Глава 7. Сеть интриг

      Парижский вечер пропитался запахом вина, дыма и мокрой мостовой. Тяжёлый воздух прижимал город к земле, небо темнело, словно пропитывалось копотью. Свет уличных фонарей дрожал в лужах, а над крышами домов слышался отдалённый звон колоколов.       Феб де Шатопер шагал по улицам с лёгкой улыбкой на устах, насвистывая какую-то непристойную солдатскую песню. День выдался длинным, но приятным. Он не только достойно исполнил приказ архидиакона, но и успел повидать невесту, поиграть в кости с сослуживцами и пропустить пару кубков доброго вина.       Жизнь была хороша.              Французу не терпелось увидеть Эсмеральду. Конечно же, цыганка ждала его. Куда бы она делась? Постоялый двор для танцовщицы — безопасное место, а он, капитан королевских стрелков, был её защитником, её покровителем.       Феб хмыкнул и качнул головой, стряхнув дождевые капли со своих светлых волос. Дожди в Париже зимой — редкость, но этот день и так был полон неожиданностей. Он неторопливо поднялся по скрипучим деревянным ступеням и толкнул дверь в предвкушении.       Пусто.       Мужчина замер на пороге, ожидая, что тонкая фигурка Эсмеральды вот-вот вынырнет из тени. Может, она спала? Или дразнила его, прячась в углу комнаты?       — Эй…              Молчание. Феб нахмурился. Ощущение неловкости и напряжения прокралось под кожу. Подобное было… в новинку. Он привык, что его всегда ждали.       Постоялый двор был тих. Только за тонкой перегородкой посапывал кто-то из постояльцев. Феб, недовольно поджав губы, вышел на улицу, тут же заприметив знакомый силуэт.       — Ах, поэт! — Де Шатопер ухмыльнулся, вскинув руки в жесте приветствия. — Ты ли это?       Гренгуар стоял, опершись на стену, словно каменная фигура, сросшаяся с мостовой. В свете фонаря его лицо казалось уставшим, но в уголки рта были приподняты в лёгкой ироничной улыбке.              — Ты поздно вернулся, капитан, — протянул Пьер лениво.       — Чёрт возьми, я ещё и перед тобой должен отчитываться? — рассмеялся Феб, но взгляд его скользнул по тёмной улице. — Ты не видел Эсмеральду?       Юноша задумчиво склонил голову.       — Интересный вопрос… Это ведь ты здесь герой, защитник. Кто, если не ты, должен знать, где Эсмеральда?       «Не нравится мне этот тон». Феб прищурился, его улыбка слегка поблекла.       — Ты меня укоряешь, поэт?       — Совсем нет. — Гренгуар развёл руками, но в голосе сквозила насмешка. — Просто подметил, что твоя дама сердца исчезла, а ты об этом узнал только к ночи.       Капитан усмехнулся, желая сохранить лёгкость в разговоре, но в груди начало потихоньку копошиться беспокойство.              — Она не исчезла. Эсмеральда ждала меня и, возможно, устала. Может, решила прогуляться или же вернулась во Двор Чудес?       Гренгуар покачал головой.              — Не думаю. Двор Чудес теперь не примет её так же охотно, как прежде.       Феб скрестил руки на груди, прижимаясь спиной к прохладному камню стены.       — Значит, ты что-то знаешь, раз говоришь так уверенно.              Поэт посмотрел на него задумчиво.       — Знать… — Он едва заметно усмехнулся. — Громко сказано. Я просто умею складывать слова и факты в красивые хитросплетения правды.       Феб выпрямился.       — Не тяни, Гренгуар. Где она?       — А где ты оставил её? — парировал поэт.       Капитан помрачнел.              — Здесь, на постоялом дворе.       — Значит, и искать стоит здесь. Ну, или… у тех, кто мог бы забрать её отсюда…       Феб ответил не сразу. Он знал, что Гренгуар намекал либо на короля нищих, либо, хуже того, на людей архидиакона Жозасского.       Ветер донёс со стороны Сены тяжёлый запах сырости. Ночь сгущалась, улицы пустели.       — Если с ней что-то случилось… — пробормотал де Шатопер, и его голос впервые за вечер зазвучал серьёзно.       — Тогда ты опоздал, капитан. — Пьер склонил голову, чьё лицо скрыла тень. — Или, быть может, тебе просто не хватило времени между чаркой вина и светской беседой с невестой?       Молодой капитан резко шагнул ближе, схватив поэта за ворот плаща.       — Говори яснее, чёрт возьми! Да кто ты вообще такой, чтобы так со мной разговаривать?!              Гренгуар не стал вырываться. Он лишь взглянул Фебу прямо в глаза.       — Я сказал всё, что мог. А теперь тебе придётся пораскинуть мозгами самому. Попробуй, капитан, это весьма увлекательное занятие.              Феб стоял, стиснув зубы. Ему не нравилось, но в словах Пьера была своя правда. Не нравилось осознавать, что он действительно не придал этому значения раньше.       Теперь де Шатоперу предстояло лишь отыскать Эсмеральду.

