Глава 8. Голос поэта

      Сумерки медленно, словно невесомая вуаль, опускались на площадь. Свет заходящего солнца всё ещё играл на каменных стенах собора, заставляя всё и всех отбрасывать длинные тени. Площадь была заполнена людьми: зеваки, торговцы, шутники — все они пришли сюда, чтобы послушать поэта. Пьер Гренгуар, стоя на маленьком возвышении, с огнём в глазах и страстью в голосе размахивал руками, чувствуя, как каждый стих, каждое слово становится живым и огненным, как пламя свечи.       Юноша не замечал реакции толпы. Для него не было разницы, смеются ли люди или же аплодируют. Он отдавал свои слова окружающим с полной преданностью, зная, что его поэзия есть и жизнь, и смерть, и борьба. До Гренгуара доносились шутки, крики, недовольные замечания, но стихи поэта не могли оставить никого равнодушным. Цепкие дерзкие речи были подобны огню, который невозможно было проигнорировать.       Вдруг взгляд Гренгуара упал на знакомую фигуру. Высокий обладатель благородных черт лица, облачённый в богатое, но не громоздкое одеяние, стоял чуть поодаль, поглощённый чем-то незримым. Это был Феб де Шатопер, тот самый человек, чьи мечты и стремления Гренгуар с лёгкостью мог прочесть. Рядом с ним, словно тень, стояла его невеста, Флёр-де-Лис. Её хрупкий силуэт, контрастирующий с грубой массой толпы, утончённость, спокойствие — всё говорило о высоком происхождении.       Аристократка заметила взгляд Пьера, и лёгкая улыбка тронула её губы, после чего де Гонделорье повернулась к Фебу.       — Давай останемся, — мягко сказала она, сжав слегка руку капитана королевской гвардии. — Я хочу послушать.       Феб кивнул, но не выразил особого энтузиазма: его мысли, очевидно, были где-то в другом месте. Поэт же был интересен Флёр-де-Лис, и это чувство было похоже не просто на развлечение, а на нечто большее.       Гренгуар ощутил перемену в атмосфере и, словно почувствовав внимание девушки, продолжил выступать, не сводя взгляда с её лица. Слова поэта стали мягче, изысканнее, они словно плавали в воздухе, задевая тонкие струны человеческих душ.       — Ах, прекрасная лилия! — начал он, и в его голосе появилась новая интонация. — Пусть Ваш взгляд озаряет сей мир, подобно свету, что преломляется в яркой мозаике весеннего утра!       Речи поэта вновь зазвенели, олицетворяя собой гораздо большее, чем просто рифмующиеся строки. Они были полны чувств, полны благородства и едва уловимой грусти, как цветок, расцветающий ярким пятном среди зимних сугробов. Гренгуар видел, как щёки Флёр-де-Лис залились лёгким румянцем, как её взгляд чуть смягчился, а губы почти что незаметно приоткрылись, с жадностью внимая чужим словам.       Де Шатопер же оставался спокойным, даже безразличным ко всему происходящему. Его взгляд устремился куда-то в пустоту, и, хотя он иногда поглядывал в сторону своей невесты, это нельзя было назвать настоящим вниманием.       Поэт понимал это. Капитан думал о другой, о той, чья душа — загадка, тайна, которую ему не под силу разгадать. Пьер знал, что своими стихами он никогда не сможет затмить страстной скрытой мысли, которая влекла Феба, поглощённого другим объектом восхищения — цыганкой, маленькой Эсмеральдой. Гренгуар мысленно усмехнулся, но в глазах промелькнула тень презрения.       Тем временем Флёр-де-Лис, поймав взгляд молодого человека, слегка опустила глаза. Покрасневшие щеки выдавали её смущение, несмотря на то, что она старалась оставаться спокойной и невозмутимой. Едва декламация стихов завершилась, толпа загудела: кто-то аплодировал, кто-то выкрикивал шутки. Де Гонделорье, кажется, не смогла сразу оторваться от происходящего; Гренгуар же, скрывая усмешку, поклонился.       — Благодарю Вас, прекрасная лилия, — произнёс он с лёгкой, почти незаметной ироничной интонацией. — Пусть Ваш свет всегда сияет ярче любой звезды на бесконечном небосводе.       Флёр-де-Лис слегка склонила голову в благодарном поклоне, улыбнувшись в ответ. Феб наконец вернулся к реальности, но его взгляд был пустым и отстранённым.       — Ну что, моя лилия, довольна? — спросил он её, не обратив никакого внимания на поэта.       — Довольна, — спокойно ответила она, но её голос был мягче, чем обычно. Это было не то «довольна», какое она произносила всегда — оно было наполнено меланхолией, оставшейся после стихов.       Феб, конечно, не заметил и этого.

