Глава 10. Ярость колоколов

      Собор Парижской Богоматери казался ещё более величественным этим утром. Тусклый свет, словно живое существо, проникал в каждый уголок, заставляя тени на каменных стенах раствориться. Витражи, потускневшие от времени, не могли полностью скрыть свет восходящего солнца, который едва различимыми отблесками превращался в радужные полосы на полу, танцующие вместе с лёгким ветерком.              Лестница, ведущая на верхние этажи, где находился кабинет архидиакона, была узкой и крутой, как сама история. Каменные ступени, сотканные из вековой тяжести, вели вверх, но в их тени можно было почувствовать дыхание чего-то неведомого. Слабый солнечный свет падал на эти ступени, от которых тянулись длинные изломанные тени и которые, казалось бы, шевелились и плелись по следам тех, кто ступал по ним.              Эсмеральда спускалась по лестнице. Её белое платье, простое без излишних украшений, едва касалось камня под ногами. Ткань, казавшаяся почти прозрачной в этом свете, подчёркивала стройную фигуру, а глаза танцовщицы, тёмные, как сама ночь, не выдавали ни малейшего волнения. В этом непримечательном одеянии она была по-настоящему загадочной, а всё её природное очарование играло ещё ярче на фоне готической строгости собора.              И вот, она вдруг оказалась перед ним. Феб стоял, опираясь на балюстраду, и лишь когда он заметил её, сердце на мгновение замерло. На лице его мелькнуло удивление, словно в этот момент мир перестал существовать, а на его месте осталась только она.       — Эсмеральда, — его голос был тихим, почти робким, как если бы он боялся нарушить магию момента, — ты… здесь? Что ты здесь делаешь?       Она замедлила шаг и остановилась на ступеньке выше, чем стоял француз. Их взгляды встретились, и мгновение растянулось в вечность. Сердце Эсмеральды билось тревожно. Перед ней — тот же мужчина, тот же капитан, который когда-то был для неё опасностью, а после стал и спасением.              — Я… — Она задержала дыхание, не сразу решаясь продолжить. — Я здесь по делу. Архидиакон попросил меня, и я решила остаться. Временно.              Феб, заметив её замешательство, слегка прищурился. Интуиция подсказывала ему, что здесь скрыто что-то большее.              — По делу, говоришь? — повторил он с искренним недоверием. — Ты, цыганка, так любящая свободу и волю, сама пришла к архидиакону… по делу? Что же это за дело такое, позволь спросить?              — Я здесь не по его воле, если ты намекаешь на это, — отрезала Эсмеральда. — Это мой и только мой выбор.              Феб шагнул ближе, и его взгляд стал более внимательным.       — Твой выбор? — Уголки его губ приподнялись в лёгкой насмешке, но что-то в голосе выдавало неслабый интерес в её ответе. — Ты ведь понимаешь, что это всё выглядит максимально странно. Архидиакон, твоё нахождение в стенах этого места и его нездоровый интерес к тебе, который ты, прошу заметить начала поощрять. Зачем это тебе? Весь Париж уважает этого человека, и я как капитан стражи должен следить за тем, чтобы никакие «выборы» и «дела» не ставили под угрозу его власть.       Де Шатопер приблизился ещё на шаг, и их лица оказались совсем близко друг к другу. Вместо гнева или презрения, которые должна была бы чувствовать Эсмеральда, её грудь сдавило непонимание. Почему же она, несмотря на всё, не могла отвести взгляд от капитана? Почему присутствие Феба всё ещё вызывало у неё такое странное волнение и трепет?       — Так ты всё-таки скучал по мне? — вырвался сам собой тихий вопрос.              Феб не ответил сразу. Он коснулся руки Эсмеральды, мягко сжав запястье. В его глазах промелькнула искра, которую цыганка уже хорошо знала: это было не просто любопытство.       — Конечно, скучал, — его слова были тёплыми, тихими, быстро найдя отклик в душе Эсмеральды, — и именно поэтому я не могу понять, как ты так скоро позабыла обо мне, о том, что было между нами. Теперь ты здесь, и я вообще ничего не понимаю!              Наступившее молчание было тяжёлым. Феб не ждал ответа, но в этот момент его рука, которой он ещё недавно держал её за запястье, теперь крепко прижала девушку к стене. Эсмеральда не успела ничего сказать, как мужчина наклонился к ней и поцеловал её. Это был не просто поцелуй, а жаркий, неистовый, всепоглощающий вихрь. Эсмеральда замерла, не сразу ответив, но спустя мгновение её тело, как и сердце, сдалось. Она ответила, её губы в ответ разомкнулись, а ладони оказались на широких плечах.       Тело танцовщицы дрожало от горячих настойчивых поцелуев, и каждым из них капитан словно пытался доказать, что им двоим это было необходимо. Феб не отступал, его поцелуи становились всё более требовательными. Он шептал ей в губы ласковые слова, как будто они были заветом, как будто это утро и эти моменты были обещанием того, что происходящее никто из них уже никогда не забудет.              