***

      Квазимодо знал, что не должен был этого делать. Ему не приказывали следить за Эсмеральдой. Не было ни слова о том, что её требовалось стеречь, но что-то первобытное, смутное не давало горбуну закрыть глаза.       Звонарь двигался в тени утренних сумерек, беззвучно сливаясь с тёмными улочками. Париж жил по своему привычному укладу: узкие переулки были пропитаны запахами вина и уличной вони, откуда-то доносилась разухабистая мелодия шарманки, редкие прохожие торопливо пересекали мостовую, опасаясь лишних встреч. Танцовщица шла быстро, едва ли касаясь камней. Квазимодо смотрел на неё с молчаливым изумлением. Эта девушка была такой странной. Хрупкая, но сильная. Свободная, но при этом загнанная в клетку. В ней таилось нечто огненное. В ней таилась сама жизнь, и он не мог решить, грела ли Эсмеральда его или обжигала, но продолжал идти, не издавая ни звука и сжимая в пальцах влажный край своего плаща.       Квазимодо заметил в руках девушки книгу. Эсмеральда несла её осторожно, крепко прижимая к груди, будто та была ценнее золота. Звонарь сразу узнал тяжёлый переплёт, знакомые тиснёные буквы на корешке. Библия… Это была Библия Фролло. Юноша замер в тени, и что-то болезненно кольнуло грудь изнутри, затем встав комом в горле.       Священник никому не давал эту книгу, не давал даже Квазимодо. Горбун помнил, как однажды, будучи ребёнком, не удержался и протянул к ней руку, желая прикоснуться к страницам, которые архидиакон читал ночами. Тогда Фролло мягко, но бескомпромиссно закрыл перед ним книгу, произнеся: «Не твоя рука должна переворачивать эти страницы, Квазимодо. Это книга разума, а не сердца».        Теперь эта Библия была в руках у цыганки. Почему?       Эсмеральда остановилась, будто почувствовав чей-то взгляд. На мгновение она подняла голову, медленно огляделась по сторонам, но Квазимодо уже отступил в тень, прислонившись к стене. Звонарь прижался к холодному камню, едва дыша. В груди клубилось непонятное чувство. Фролло доверял Эсмеральде, дал ей то, чего не давал никому. Квазимодо никогда не испытывал ревности, но, возможно, именно тяжёлым, непрошеным комом, застрявшим в горле, они и ощущалась.