***

      Ночь медленно опустилась на собор Парижской Богоматери, и только тусклый свет луны проникал через витражи, отражаясь причудливыми узорами на каменных стенах. Вокруг царила тишина, нарушаемая лишь слабым звоном вдалеке. Квазимодо стоял у алтаря, не двигаясь, как статуя, поглощённый своими мыслями. Он уже привык к ощущению, что всё внутри собора замерло в ожидании чего-то неизбежного.       Сегодня что-то было не так. Горбун чувствовал, как напряжение в воздухе нарастало, словно сама церковь ждала какого-то знаменательного события. Его взгляд невольно скользил по фигуре архидиакона; казалось, тот будто заблудился в святилище, которое сам столько лет оберегал. Мужчина, не останавливаясь, ходил по залу, и шаги его эхом отдавались в пустоте. Квазимодо не мог понять, что происходило с Фролло. Священник выглядел не так, как обычно: некогда лицо, выражавшее лишь холодную надменность и величие, теперь было искажено напряжением; его шаги были быстрыми и беспокойными, а взгляд — хмурым и недовольным.       Как и всегда, Квазимодо ждал, терпеливо наблюдая за своим покровителем. Сейчас в голове звонаря постоянно крутились мысли о том, что что-то было не так. Это не просто раздражение или гнев: Фролло был чем-то поглощён. Наконец, архидиакон подошёл к одному из окон и, приподняв занавески, стал вглядываться в ночную тьму. В его глазах было нечто странное: в них плескалась тоска и ожидание. Он искал кого-то. Ждал кого-то.       Квазимодо осторожно сделал шаг вперёд, чтобы не потревожить священника, однако любопытство затмило его осторожность.       — Милостивый господин… — тихо произнёс он, чуть опустив голову.       Фролло сразу же обернулся, его лицо сразу стало жёстким и холодным. Во взгляде мужчины промелькнула вспышка гнева, как если бы его вырвали из глубокой задумчивости.       — Что тебе нужно, Квазимодо? — отрывисто спросил Клод.       Несмотря на грубость, горбун не отступил. Он знал, что его вопрос мог быть неуместен, но лучше было спросить, чем мучиться и не знать ответ.       — Я… хотел бы узнать… о книге, — начал он осторожно, — о той, что Вы дали Эсмеральде…       Священник, казалось, замер. Его глаза сузились, а губы сжались в тонкую линию; когда он подошёл ближе к юноше, взгляд был ледяным.       — Молчи, — отрезал он, его голос становился всё более угрожающим. — Ты не должен лезть в мои дела. Твоя задача — звонить в колокола. Не вмешивайся в то, что тебя не касается, Квазимодо.       Клод поднёс руку к своему лицу, чтобы скрыть волнение. Квазимодо вдруг почувствовал, как воздух будто стал тяжелее. Что скрывает архидиакон? Что он так стремится скрыть? Хотелось бы знать, но звонарь понимал: каждый его шаг может сыграть с ним злую шутку.       На этот раз Фролло снова подошёл к окну с ещё большим нетерпением. Мужчина опёрся на каменную раму, словно ожидая, что прямо сейчас мог появиться тот, кого он так долго ждал. Квазимодо отошёл в тень и продолжил наблюдать за ним, пытаясь понять, что происходит. Он вдруг осознал, что все эти действия, вся эта нервозность Фролло что-то, да значат. Горбун не мог точно понять, что именно, но чувствовал, что всё это как-то связано с Эсмеральдой.       Внезапная мысль, как молния, пронзила его сознание: Фролло не беспокоила месть или собор; он был встревожен тем, что происходило с Эсмеральдой. «Он ждёт её». Сердце Квазимодо сжалось. Всегда ведь догадывался, что Фролло был одержим этой девушкой, но сейчас он это понял по-настоящему. Клод Фролло был не просто священником, но и человеком, в чьём сердце горела страсть.       Квазимодо не знал, что с этим делать. Его место рядом с Фролло пошатнулось.