Эсмеральда сдалась, её разум и тело растворились в страстном поцелуе. Её чувства взрывались внутри, она уже не помнила, что было до всего этого: сейчас была только она, Феб и тот пылающий жар, что охватил их обоих. Пара была поглощена друг другом, забыв обо всём, что их окружало. Всё, что существовало в тот момент — только их губы, их тела и их сердца, бешено стучащие в груди.              Воздух вокруг стал горячим и вязким от страсти, а в душах Эсмеральды и Феба бушевал ураган желаний. Танцовщица почувствовала, как его руки скользили по её бедрам, приподнимая платье, как телом он прижимался к ней. Капитан ощущал тепло стройного тела, дыхание Эсмеральды и с каждым мгновением становился всё нетерпеливее. Поцелуи капитана были напористыми, требовательными, и цыганка в свою очередь отвечала ему, открываясь и поддаваясь этому натиску. Чем сильнее она прижималась к Фебу, тем больше ощущала его желание, тем сильнее её собственное тело отзывалось на эти ласки.       Поцелуи становились всё более горячими; огненные, как пламя, они поглощали всё вокруг. Феб чувствовал, как руки Эсмеральды обвили его шею, как мягкие губы не противились ему, но во всём этом улавливалось некое колебание, будто она всё ещё не была готова полностью отдаться моменту. Он не мог остановиться. В груди разгорался пожар, Феб продолжал целовать цыганку и с каждым поцелуем делать это всё более жадно, всё больше ощущая её терпкий аромат и насыщенный вкус, как если бы сама Эсмеральда была его воздухом. Когда губы танцовщицы всё же открылись для него, в то же мгновение Феб почувствовал, как её тело сдалось и она, наконец, растворилась в нём, отдаваясь этому страстному порыву.              И только в этот момент, когда всё вокруг исчезло, когда их души и тела слились в единое целое, раздался громкий кашель, резкий, как удар молнии, который заставил их оторваться друг от друга, словно невидимая сила. Фролло стоял выше на лестнице. Его лицо было спокойно, как и всегда, но в глазах горел огонь осуждения. Он посмотрел на Феба с такой холодной ненавистью, что тот на мгновение потерял дар речи.              — Капитан, — проговорил архидиакон голосом, который звучал ударом колокола в пустом соборе, — Ваши манеры оставляют желать лучшего.              Феб застыл в замешательстве. Его лицо покраснело, и он хотел было оправдаться, но слова застревали в горле.              — Ваша Светлость, я… — начал де Шатопер, но ему не дали закончить:              — Не надо, капитан. — Фролло уже шёл вниз по лестнице, его тень будто давила на Феба. — Мне не интересны Ваши оправдания. Вы ведь приходили сюда по делу государственной важности, не так ли? Вопросы безопасности города, поиск предателей… О, и вы ведь помните о своей свадьбе с госпожой Флёр-де-Лис?              Эти слова звучали, как удары тяжёлого молота по наковальне, каждый из которых с болью бил по сердцу Эсмеральды. Её лицо побледнело, а на глаза навернулись слёзы, которые она сдерживала, но не дать им появиться вообще не могла. Она чувствовала, как тело сжалось в один тугой комок боли. Слова Фролло тяжёлым камнем придавили грудь, заставляя сердце биться так сильно, что, казалось, оно вот-вот разорвёт её.       Клод игнорировал Эсмеральду, полностью сосредоточив внимание на Фебе. Его лицо не выражало ни жалости, ни понимания, только холодную ярость, которую де Шатопер чувствовал, но не мог понять до конца.              — Так что прошу, капитан, — продолжал Фролло с ледяным спокойствием, — не забывайте, кто Вы и чем обязаны. Думаю, Вам стоит вернуться к делам государственной важности и свадьбе, ведь женитьба — событие важное, а вот всё остальное… — Он бросил мимолётный взгляд на Эсмеральду, словно не придавал её присутствию значения.              Феб замолк. У него в глазах потемнело, а мысли стали путаться. Он понимал, что не может ничего сказать, не может оправдаться перед Фролло, а главное — перед собой. Он взглянул на танцовщицу и в её глазах увидел боль, которую и сам не знал, как причинил. В этот момент де Шатоперу резко стало тяжело дышать. Фролло холодно кивнул, этим коротким движением закрыв тему.              — Пойдёмте, капитан. — Архидиакон, не взглянув на Эсмеральду, повернулся, чтобы подняться по лестнице. — У нас есть важные дела, о которых нужно позаботиться.       Феб замер ещё на мгновение, но в конечном итоге последовал за Фролло, не смея взглянуть на цыганку. Его шаги звучали тяжело, как шаги человека, потерявшего что-то важное.       Когда они скрылись за дверью кабинета, Эсмеральда осталась одна на лестнице. Тень от витражей падала ей на лицо, подчеркивая заблестевшие слёзы, которые теперь свободно катились по щекам. Она опустила голову, её тело дрожало. Теперь весь собор казался ей теперь холодным пустым, словно весь мир исчез, оставив после себя только боль и чувство безысходности.

