Глава 11. Ты моя, Эсмеральда

      Двор Чудес, как и его обитатели, был искажён временем и бедностью. Между обрушившихся домов и обугленных обломков замерли души тех, кто когда-то жил здесь. Квазимодо стоял среди этих развалин, словно потерянный в пустом, бездушном мире. Каждый его шаг отдавался эхом в пустоте, а запах гниющей плоти и сыреющих стен проникал в лёгкие.       Не будь Квазимодо в этом месте один, он, наверное, почувствовал бы страх. Сейчас, однако, было что-то другое. Страх присутствовал, конечно, но это был не тот ледяной ужас, который он испытывал при гневных речах Фролло или когда скрывался в соборе. Тут присутствовало что-то более… тёмное. Что-то чуждое и зловещее, но всё же чуть более понятное. Этот мир жесток, но реален. Он не был гнездом лжи, как тот, в котором горбун жил все эти годы.       Гренгуар, чья фигура мимолётно терялась в ночной тени, шёл рядом. Квазимодо больше не ощущал его присутствие: он был слишком поглощён этим местом. Грязные, пыльные лица людей, которые прятались в темных уголках, напоминали тени, зловещие силуэты, не заслуживающие ни жалости, ни сожаления. Всё вокруг было жалким и бедным, но… живым.       — Здесь тебе будет неуютно, — сказал Гренгуар с улыбкой, которая больше напоминала кривую ухмылку. — Двор Чудес… Он живёт по своим законам. Но ничего, парень, привыкнешь.       Квазимодо ничего не ответил, поглощённый окружающей разрухой, в которой, казалось, ничто, кроме мести, не было ценным.       — Мы с тобой точно не выйдем сухими из воды, — продолжил поэт, и молчание Квазимодо не останавливало его. — Но только теперь ты, кажется, встал на истинный путь. На путь мести.       Вдруг из тёмного угла в сторону Квазимодо вышла фигура, и это был тот самый человек, о котором говорил Гренгуар. Клопен. Высокий, с тёмными глазами, полными решимости, он смотрел на Квазимодо, изучая, как охотник, выбравший свою цель. Пьер остановился, обратившись к горбуну:       — Вот и он, — сказал он, подмигнув, — наш спаситель. Клопен, познакомься с нашим маленьким чудовищем, которое теперь, кажется, готово начать сражение.       Клопен подошёл к Квазимодо, небрежно вытягивая одну руку в сторону. Его взгляд был холодным, но в нем был интерес. И что-то ещё. Возможно, сомнение.       — Ну что? — Труйльфу не сдержал тихий смешок. — Ты и правда готов пойти против архидиакона?              Квазимодо посмотрел на короля нищих с лёгким недоумением, но в глазах его можно было увидеть едва сдерживаемую ярость. Юноша не ответил вслух, но взгляд горбуна был прямым и точным, словно дуло оружия, направленного прямо в сторону цели. Гренгуар усмехнулся, взглянув на лицо Клопена, после чего прокомментировал с циничной ухмылкой:       — Малец и правда очень зол, да? Мне нравится. Это поднимет ему цену, особенно если учесть, что Фролло пренебрёг им. Ну, ничего. Он тоже скоро поймёт, как сильно ошибся в своём решении.              Клопен снова посмотрел на Квазимодо, а его лицо вновь стало серьёзным.       — Ты хочешь отомстить? — сказал он, словно проверяя. — Хочешь отомстить за то, что тебя использовали? За то, что был игрушкой в руках Фролло? Ты готов поднять руку на того, кто всё это сотворил?              В глазах Квазимодо вспыхнул огонь. Он не мог больше скрывать свою ненависть. Клод Фролло. Тот человек, который и дал и отнял у него всё. Тот человек, который сдерживал его, делая никем в этом мире. Этот человек больше не был тем, кого Квазимодо когда-то называл Богом. Теперь он — его враг.       — Да, я готов, — произнёс юноша низким и тяжёлым, как камень, который он был готов бросить в лицо обидчику, голосом, — и ни за что не отступлю.       Клопен взглянул на Квазимодо, будто впервые увидел не просто зашуганного уродца, а человека с настоящей силой, и его взгляд стал холоднее.       — Думаешь, что всё будет так просто? Архидиакон будет бороться, — понизил голос король нищих. — Что ж, ты можешь остаться здесь. Я подумаю над тем, как вернее использовать твою злость.              Гренгуар подошёл ближе, наблюдая за их обменом взглядами. Клопен же снова повернулся к Квазимодо.              — В тебе есть что-то, — сказал он, прищурившись, — но пока не знаю, стоит ли нам доверять. Ты действительно ненавидишь этого святошу, да?       Квазимодо ответил мужчине взглядом, полным ярости.              — Он отнял у меня всё и растоптал мою преданность и любовь, — голос дрожал от боли, которую он скрывал. — Я ненавижу Клода Фролло и сделаю всё, чтобы он это почувствовал на своей шкуре.              Клопен с усмешкой наклонил голову.       — Хорошо. Мы будем с тобой, но если ты не готов ко всему этому, то лучше просто уйди.              Пьер снова подмигнул Квазимодо. Горбун даже и не думал уходить.              — Это будет интере-есно, — протянул поэт. — Мне очень нравится быть свидетелем того, как люди начинают понимать, что значит быть живым. Особенно в такие моменты.              Клопен стоял рядом, все ещё изучая его. Наконец он кивнул, как бы соглашаясь с выбором Гренгуара.              — В нём есть огонь, — сказал Труйльфу. — Я верю, что он готов. Давайте же начинать.

