Часть 2

Солнечные лучи пробивались сквозь занавески, освещая квартиру, в которой Гермиона больше не могла находиться. Собранные в углу чемоданы ждали, пока их владелица уйдёт. Она ещё раз оглядела комнату, в которой прожила последние четыре года. Эта спальня была свидетелем всего — смеха, слёз, надежд, ссор. Но сейчас от этого ничего не осталось. Только тишина и пустота. Стук в дверь заставил её вздрогнуть. — Гермиона, — раздался приглушённый голос Рона. — Ты не можешь просто так уйти. Её пальцы сжали ручку чемодана, но она не двинулась с места. Она уже слышала это раньше. Каждый раз, когда они пытались поговорить, это заканчивалось одинаково — взаимными обвинениями и болью. Дверь приоткрылась, и Рон вошёл в комнату, его лицо было напряжённым. — Это всё равно ничего не изменит, — сказала она, стараясь сохранить спокойствие. — Мы оба знаем, что это конец. — Гермиона, ты опять просто сбегаешь, — его голос дрогнул. Она резко повернулась к нему, её взгляд был полон боли и злости. — Я? Сбегаю? — она сделала шаг к нему, сжимая кулаки. — Всё это время я пыталась держать наш брак на плаву, даже когда ты отказывался говорить со мной. Я дала тебе больше, чем ты заслуживал, Рон. — Больше… — его голос поднялся на октаву, и он горько усмехнулся. — Ты не дала мне ничего, Гермиона. Но я все равно любил тебя, а теперь из-за одного нюанса ты хочешь все разрушить. Её сердце дрогнуло, но она не позволила себе сломаться. Вместо этого она глубоко вдохнула. — Так это я, кто разрушает этот брак... Тебе нужна была та, кто могла бы угождать тебе. Я — не она. И никогда ей не была. Его лицо потемнело, и он сделал шаг к ней. — Может ты и права, — прошипел он. — Может, мне действительно стоило жениться на Лаванде. Она хотя бы знает, как быть женой. Её взгляд остался холодным, но внутри всё сжалось. Это были последние слова, которые он мог сказать. Она уже знала о его измене, но услышать это прямо было словно получить удар в сердце. Ну и кто же сомневался. Лаванда. Она подхватила свои вещи и направилась к выходу. — Совет да любовь, — бросила она через плечо. — Она-то точно заслуживает тебя. Рон что-то выкрикнул ей вслед, но она не обернулась пока спускалась по лестнице. Дверь с грохотом захлопнулась, отрезав даже отголоски его слов. Она стояла на лестничной площадке, держа чемодан, и впервые за долгое время чувствовала себя свободной. Боль была рядом, но это была боль, которая приносила свободу, а не цепи. Квартира, выделенная Министерством за её заслуги перед обществом, была крошечной, но Гермиона благодарила судьбу за то, что она вообще у неё есть. Маленькое помещение давно требовало ухода: слой пыли покрывал всё вокруг, на окнах висели поблёкшие шторы, а мебель выглядела так, будто её не трогали годами. Но это теперь была её территория. Её убежище. Сняв пальто, она медленно прошлась по комнатам, отмечая всё, что нужно привести в порядок. Заброшенность квартиры казалась символичной. Она чувствовала себя такой же: покрытой пылью старых обид, разочарований и слёз. Гермиона собрала волосы в пучок и закатала рукава, готовясь к уборке. У неё был весь день, чтобы привести это место в порядок. Это было начало. Начало новой жизни. Без Рона. Без прошлого. Только она сама и её будущее. Когда она вымыла последние следы пыли с пола, уже стемнело. Гермиона стояла у окна с чашкой чая, смотря на вечерние огни города. Впереди было много вопросов, но впервые за долгое время у неё появилось чувство, что ответы больше не зависят от кого-то ещё. Теперь всё было только в её руках. Документы на развод были готовы. Гермиона аккуратно складывала их в конверт, проверяя каждую страницу, чтобы не допустить ошибки. Её взгляд задержался на последнем листе — той самой строке, где стояла подпись. Она уже читала это заявление десятки раз, каждое слово, каждая буква были выбиты в её сознании, как заклинание. Но теперь всё, что оставалось, — это поставить точку. Её рука дрогнула, когда она взяла перо. Это было наваждение, на одно мучительное мгновение её охватила мысль, что, возможно, это ошибка. Возможно, ещё не всё потеряно. Возможно… Но эта мысль была мимолётной. Она глубоко вдохнула и, закрыв глаза, поставила подпись. Печать окончательности нависла над ней, оставляя горький привкус на губах. Когда конверт был запечатан и лежал на краю стола, Гермиона долго смотрела на него, словно в этом простом клочке бумаги содержался весь её брак, вся её жизнь с Роном. Она хотела почувствовать облегчение, но вместо этого была только странная, почти парализующая пустота. И всё же сова была отправлена в департамент по разводам. Гермиона разогрела себе чашку супа, но еда осталась нетронутой. Она поставила тарелку на кухонный стол, даже не притронувшись к пище перед ней. Что-то внутри неё не давало проглотить и кусочка. Поэтому вместо этого она взяла пульт и включила старый фильм. Это была одна из