***

      Утро выдалось солнечным, и в воздухе чувствовался аромат свежих цветов. В просторной комнате Флёр-де-Лис, где на полках стояли бесчисленные ряды книг, а мебель была отделана в духе последних веяний моды, собрались несколько девушек. Смех, шелест платьев, тихий суетливый шум от крепящихся кружев и оживлённых разговоров — всё это создавало такую утончённую атмосферу, будто все присутствующие только что сошли с картин известных художников.              — А что, если позвать поэта? — предложила одна из подруг, приподнявшись с дивана и нарочно напустив на себя задумчивый вид. — Того, что всегда читает свои стихи на площади.              — Поэт? — Флёр рассмеялась. — Ты о Пьере Гренгуаре? Он действительно носится туда-сюда, как ветреная птица, но почему бы и нет? Дамы, нам ведь явно не хватает немного вдохновения.       При слове «вдохновение» зазвучавшем в воздухе, остальные девушки сразу принялись обсуждать стихотворения и необычные уличные образы. Вскоре одна из них поспешила спуститься вниз и, перегнувшись через перила парадного балкона, позвала Гренгуара, который неспешно прогуливался внизу.              Вскоре поэт очутился в комнате. Он был подобен живому воплощению своей поэзии. Его глаза были полны загадок и страстей, волосы казались немного растрёпанными, а белая рубашка развевалась на ветру. Гренгуар приветливо наклонился, с улыбкой встав в центр комнаты.              — Дамы, рад познакомиться, — мягким и мелодичным, как аккорд на лютне, голосом произнёс он.              Женщины с восторгом принялись слушать стихотворения. Пьер декламировал с такой страстью, что не только каждый звук и каждое слов слово, но и душевные переживания оживали наяву. Де Гонделорье сидела в любимом кресле, подчеркивая своё достоинство и аристократическую утончённость, но взгляд не могла оторвать от поэта. Он, словно не замечая других дам, продолжал читать, всё время обращая внимание на неё, как если бы мир существовал только вокруг Флёр-де-Лис, словно стихи были обращены только к ней.       Юная аристократка не могла это не заметить. Поэт — не один из тех, кто просто так бродит по званым приёмам, скрывая свои мысли. Он понимал её взгляд, настроение, будто считывал душу. И эта способность привлекала: Флёр-де-Лис чувствовала, как в груди что-то начинало сжиматься. Слишком странно и неожиданно.       Гренгуар, как и большинство поэтов, был больше поглощён собой и своей поэзией, но чем дольше он читал, тем чаще его взгляд останавливался на Флёр-де-Лис. И вот, в какой-то момент они, наконец, посмотрели друг другу в глаза. Секунда. Мгновение. Всё длилось достаточно долго, чтобы благородная почувствовала нечто новое, нежданное и тревожное.               Читая эти строки, — продолжал Гренгуар в ответ на её взгляд, — я думаю, что люди не должны забывать о важности не только жить, но и чувствовать. Чувства же в моём скромном видении — это сила, порой способная разрушить целые миры.              Её взгляд невольно захватила фигура поэта. Флёр-де-Лис понимала, что она — не единственная, кого Гренгуар сумел очаровать своими стихами, но что-то в его исполнении заставляло забывать о мире вокруг. Это было так неожиданно: не просто привлечение внимания, а что-то гораздо более глубокое.              Флёр-де-Лис опустила глаза, заметив, как остальные дамы обсуждали стихотворение, будто и не слышали самую важную часть между ней и поэтом. Гренгуар, не отрывая взгляда, продолжал, но уже гораздо более проникновенно:       — Иногда кажется, что слова могут показать, какова на самом деле наша душа. А иногда они раскрывают самые сокровенные тайны.              — Но, дорогой поэт, — вмешалась одна из дам с легкой улыбкой, — Вы, наверное, не знаете, что в нашем городе есть такие вещи, которые действительно способны разрушить человека. Местные слухи об архидиаконе, например…              Пьер едва заметно усмехнулся и поднял брови, но взгляд его вновь обратился к де Гонделорье, и это не осталось незамеченным.              — Люди говорят многое, но разве слова могут хоть немного затмить чувства? — сказал юноша, и его глаза блеснули, когда он и Флёр-де-Лис вновь встретились взглядами. — А ведь я уверен, что иногда именно наши речи становятся тем, что не может заменить ни одно действие.              Флёр-де-Лис едва-едва улыбнулась. Их взгляды уже были не просто обменом мыслями, а настоящим диалогом. На некоторое время она даже забыла о своём будущем браке, о том, что ждало её впереди. В этот момент Флёр-де-Лис была простой девушкой, сидящей в окружении стихов, света и, возможно, опасности, что таилась в этом поэте.

***

      Сумерки сгущались над собором Парижской Богоматери, и в тени его величественных сводов Квазимодо, скрючившись, медленно вошёл в кабинет Фролло. Тусклый свет горящих свечей отражался на его деформированном лице, когда он заговорил:              — Отец… — его голос был низким и напряжённым. — Она… она здесь, и это невыносимо. Цыганка оскверняет стены собора. Её присутствие… Она — проклятие. Неужели Вы не видите? Я прошу Вас… Попросите её уйти. Я не могу больше молчать…              Фролло молчал, сидя в глубоком кресле и почти теряясь во мраке своего кабинета. Он слушал с выражением, скрытым за стеной невозмутимости. Священник не перебивал, давая Квазимодо возможность полностью высказаться, но его молчание было не столько вежливостью, сколько терпением, которое уже близилось к своему пределу.              Когда Квазимодо закончил, Фролло медленно поднялся. Его лицо оставалось в тени, но его голос был полон скрытой угрозы:       — Осмеливаешься говорить такие вещи? Ты? Уродливое ничтожество, что я вытащил из грязи! Ты смеешь указывать мне, архидиакону, что её нужно прогнать? Цыганку? Да кто ты такой, чтобы учить меня, что делать с тем, кто для меня важен?! — Фролло подошёл ближе. Его голос становился всё громче, и в нём звучала не только ярость, но и полное презрение. — Животное, для которого место лишь в тени собора, недостойное даже подойти к ней, ошибка природы. Ты говоришь о ней, как о пороке, когда ты сам — воплощение всего, что проклято в этом мире! Она не оскверняет святыни! Их оскверняешь ты! — С каждым произнесённым словом гнев архидиакона становился всё нестерпимее. Он схватил Квазимодо за грудки и встряхнул, как куклу в руках. Губы Фролло дрожали от ярости. — Она оскверняет это святое место? Так вот, если кто и достоин того, чтобы быть изгнанным отсюда, так это ты, жалкий ублюдок. Оскверняя не только собор, но и всё, что в нём есть, именно ты — позор этих стен! Я вышвырну тебя отсюда, если ты хоть раз снова осмелишься завести о ней разговор!       Фролло оттолкнул Квазимодо в сторону. Тело горбуна с грохотом приземлилось на пол, но он не стал вставать. Его плечи были поджаты от унижения, а руки дрожали. Звонарь не решался взглянуть на архидиакона, не смел даже поднять головы, ведь даже в своих мыслях понимал, что был уязвлён. Слова покровителя эхом отзывались в мыслях, причиняя боль и оставляя после себя мучительное отчаяние.       — Ты не имеешь права вмешиваться в мои дела, жалкое ты существо. Если хоть раз осмелишься снова говорить о ней в таком тоне, то обнаружишь себя изгнанным не только из собора, но и из всего этого мира! — выкрикнул Фролло голосом, исполненным ярости, что достигла своего пика.              Тело Квазимодо содрогнулось от страха, а грудь будто зажали в тисках. Архидиакон был для него всем, но в этот момент это «всё» обернулось его проклятием.              Фролло, заметив свою победу, с хищной жестокостью отвернулся и спокойно, почти с презрением произнёс:       — Убирайся.              Квазимодо не осмелился возразить. Вся его сущность опустилась в бездну страха и унижения. Он выбежал из кабинета, не в силах выдержать этого давления.              Вскоре звонарь покинул собор не оглядываясь. Его шаги ещё какое-то время эхом разносились в пустых коридорах, пока и вовсе не исчезли.

