Глава 12. Разочарование

      Эсмеральда, блуждая по площади перед собором, ощущала, как её сердце болезненно бьётся в груди. Улицы, наполненные гомоном, яркими витринами лавок и шумными торговцами, казались чуждыми и беспокойными. Повседневная жизнь людей, их бесконечная суета казалась слишком далёкой и несущественной. Она чувствовала, что не принадлежит этому миру, что её мысли, такие чуждые и запутанные, похожи на нити, ускользающие далеко в тёмные уголки сознания.       Время, размытое, поглощённое этим нескончаемым потоком звуков и движений, тянулось, будто блуждало в непроглядном тумане. Всё вокруг — зыбкое, неясное, словно цыганка сама была частью этой неопределённости. Она не могла найти покоя. Сомнения и противоречивые чувства окутывали её плотным маревом.       Перед глазами всё ещё стоял тот поцелуй. Яркий, болезненный, как огонь, не дающий покоя, поцелуй Фролло, который открыл в ней нечто новое, нечто, что она не хотела бы осознавать. Нечто глубокое, тревожное и чуждое, но в то же время манящее. Эсмеральда не могла игнорировать его чувства. Да, ей нравился Феб. Он невероятно притягателен; его смех, слова, прикосновения — всё это казалось естественным, настоящим, но то, что случилось между ними, было не таким уж простым. Его уход, лёгкость, с которой де Шатопер оставил её, сказав лишь несколько холодных слов на прощание, оставил её в пустоте, в которой она теперь блуждала… Именно из-за неискренности Феба теперь Эсмеральда не могла избавиться от ощущения, что в его глазах она никогда бы не смогла отыскать того, что нашла во взгляде священника.       Клод Фролло… Его страсть, его горечь, его невыразимая боль — всё это было подобно огню, что не давал танцовщице покоя. Она думала о нём, и мысли перескакивали с одного чувства на другое, становясь всё более запутанными. Архидиакон для неё — загадка, та самая тёмная сторона, которую Эсмеральда не могла не заметить. Тёмные глаза, полные отчаяния и желания, были такими глубокими, такими требовательными… и в то же время пугали её.       Эсмеральда не могла избежать этих мыслей, не могла заставить себя игнорировать тот поцелуй, момент, когда её чувства слились в одно невыразимое переживание. Понять значимость этого мгновения представлялось делом трудным. Это не просто влечение. Это — что-то более глубокое, скрытое и опасное.       Цыганка решила вернуться в собор. Собор служил ей укрытием, твёрдой землёй под ногами. Когда душа Эсмеральды была разорвана на части, когда она не могла найти смысла в этом мире, её мысли пытались отыскать хоть какое-то успокоение в этом святом месте. В стенах собора её никто не осуждал, здесь она могла не только быть собой, но и возможно, найти ответы, которые искала уже долгое время.       Как только Эсмеральда достигла двери собора, ощущение безопасности накрыло её невидимой пелериной. Она ощущала, как её дыхание выравнивалось, а из груди начала постепенно исчезать тяжесть. Однако здесь же, на пороге собора, она неожиданно столкнулась с Флёр-де-Лис.       Аристократка вышла, из храма, поглаживая манжет на своём платье, с лёгкой улыбкой на губах, как будто случайно оказалась в этом месте. Холодные голубые глаза, как всегда, были полны загадочности и изысканной грации, но сейчас Эсмеральда почувствовала в её взгляде что-то более острое, словно она наблюдала за танцовщицей с интересом. Флёр-де-Лис безмолвствовала, но её присутствие в пространстве было более чем ощутимо.       Цыганка стояла на пороге собора, ясно ощущая, как сердце её сжалось, когда их с Флёр-де-Лис взгляды встретились. Даже в этом храме, который служил Эсмеральде укрытием, де Гонделорье чувствовала себя как дома, как если бы собор был её личным королевством.       — Ах, это же ты, точно. — В мягком голосе Флёр-де-Лис нем чувствовалась едва уловимая насмешка. — Не думала, что мы встретимся. Что тебя сюда привело, милая?       Эсмеральда молчала, не зная, что ответить. В голове было слишком много разных ощущений и тревог, и она всё не могла разложить мысли по полочкам. Флёр-де-Лис, не желая молчать в ожидании ответа, продолжила свой утончённый монолог:       — О, я знаю, кто ты, Эсмеральда. — Слова Флёр-де-Лис сочились лёгкой иронией. — Ты, конечно, была уверена, что я не в курсе твоей интрижки с моим женихом? Ах, как бы не так. Слышала я о твоих приключениях и победах Феба, о том, как он сражается и побеждает, и, говоря о победах, имею в виду не поле боя. Ну, ты девочка не глупая, думаю, уже поняла.       В груди у Эсмеральды что-то сжалось. Её лицо мгновенно стало более напряжённым, но она не могла выдать своих чувств. Всё сказанное Флёр-де-Лис — правда. Феб действительно не оставил её без внимания, и всё, о чём говорила де Гонделорье, было жгучей реальностью. Слова Флёр-де-Лис звучали в разуме холодным ветром, в котором таилось нечто большее, чем просто наблюдение.       — Ты знаешь, что я всё вижу. — Флёр-де-Лис подошла ближе, и тон её зазвучал увереннее. — Мне кажется, что твои отношения с ним — всего лишь несерьёзное увлечение. Да и ты, наверное, хочешь большего. Сколько ни пытайся это скрыть, я знаю, что ты испытываешь, оставаясь наедине со своим одиночеством, когда он уходит.       Эсмеральда хотела сказать что-то, но не могла. Вместо слов в голове крутились только обрывки воспоминаний о Фебе, его поцелуях и улыбке, и в какой-то момент она почувствовала, как её собственная уязвимость начала обнажаться перед Флёр-де-Лис. Тот же взгляд, полный наигранного сочувствия и насмешки, лишал Эсмеральду всякой защиты. Цыганка стояла перед ней, как на ладони, и чувствовала, что де Гонделорье прекрасно знает о её слабости.       — Тебе явно известно очевидное, Эсмеральда, — продолжала Флёр-де-Лис, и её голос звучал чуть тише, но так же остро. — Иногда то, что кажется нам самым лучшим, на самом деле является лишь временным удовольствием. Мы все здесь играем свои роли, но не стоит забывать, сколько боли можно испытать, когда игра закончится.       Эсмеральда подняла глаза, пытаясь скрыть свои чувства, но внутреннее напряжение только возрастало. Каждое слово Флёр-де-Лис проникало в сердце ядовитой стрелой.              И в этот момент, как по воле судьбы, вдали от собора замаячила фигура Феба, который выходил под руку с другой дамой, хоть и дамой-то её можно было назвать с натяжкой. На первый взгляд она — просто яркая фигура в толпе, но с каждым шагом, с каждым движением становилось всё яснее, кем эта незнакомка являлась. Лёгкая походка, яркое платье, громкий смех, вызывающий макияж — всё говорило о том, что она совсем не похожа ни на Эсмеральду, ни тем более на Флёр-де-Лис. А Феб… Он был так близок с ней… так страстно обнимал её…       Спутница капитана повисла у него на шее почти без стеснения, и француз не оттолкнул её. Напротив, его глаза были полны веселья и, возможно, даже какой-то радости от такого внимания. Феб смеялся, от этого его лицо становилось ещё более живым и привлекательным, но для Эсмеральды этот смех был подобен издёвке, которая тяжёлым камнем залегла в сердце.       Флёр-де-Лис, стоявшая рядом, следила за этой картиной с удивлением. Она ведь знала своего жениха, знала его стремления и пустоту в словах, но теперь… Разум пытался успокоить раздражение. Она прикусила губу, наблюдая, как Феб, смеясь, целовал свою новую спутницу в уголок губ. Появление новой переменной в его поведении стало для Флёр-де-Лис большим ударом, чувства от которого трудно было скрыть. Эсмеральда же, видя эти мимолетные лобызания, не могла не вспомнить лёгкость, с которой он ушёл после их поцелуя.       Де Гонделорье, словно почувствовав нахлынувшую волну боли, что пронзила их обеих, взглянула на Эсмеральду. Они молчали, но их взгляды, в которых угадывалась тень горечи, встретились. Они не ожидали, что Феб так легко разрушил надежды тех, с кем, как казалось, был близок. Каждое его действие по отношению к вызывающе ведущей себя девице теперь стало холодным напоминанием того, что капитан был слишком занят собой, чтобы обратить внимание на искренние чувства.       Эсмеральда была потрясена, и это давало Флёр-де-Лис какое-то странное ощущение победы, вот только горечь не исчезала. Феб обнял свою спутницу покрепче, и, смеясь, повёл к краю площади, так и не заметив танцовщицу и свою невесту.       Внутри Флёр-де-Лис что-то всколыхнулось, и она снова взглянула на Эсмеральду. Что-то в её выражении, что-то в том, как она реагировала на ситуацию, заставляло юную аристократку почувствовать острое желание показать свою независимость. Она не собиралась останавливаться. Флёр-де-Лис сделала бы то, что ей нужно, так же, как и другие женщины, что целеустремлённо следовали за своими желаниями.       Де Гонделорье медленно повернулась к Эсмеральде, а её голос был тихим, но проницательным:       — Как видишь, Эсмеральда, не стоит слишком уж полагаться на бравого капитана. Говорила ведь: мужчина с таким характером недостоин таких светлых чувств.       Благородная заметила, как на лице Эсмеральды отразилось что-то болезненное, ставшее очередным подтверждением того, что она сделала правильный выбор в своих действиях. Флёр-де-Лис ощущала какую-то власть, невидимую, но безжалостную, над этой ситуацией. Она сделала шаг назад, но не собиралась останавливаться. На самом деле, к следующему шагу уже всё было готово. Играть не только с Фебом, но и с этим миром, в котором де Гонделорье могла быть сильной, по своим правилам и получать то, что она хотела — приоритет.       Флёр-де-Лис ещё раз взглянула на удаляющийся силуэт Феба и незнакомки, затем повернулась и направилась в сторону улиц, с каждой секундой ощущая, как её шаги становятся всё увереннее, а в груди зарождается странное ощущение свободы.

