснулись её ярких одежд.       Эсмеральда хотела отстраниться, хотела убежать от этого чувства, от страха быть уязвимой, но тело не слушалось. Она потянулась к французу, не в силах отказать себе в разгорающемся желании. Пальцы Феба ласково двигались по её коже, и танцовщица не могла больше сопротивляться. Всё лишнее утратило свои краски, лишь они вдвоём были в этом моменте, в этом пространстве, полном вожделения и запретов.       Феб знал толк в любовных играх. Он быстро взял инициативу в свои руки и подтолкнул Эсмеральду к кровати. Оказавшись над девушкой, де Шатопер мастерски расправился с её корсетом и начал покрывать поцелуями грудь и шею. Цыганка же, никем ранее не искушённая, опиралась лишь на свои эмоции и желания. Она потянула Феба к себе и погладила его по щеке, а после начала целовать. Губы мужчины приоткрылись, и он жадно завладел ртом девушки.       Эсмеральда застонала. Она ясно ощущала, как в низу живота собиралось что-то ей неподвластное. Сладкое и ноющее чувство нарастало всё сильнее в поисках разрядки. Танцовщица потёрлась о пах мужчины, и тот лишь сильнее вжал её в кровать. Феб был уже готов дать девушке и себе большее, как вдруг в дверь постучали.       — Капитан, вас ищет архидиакон!       — Отвали! Скажи, что не нашёл меня!       — Капитан, мне сказали, это срочно! Архидиакон Жозасский очень зол.       Феб вздохнул и перекатился на другой край кровати, из-за чего она противно скрипнула. Он взял в свою широкую ладонь руку Эсмеральды и поцеловал костяшки тонких пальцев.       — Я вернусь. Не вздумай никуда уходить.       Девушка лишь кивнула, огорчённая тем, что Феб покидал её. Цыганка не могла понять, почему сердце в груди было не унять; не могла понять, как она оказалась с ним здесь, в этом месте, где не существовало правил. Всё было слишком запутано, но одна мысль оставалась ясной: уходить нельзя. Она будет его ждать столько, сколько потребуется.