***

      Квазимодо брёл по тёмным, неосвещённым улицам Парижа, чувствуя на себе взгляды ночных прохожих. Мир за пределами собора был другим, чуждым и враждебным. Горбун знал, что люди его боялись, но это не избавляло его страха. Ветер тянул за собою тёмные одежды, а холод пронизывал каждую клеточку тела. Он двигался без цели, шаг за шагом погружаясь в тёмные уголки города, где пьянчуги кричали и смеялись, а запах грязи и алкоголя забирался через нос в лёгкие.       Тело Квазимодо, переполненное гневом, сжалось, когда кто-то в темноте резко толкнул его. Хриплым голосом какая-то женщина, не понимавшая, что не так с этим уродцем, орала что-то угрожающее вслед, но Квазимодо лишь продолжил идти. Он не знал, что делать, как вести себя в этом мире. Не знал, как дышать вне того места, где всегда чувствовал защищенность. Собор был его домом, и сейчас, в этой бездне отчаяния, горбун ощущал лишь горькую утрату.       Вдруг среди этого хаоса возник Гренгуар. Его фигура, уверенная и спокойная, вынырнула из тени, и поэт моментально заметил Квазимодо.       — Эй, Квазимодо! — Пьер шагнул к нему, и лицо его осветило тусклым огнём пары уличных факелов. На мгновение он замолчал, приглядевшись к лицу звонаря. — Да, точно, это ты. Слушай, не похоже, что ты вышел прогуляться перед сном.       Квазимодо хотел отвернуться, но поэт подошёл ближе, слегка ухмыляясь, и положил руку на его плечо.       — Что тут делаешь, если не секрет? — поинтересовался Пьер, притянув Квазимодо к себе. — У меня есть хорошее вино, а по твоей бедной морде видно, что ты нуждаешься в нём и, как я понял, не только в нём. Так что давай, пойдём со мной, выпьем за мой счёт.       Поэт был слегка пьян, но его слова лучились уверенностью, и Квазимодо почувствовал, как напряжённые мышцы понемногу начали расслабляться. Хоть это и было непривычно, но желание хотя бы на мгновение забыть о гневе и боли было сильнее его, и звонарь молча последовал за Гренгуаром.       В какой-то момент они оказались в уютном, но тёмном помещении: это был трактир. Пьер с самодовольным видом заказал бутылку вина и налил два бокала, передав один своему спутнику и внимательно наблюдая за ним.       — Ну, я догадываюсь, что не так-то уж у тебя всё радостно, — проговорил поэт, подняв бокал. — Видать, сильно переживаешь, и сдаётся мне, что это как-то связано с нашим архидиаконом. Если расскажешь мне, что случилось, я тебе помогу. Ты ведь не такой, как все, не такой как остальные, кто по этой улице шатается. Это видно невооружённым взглядом, однако также и может стать твоим преимуществом.       Гренгуар смотрел прямо в глаза горбуну, а в его голове уже зарождался хитрый план. Он понял, что Квазимодо — человек не только особенный, но и такой, которого они с Клопеном как раз и искали. Этот парнишка был не таким, как все, и если бы согласился на авантюру, то смог бы стать тем самым союзником, о котором мечтал король нищих. Пьер заметил взгляд Квазимодо, как тот снова потерялся в своих мыслях, и понял, что пришёл момент для решающего шага.       — Слушай, мне кажется, ты можешь стать очень полезным человеком. Не всем под силу то, что способен сделать ты. Есть те, кто тебя не понимает, но есть и те, кто сможет направить твою ярость и боль в нужное русло. Подумай, что случится, если ты сможешь изменить ход этой истории?