***

      Эсмеральда, поглощённая чтением, сидела в уединённом уголке, спрятавшись от чужих взглядов. В руках у цыганки была Библия, та самая книга, которую ей дал Фролло. Страницы перелистывались с лёгким шорохом, а слова, словно напитанные священной тяжестью, захватили её внимание без остатка. Она уже не замечала течения времени и, читая, ощущала странную близость, почти физическую, будто сама книга могла даровать ответы на терзающие танцовщицу вопросы. Мысли девушки уже несколько раз возвращались к архидиакону. То, что он дал ей эту книгу, не было случайностью. Что он хотел от неё на самом деле? Она всё никак не могла найти ответа.       В тот момент, когда Эсмеральда уже почти растворилась в словах, из тени вышел Клопен. Он шагал тихо, настороженно и остановился прямо перед цыганкой. В его глазах было что-то, напоминающее скрытую цель.       — Ну, что же ты, красавица, — произнёс он, усевшись напротив неё с лёгким, даже чуть насмешливым выражением лица, — всё читаешь, да? Прочла о том, что нужно прощать? Прощать тех, кто нас оскорбляет? Только вот это тебе не поможет, дорогая Эсмеральда.       Эсмеральда не сразу ответила. Её губы сжались в тонкую линию, и она вновь вернулась к книге, будто хотела спрятаться за страницами, но даже не пыталась скрыть своё раздражение, продолжая молчать.       — Ты ведь знаешь, что я не люблю игру в молчанку? — продолжил король нищих, вопросительно изогнув бровь и немного наклонив голову. — Всё-таки Фролло дал тебе эту книгу не просто так. Ты же понимаешь, красавица, — размышлял он вслух, — что такая удивительная девушка, как ты, способна заинтересовать архидиакона не только духовно, но и… скажем так, физически. Всё-таки не каждый день встречаешь такую женщину! Кто знает, может, ты сама захочешь чего-то большего, чем его молитвы.       Цыганка не взглянула на него. Она лишь сжала книгу в руках так, что костяшки пальцев побелели от напряжения.       — Всё ещё не понимаешь, да? Мудрости, веры, духовности — всего этого недостаточно. Такие мужчины, как Фролло, хотят не только слов, Эсмеральда. Ты же знаешь, как он на тебя смотрит, чувствуешь это, не так ли?       В его словах была своя доля правды, и по спине Эсмеральды пробежал холодок. Она знала, что всё это — ловушка.       — Не нужно намёков, Клопен, — произнесла она ледяным голосом, не выражая никакого беспокойства. — Я не заинтересована в твоих предложениях.       Танцовщица закрыла Библию, положив её аккуратно на колени, чтобы окончательно завершить разговор. Однако Клопен не собирался сдаваться.       — Не нужно, говоришь? — Он усмехнулся. — Знаешь, Эсмеральда, ты такая красивая… Понимаешь ведь, что красивая женщина не останется незамеченной. Даже священник не в силах устоять перед юным воплощением соблазна.       Эсмеральда медленно подняла голову и взглянула Труйльфу в глаза. В её собственном взгляде было что-то новое, твёрдое, непоколебимое.       — Ты не имеешь права так говорить, Клопен. Я не играю в твои игры.       Клопен продолжал смотреть на цыганку, как на объект, которым можно манипулировать, но теперь его уверенность начала колебаться. Он не ожидал от неё такого ответа.       — Думаешь, можешь говорить со мной в таком тоне? — его голос стал жёстким, почти угрожающим. — Ты ведь сама понимаешь свою истинную природу. У тебя нет выбора, Эсмеральда. Женщинам, подобным тебе, не остаётся ничего, кроме подчинения.       — Ошибаешься! — вдруг воскликнула она, убрав Библию с колен и встав. — Ты не знаешь обо мне ровным счётом ничего, Клопен! Я не твоя игрушка! Не дамся в руки ни тебе, ни кому-либо ещё!       Клопен встал тоже, его лицо исказилось от злости.       — Говоришь так, будто твоя жизнь не связана с цыганами. С нами, с теми, кто может тебе помочь! Ты же пытаешься выдать себя за невинную овечку, но на деле ничем не отличаешься от нас! Ты — часть этого грязного города!       Эсмеральда шагнула вперёд, не отводя от короля нищих взгляда. Гнев в её груди бурлил; она никогда не испытывала таких эмоций. Раньше танцовщица всегда пыталась избежать конфликта, но теперь почувствовала, что больше не может молчать.       — Я не хочу быть его частью, Клопен!       — Ты ничем не лучше других! Просто посмотри на себя, Эсмеральда. Ты никому не будешь нужна, если не последуешь чьим-то желаниям!       С каждым словом из уст Клопена гнев танцовщицы неумолимо рос, и, когда она сделала шаг назад, чтобы уйти, её рука сжалась в кулак. Труйльфу, ошеломлённый её решимостью, шагнул к ней, но Эсмеральда не остановилась.       — Не приближайся, ко мне, Клопен! Ты не знаешь ничего обо мне... — прошептала она с яростью и презрением. — Ты не получишь желаемого.       Явно не ожидая от неё такой реакции, мужчина замер. Эсмеральда, не в силах больше оставаться, развернулась и побежала в сторону собора не оглядываясь. Её шаги эхом отдавались в тишине, а в груди билось сердце, полное бурлящей злости и решимости. Клопен остался стоять на месте, не зная, что ему делать дальше.       Эсмеральда, убегая в собор, чувствовала, как тяжесть сказанного королём нищих всё ещё витала в воздухе. Ей хотелось верить, что она сделала правильный выбор. Фролло, как бы странно это ни звучало, теперь был её единственным союзником в этом жестокосердном мире.