***

      Лучи рассветного солнца, рассеивая ночную тьму, едва-едва касались стен собора, и Фролло, не сумевший найти покоя, стоял у окна. Он не смог уснуть: мысли об Эсмеральде не отпускали его; их следы, казалось, въелись в кожу. Цыганка всё время была с ним, в его голове, в сердце, в каждом шаге, который Клод делал. Как она сумела вторгнуться в его мир? Архидиакон был святым, тем, кому молился весь город, и теперь эта грязная девка, ненадёжная, беспокойная душа, порочная и бесстыдная, прокралась к нему в голову, как пламя, охватывая разум. Он ненавидел её за это и при этом неистово желал. Как же образ наглой девицы разрушал его!       Мужчина вспоминал взгляд, движения танцовщицы, то, как она принимала слова, следила за жестами Фролло; молчание, когда он передал Библию. Эсмеральда смотрела на него с любопытством, с каким-то вызовом, словно понимала: ей место не здесь, не в соборе, а в другом мире, куда он сам не решался проникнуть. Цыганка не сопротивлялась и принимала всё, как само собой разумеющееся, что только распаляло желание Клода.       Дьявольская красота Эсмеральды пленила. Её изумительные глаза, притягательная кожа, копна тёмных густых волос — всё это пьянило Фролло, словно дурман. Она была так чиста, так прелестна и вместе с тем так грязна… Архидиакон осуждал танцовщицу, презирал за жизнь во Дворе Чудес, за прошлое, но в то же время мужчину влекло к её телу, тянуло, словно мотылёк летел в сторону костра, который вот-вот опалит жарким огнём хрупкие крылья. Он пытался держать себя в руках, но каждое движение цыганки заставляло его сердце биться быстрее, и этому невозможно было противостоять.       «Грязная девка…» — шептал Фролло себе под нос, словно пытался оправдать собственное желание, однако сердце продолжало гореть. Желание обладать ею, подчинить себе, разрушить границы, полностью овладев телом и душой Эсмеральды, сжигало его. В эти моменты Клод забывал о своей высокой миссии, о том, кем он был, забывал обо всём, что стояло перед ним первостепенной целью в жизни.       Она не должна была ему нравиться. Невозможно, просто непозволительная слабость! Цыганка была подобна пламени, которое не обжигало, но притягивало, и Фролло был готов поддаться этому зову, даже если это могло его разрушить…       Даже если он мог потерять над собой контроль.