***

      В комнате было тепло, пахло розовой водой и пергаментом. Флёр-де-Лис сидела за небольшим столиком у окна, ловя последние лучи солнца, что скользили по бумаге. Кончиком пера она задумчиво коснулась губ, перечитывая написанное. Слова сплетались в нежную мелодичную строчку, вдохновлённую стихами поэта, чьё имя ещё недавно звучало на приёме. Она склонилась над листом, выводя на пергаменте последние буквы, когда отворилась дверь. В комнату вошёл Феб.       — Ах, мой доблестный воин вернулся с поля брани, — не поднимая головы, проговорила Флёр-де-Лис, но в голосе её слышалась лёгкая насмешка.       Феб усмехнулся, смахнув с перчатки невидимую пыль.       — Полем брани ты называешь таверну у моста? Тогда да, это была славная битва.              Де Гонделорье покачала головой и, наконец, подняла взгляд.       — Вот ты смеёшься, а ведь слова тоже своего рода оружие.       — Неужели? — Феб лениво приблизился, заглядывая через её плечо. — И чем ты так увлечена?       Флёр-де-Лис на мгновение замерла, потом, словно глубоко внутри приняв какое-то решение, протянула ему лист.              — Стихи, — сказала она, чуть приподняв подбородок, будто вызывая на поединок.       Феб принял бумагу, прищурившись, пробежал глазами строчки.              — «Голубиный шёпот над сонной Сеной…» — прочитал француз вслух, и уголки его губ дрогнули. Он кашлянул, но сдержаться не смог: смешок сорвался сам собой, лёгкий, живой, беззлобный. — «Трепетный шелест ресниц у рассвета…» Ох, Флёр, это… Это прелестно!       Аристократка выпрямилась.              — Смеёшься?       — Да нет же! — сквозь улыбку ответил Феб, но глаза его всё ещё блестели. — Просто… голубиный шёпот? Разве голуби шепчутся? Скорее уж, курлычут, как проклятые.              Флёр-де-Лис выхватила у него лист, её щеки вспыхнули румянцем.       — Ничего ты не понимаешь!              С сухим треском бумага в её пальцах начала превращаться в клочки, которые упали на пол, как осенние листья. Феб удивлённо поднял брови, и Флёр поджала губы. Он смеётся. Он смеётся над её чувствами, над её словами!              — Прости, я не хотел тебя обидеть. — Де Шатопер поднял руки в примирительном жесте. — Просто каждому своё, понимаешь? Поэты сочиняют стихи, военные воюют, танцовщицы танцуют… — сказал он это небрежно, даже не заметив, как глаза Флёр-де-Лис вспыхнули от негодования.              — Танцовщица? — в её голосе зазвучала резкость. — Это ты про неё?!              Феб моргнул.       — Про кого?       — Не делай вид, что не понимаешь! — Флёр сжала кулаки. — Ты говоришь о той цыганке?              Мужчина нахмурился.       — Флёр, ты снова накручиваешь себя.       — Ах, я накручиваю?! — с дрожью в голосе проговорила благородная. — А может, я просто замечаю очевидное? Стоит заговорить о чувствах, как ты тут же вспоминаешь про танцы!              Феб вздохнул, потер переносицу.              — Да что с тобой? Я просто привёл пример.              — Конечно! Ведь это так удобно, правда? — Флёр-де-Лис подошла ближе, глядя ему прямо в глаза. — Сказать одно слово… одно слово, и вдруг всё становится ясным!       Де Гонделорье развернулась, резко взмахнув юбкой. Феб смотрел ей вслед, стиснув зубы.              — Чёрт возьми, Флёр…