***

      Клопен стоял в одном из тёмных забытых переулков в тени среди грязи. Повсюду — бедняки, воры, жалкие тени, бродившие по улицам, и разговоры, порой перераставшие в драки, которые иногда стихали, уступая место шёпоту. Это место — его царство, но сегодня здесь что-то изменилось. Здесь был кто-то, кто не пытался укрыться от окружающего мира, а наоборот, открывал ему своё нутро. Квазимодо в тёмной одежде стоял рядом с выражением лица, которое хоть и скрывалось под тяжёлым капюшоном, но не могло скрыть всю боль и нежность. Маленькие грязные огоньки, что едва светили в глухих углах, освещали их странную пару. Человек могущественный и человек сломленный.              Клопен молча поднял раскрытую ладонь, призывая всех к молчанию.       — Тишина, — сказал он коротко, и в его голосе было что-то властное.              Все вокруг притихли, и внимание переключилось на Труйльфу. Квазимодо же нервно теребил свой капюшон, но король нищих лишь кивнул ему, и этого для горбуна было достаточно. Мужчина начал говорить почти шёпотом, но слова были обёрнуты в такую боль и страсть, что слушатели, бедняки и воры, затаили дыхание.       — Клод Фролло… Он не просто архидиакон, он — не человек, — голос Квазимодо дрожал, но резал воздух своей искренностью. — Клод Фролло заставлял меня быть его рабом. Я был… ничем, просто инструментом, служащим его идеалам. Этот… этот монстр жесток с теми, кто слаб… Он жесток с теми, кто не может противиться его власти.       В глазах юноши отразилась такая боль, что несколько людей, стоявших в толпе, прищурились и переглянулись друг с другом. Клопен наблюдал за Квазимодо с гордостью и с теми знакомыми весёлыми искорками злости и хитрости в глазах.       — Ты говоришь правду. — Клопен, расправив плечи, обвёл взглядом всех присутствующих. — Клод Фролло не понимает, что значит быть свободным, что значит быть человеком. А здесь, в нашем Дворе Чудес, мы сами решаем, кто мы есть и каким путём идти.       Квазимодо снова начал говорить:       — Когда я был с ним, я был слеп. Слеп и не знал, что есть другие пути… — Каждое его слово тяжёлым валуном ложилось на души тех, кто слушал его. Это была правда, от которой невозможно было отвернуться. — Но теперь я вижу вас. Вижу этих людей. Я больше не хочу быть его рабом. Я хочу быть свободным.       Горбун замолчал, и, кажется, этот момент длился целую вечность. Люди молчали тоже; кто-то с улыбкой, кто-то с удивлением, но все понимали одно: сегодня Квазимодо стал одним из них. Клопен улыбнулся, подходя поближе к горбуну. Он кивнул ему и шепнул на ухо:       — Вот видишь? Теперь ты не просто тень архидиакона, ты — свет простого народа. У тебя тоже есть право на свободу и на счастье. Мы все имеем право быть счастливыми, понимаешь?       Квазимодо посмотрел на него с благодарностью, и в глазах его зажглась искра надежды. Он чувствовал, как с ним что-то происходило, как его душа менялась, как у него вдруг появилась возможность стать кем-то важным.       С каждым словом, с каждым взглядом, который обменивался с ним Клопен, Квазимодо ощущал, как его прежний мир разрушался и строился заново новый. Этот мир, мир свободы и равенства, где никто не посмеет указывать, кем ты должен быть и куда должен идти, нашёл свою точку отсчёта, начиная воплощаться в жизнь.