***

      Воздух в таверне был пронизан густым дымом, запахом пролитого пива и влажного дерева, которое в этих стенах ощущалось чем-то старым и изношенным. Феб по привычке откинул полы своего плаща и уверенно перешагнул порог заведения, хотя в голове вихрем носилась только мысль: он обязательно найдёт её тут. В танце Эсмеральды было нечто волнующее, нечто, что не давало покоя. Этот образ врезался в память де Шатопера вместе с плавными жестами и тёмными очами, которые будто и искали Феба, и одновременно ускользали от него.              И вот, наконец, он увидел Эсмеральду. Та же загадочная девушка, та же магия в теле, как и в ту ночь. Всё вокруг исчезло, только она была перед ним, словно остриё кинжала, прижатое к груди. И он не мог отвести взгляда от её танца.       Едва Эсмеральда заметила капитана, как изменилась в лице, будто натянутая пружина вдруг расслабилась. Цыганка тут же остановилась, но Феба всё так же привлекала каждая мелочь в её движениях: грудь вздымалась от быстрого дыхания, а тонкие пальцы чуть нервно сжимались, когда она начала собирать свои вещи.       — Эсмеральда, подожди… — Голос его стал вдруг нежным, даже дрогнул, будто француз боялся, что этот момент мог выскользнуть из рук. — Мне очень жаль. Я не хотел, чтобы в ту ночь всё так нелепо вышло. Я… соскучился. Поверь, будь моя воля — мы бы так не разошлись. Я вернулся, как только смог, и не нашёл тебя. Не поверишь, как я переживал!       Эсмеральда не отвечала, продолжая собирать вещи. Её движения становились всё более напряжёнными. Он подошёл к танцовщице ближе, не в силах удержаться, и протянул руку, чтобы коснуться плеча цыганки осторожно, почти не осознавая происходящего. Феб почти ощущал тепло её кожи и, несмотря на свою уверенность, чувствовал себя как никогда уязвимым. Прикосновение должно было стать естественным, как и желание никогда не отпускать эту хрупкую девушку.       — Эсмеральда… — уже отчаяннее позвал Феб, желая увидеть лицо танцовщицы, чтобы та снова не смогла ускользнуть. — Ты мне важна, ты же знаешь это. Поговори со мной, не молчи…       Эсмеральда резко отстранилась, и рука де Шатопера замерла в воздухе. В её бездонных глазах читалась не только обида, но и ярость. Было больно, но капитан не мог отвести взгляд, хоть внутри и всё сжалось от нехорошего предчувствия.       — Ты ничего не понимаешь! — Девичий голос был резок, и Феб почувствовал, как слова, больше похожие на пощёчину, вмиг уничтожили его уверенность. — Думал, что можешь просто исчезнуть и вернуться как ни в чём не бывало? Ты был со своей невестой, со своей будущей женой, а потом снова вспомнил обо мне, да? Теперь думаешь, что я буду слушать тебя?       Тёмные глаза Эсмеральды блестели от злости и обеды, и капитан ощутил, как резала душу её ярость. Де Шатопер попытался ответить, но внезапно его взгляд упал на вещи, которые девушка поспешно собирала. Та самая Библия, которую он видел у архидиакона Жозасского. Старый кожаный переплёт, затёртые страницы… Капитан узнал её мгновенно, и ещё тяжелее стало ощущение беды, охватившее его от осознания того, что эта книга была у цыганки.       В глубине души зашевелилось что-то острое и неприятное. Библия Фролло. У Эсмеральды. Феб почувствовал, как в груди вдруг похолодело. Это не было обычным удивлением — это было предчувствие, нет, даже страх. Всё, что связывало танцовщицу с церковью, с тем, что было капитану отвратительно, вдруг оказалось прямо перед ним.       Фролло… Этот проклятый архидиакон! Он сам стал бы лучшим примером той мерзости, которую церковь призывала искоренить. Всё, что Феб ненавидел, скрывалось за этим словом: его презрение к Фролло, отвращение к всему, что символизировал собой этот священник. Теперь это было связано с ней, с Эсмеральдой. Почему она держала Библию? Как так могло случиться?       — Ты… Откуда у тебя это?       Де Шатопер не мог скрыть замешательство. Он не мог оторвать глаз от рук Эсмеральды, от книги, которая стала для него символом чего-то опасного и недоступного простому обывателю. Это не просто бессмысленная книжонка… Это Библия Фролло.       Девушка замерла, сжав ту покрепче, будто пыталась скрыть её, но Феб не мог отвести взгляд. Он уже чувствовал, как ненависть к архидиакону медленно, но верно переплеталась с разочарованием в цыганке.       — Ты не должна была… — тихо произнёс мужчина уже безо всякого страха, теперь не скрывая боль и растерянность. — Почему ты взяла её? Зачем?       Эсмеральда опустила глаза. Она пыталась что-то сказать, но слова застряли в горле. Феб увидел, как её пальцы слегка задрожали, как она старалась избегать его взгляда.       — Это… не твоё дело, — наконец сорвалось с её губ лёдяным тоном.       Мужчина почувствовал, как в груди что-то болезненно сжалось. Он сам не знал, почему эта книга так сильно задела его, но ощущение отвращения и боли всё равно не покидало тело и разум. Эсмеральда могла быть с кем угодно, но вот эта Библия… Она теперь стала частью чего-то, что де Шатопер не мог просто так стерпеть. В этот момент Феб понял: мир цыганки был совсем не похож на его собственный. С каждым шагом с сторону Эсмеральды он всё больше отдалялся от неё.