***

      Крышу собора Парижской Богоматери окутал холодный свет заходящего за горизонт солнца, которое освещало город багрово-пурпурными оттенками, словно сама природа предчувствовала, что вот-вот произойдёт нечто судьбоносное. Ветер носился по крыше, но не мог затмить напряжение, которое витало в воздухе, когда Фролло ступил на каменную плитку.       Клод искал Эсмеральду. Священник знал, где она может быть, и когда его взгляд нашёл свою цель у края крыши, смотрящую вдаль, он почувствовал, как сердце сжалось. В жестах её было что-то хрупкое и потерянное. Цыганка старательно вытирала бегущие по щекам слёзы, но никак не могла скрыть свою боль.              Эсмеральда подняла голову и, заметив приближение архидиакона, мгновенно попыталась взять себя в руки, но дрожащие пальцы и покрасневшие от слёз глаза выдавали её с головой.              Всё девичье лицо омрачила невыразимая печаль, и это не было просто грустью: это было болью, которую Клод почти физически мог ощутить. Несмотря на очевидные слёзы, Эсмеральда пыталась что-то скрыть. Даже сейчас, на этой крыше под этим разрушительным закатом, она всё ещё хотела оставаться гордой и независимой.       — Итак, ты здесь.              Слова прозвучали тише, чем того хотел Фролло. Он не был уверен, что чувствовал сейчас, но внутренний диссонанс нарастал с каждой секундой. Эсмеральда быстро вытерла слёзы, её губы дрожали, но она подняла глаза. На мгновение её взгляд встретился с его, и в её глазах было что-то… горькое. Она пыталась скрыть это, но уже было поздно.       — Я думала, Вы не заметите моего отсутствия.              Её голос дрожал, как испуганный зверёк, но она не желала показать свою слабость. Фролло шагнул к танцовщице, и в его глазах притаилась тень того, что он не хотел бы признать. Клод не мог позволить себе быть мягким. Он должен был быть непоколебимым и жёстким, но, несмотря на всё то, что пытался контролировать, видел её, потерянную, уязвимую, слишком красивую в своей беспомощности.       — Я всегда замечаю твоё отсутствие, Эсмеральда. Ты не должна страдать, уж точно не из-за капитана, — отозвался архидиакон холодно, почти жестоко, но взгляд его был мягок. — Думаешь, сердце капитана будет твоим? Этот человек недостоин тебя, а ты и не видишь, как он играет с тобой. Всё, что тебе останется — пепел и горечь поражения.       Эсмеральда поджала губы, чувствуя, как чужие слова вскрывали едва зажившие раны, но не отступала. Её взгляд стал твёрдым, хотя внутри всё было разбито.              — Почему ты всегда так говоришь? — с вызовом спросила она, хотя в голосе сквозила не только боль, но и гнев. — Почему ты думаешь, что имеешь право говорить мне, что я должна чувствовать? Да кто ты такой?! Фролло замолчал. Его взгляд становился всё более настойчивым. Клод мог бы сказать многое, мог бы заявить, что только он действительно понимает Эсмеральду, что она никому больше не принадлежит, но молчал. Он видел, как её лицо исказилось от гнева, но при этом чувствовал странное удовольствие от того, что цыганка не осталась равнодушной. Она была живой. Живой для него.              Мужчина сделал шаг вперёд и ладонью коснулся щеки Эсмеральды. Это прикосновение было подобно столкновению льда и пламени: так интимно и грубо одновременно.       — Ты можешь попытаться выбрать его, но он уйдёт. Феб уйдёт, Эсмеральда. Он не может быть твоим. Если думаешь, что останешься с ним, то лишь в своих воспоминаниях, а потом и это забудется. Капитан женится через пару недель.              От этих слов Эсмеральда содрогнулась, но ничего не сказала. Она просто стояла и смотрела ему в глаза, где видела огонь, который не угасал, несмотря на всё, что священник говорил. Танцовщица чувствовала, как её душа разрывалась, но всё равно не могла отступить.              Фролло нежно провёл рукою по щеке Эсмеральды. Она не отстранилась, не пыталась уйти. В этот момент Фролло почувствовал, как внутри него что-то начало ломаться. Его тело отреагировало прежде, чем он осознал, что произошло: поцелуй был неосознанным, продиктованным необузданным желанием. Клод целовал её так, чтобы Эсмеральда выбросила из головы своего Феба. Он целовал её так, будто она была его единственной возможностью на спасение. В этот поцелуй была вложена не только вся страсть, но и жестокая, беспощадная сила обладать цыганкой.       Танцовщица замерла, не ожидая этого, но её тело не сопротивлялось. Клод целовал её с такой яростью, с таким желанием, что плясунье казалось, будто сердце замерло в груди, а затем, несмотря на всё, отозвалось согласием на этот горячий порыв и начало биться быстрее.       Губы Эсмеральды были сладки и горячи, и мужчина вкушал её, не давая ни малейшего шанса для ответа. Он целовал так, словно это был единственный способ удержать цыганку подле себя.       Когда они отстранились друг от друга, Эсмеральда стояла, тяжело дыша, а в тёмных глазах плескались противоречивые эмоции. В её душе что-то изменилось, и Клод видел это. Несмотря на холодную, жёсткую маску на своём лице, он знал: Эсмеральда — больше не та, кем была раньше.       — Ты моя, Эсмеральда, — произнёс он хрипло и сдавленно, — и только моя. Я буду твоим спасением. Помни, что только я могу любить тебя так, как ты этого заслуживаешь.              Эсмеральда не могла ответить и просто смотрела на священника. Её дыхание оставалось сбивчивым, а в глазах промелькнула какая-то странная искра. Фролло знал, что этот едва различимый знак — предвестие того, что она не сможет сбежать от него. Эсмеральда уже никуда не уйдёт, и это — то, чего Клод хотел больше всего.