***

      Ночь поглотила Париж. Город, отягощённый дымом, запахами гари и невыносимым тяжёлым воздухом, казался туманнее обычного. В трущобах, где зарождалась и умирала в самых тёмных уголках жизнь, нищие возвращались домой. Кто-то отбрасывал в сторону бутылки, кто-то шёл с пустыми руками, но все они двигались с определённой отчаянной медлительностью, словно не хватало сил идти. Среди этой массы, терявшей свою человечность, сидел Клопен. Он расположился в центре, наблюдая за тем, как движения людей становились всё более нелепыми, с каждым шагом всё менее человеческими. Его глаза скользили по фигурам, но он не замечал их суть: они были простой частью безликой картины.       Трущобы вокруг заполонила тьма. Кое-где стены покосившихся жилищ были покрыты грязью, а окна смотрели на улицу, как пустые глазницы обглоданных черепов. В воздухе витал пар, слышался плеск воды и шорохи — маленькие привидения ночи, которых никто не замечал. Среди всего этого мракобесия Труйльфу чувствовал себя главным персонажем нескончаемой пьесы.       Внезапно к королю нищих подошёл Гренгуар. Поэт был почти что призраком в этом убогом окружении: его длинный тёмный плащ развевался, словно сам был частью тени; светлые глаза юноши блестели необыкновенно ярко, а лёгкая улыбка, как и всегда, не покидала лица. Всё в нём — от манеры держаться до его одежды — дышало красотой и аристократичностью.       Клопен усмехнулся, наблюдая за Пьером. Он удивился тому, что Гренгуар пережил недавнюю трагедию Двора Чудес, но был безусловно рад этому. Поэт интересовал его, развлекал, хоть порой и раздражал. Странный, но лёгкий на подъём человек, шутливо играющий с миром и тем, что в нём происходило…       — Ты всё ещё жив, — бросил король нищих с усмешкой, не отрывая взгляда от того, что происходило вокруг.       — Ах, друг мой, ты ведь знаешь, что мне так просто не исчезнуть из этого мира. Я слишком красив, чтобы меня лишили жизни. — Его голос был мягким и мелодичным не без привычной нотки иронии. Клопен не смеялся: его мысли были заняты совсем другим.       — Эсмеральда… — прошептал он вслух, даже не замечая, как всё вокруг стихло. — Вестей ещё нет. Я послал её к Фролло, однако теперь сомневаюсь, правильно ли поступил. Вполне возможно, что я совершил ошибку, Пьер.       Гренгуар не спешил отвечать, внимательно наблюдая за Труйльфу. Он знал: всё, что касалось Эсмеральды, делало этого грубого мужчину не столько неуверенным, сколько уязвимым.       — Ты сомневаешься, — произнёс он, — а я думаю, что ты просто не уверен в том, готов ли взять на себя всю ответственность за её судьбу. Хотя… всё это не так сложно. Эсмеральда — прекрасная девушка, вот только архидиакон… Архидиакон может предложить ей многое.       Юноша смотрел на Клопена, словно проверял его. Когда тот не ответил, Гренгуар сделал шаг вперёд, заглядывая мужчине в глаза с тем лукавым взглядом, который всегда заставлял людей что-то скрывать.       — Если бы тебе пришлось, то смог бы ты подложить её под Фролло, чтобы в конечном итоге церковь закончила войну против цыган и Двора Чудес? Ты ведь понимаешь, что всё можно сделать… если только захотеть.       Труйльфу замер. Слова поэта ударили прямиком в сердце, и теперь чувства и разум рвались в разные друг от друга стороны, не давая покоя. Мужчина молчал, пытаясь разобраться, что было для него важнее: собственные сомнения или что-то другое, застрявшее в груди. Он чувствовал холод от слов Гренгуара, но в них была как расчётливость, так и смирение с неизбежным. Клопену и саму приходила в голову эта мысль.       В конце концов, король нищих коротко кивнул.       — Смог бы, — сказал он неожиданно твёрдо, — но это не значит, что я не буду сожалеть о своём выборе.       Гренгуар, улыбнувшись, кивнул в ответ. Они оба остались сидеть в тени, смотря, как ночь продолжала овладевать городом.