тех картин, которые они когда-то смотрели с Роном. Она выбрала его случайно, машинально, словно её пальцы знали больше, чем её разум. Чёрно-белый экран загорелся, и герои начали свою медленную, романтичную историю, но Гермиона не смотрела. Её взгляд застыл где-то рядом с телевизором, на маленькой царапине на стене, которая вряд ли что-то значила, но всё же цепляла её внимание. Боль оказалась коварной. Она не обрушилась на неё, как шторм. Она подкрадывалась медленно, растягиваясь внутри, словно густая субстанция, проникающая в каждую трещину её души. Былая решимость стерлась вместе с пылью на полках. Только Гермиона не плакала. Слёзы, казалось, иссякли за ночь, оставив после себя только пустоту. Она сидела на диване, обхватив себя руками, словно боялась, что, если разожмёт их, то разлетится на куски. Её дыхание было медленным, ровным, но каждый вдох напоминал о тяжести, которую она несла. Казалось, что даже воздух в комнате стал плотнее, как будто мир вокруг решил сдавить её своей невидимой хваткой. Единственным звуком был тихий, приглушённый голос актёров с экрана, но даже он не мог заглушить тишину, царящую внутри неё. Эта тишина была оглушающей. Она говорила громче, чем любые слова, заставляя её снова и снова возвращаться к тому моменту, когда она оставила ключи на столе и захлопнула дверь их с Роном дома. «Я всё сделала правильно», — убеждала себя Гермиона, повторяя эти слова снова и снова, как мантру. Но это не приносило желанного облегчения. Её разум понимал, что ей нужно было уйти, что это был единственный выход, но её сердце всё ещё несло груз воспоминаний. Позже она выключила фильм, даже не досмотрев. Пустая квартира казалась огромной и холодной, несмотря на её маленькие размеры. Гермиона стояла у окна, глядя на город, который жил своей жизнью, не зная о её страданиях. Машины проезжали по улицам, где-то вдалеке смеялись люди, и весь этот мир казался таким далеким. Она чувствовала себя чужой в этом мире, потерянной, словно её вырвали из одного контекста и забыли поместить в другой. Гермиона сжала чашку в руках, чувствуя, как тепло обжигает её пальцы. Это тепло было единственным, что напоминало ей, что она ещё жива. Она вздохнула, глядя на своё отражение в стекле. Оно смотрело на неё с той же усталостью, которую она чувствовала внутри. Но в этом отражении она увидела и что-то другое. Неважно, каким сложным и болезненным был путь, она должна была пройти его. Потому что где-то там, за этой болью, за этой пустотой, был свет. И этот свет принадлежал только ей. Она хотела в это верить, по крайней мере. Воскресное утро началось для Гермионы так же как и суббота: с чашкой остывшего чая, который она не допила, и пустой квартирой, которая всё ещё слабо напоминала уютный уголок. К полудню она уже знала, что вся магическая Англия обсуждает её развод. «Ежедневный Пророк» не подвёл, жирные заголовки кричали о разрыве брака двух героев войны. Имена Гермионы и Рона мелькали в каждом абзаце, а фотографии их счастливой свадьбы теперь сопровождались злобными намёками и спекуляциями. Скитер сделала своё дело мастерски, на каждой странице витали отголоски злорадства и любопытства, смешанные с фантазиями о причинах их разрыва. Гермиона с раздражением отложила газету на стол и с силой сжала виски. Она знала, что это произойдёт. Знала, что стоило ей подписать документы на развод, как этот факт станет достоянием общественности. Но даже готовясь к этому, она всё же наивно надеялась, что эта волна её обойдёт. — Надо было оставить её в банке, — пробормотала она себе под нос, вспоминая тот момент, когда пощадила Риту Скитер в её анимагической форме жука. Тогда она думала, что поступает правильно, гуманно. Теперь же ей хотелось вернуть тот момент, чтобы не дать языкастой даме ни единого шанса вырваться на свободу. Сова Поттеров едва успевала прилетать и улетать. Письма от Гарри и Джинни разрывались одно за другим, как будто её друзья сговорились штурмом взять её молчание. Но Гермиона не открыла ни одно из них. Ей не хотелось разговаривать. Она боялась реакции друзей: их жалости, гнева или, что хуже всего, сочувствия. Она знала Гарри и Джинни слишком хорошо, чтобы понимать, что любое их слово будет звучать разрушительно, как бы искренне они ни пытались её поддержать. Весь день она просто продолжала убираться, перемывать окна, вытаскивать старые шторы, что-то чистить и двигать. Её руки работали, но мысли вновь и вновь возвращались к тому, что теперь её жизнь выглядела как эта квартира: почти пустая, пыльная, требующая перестройки с нуля. В понедельник утром она проснулась с ясным пониманием, что её ждёт. В Министерстве она не могла оставаться в тени. Все взгляды будут прикованы к ней, каждый шёпот в коридоре будет касаться её имени. Она знала, как работает этот механизм, знала, что сплетни в магическом обществе распространяются быстрее, чем летучий порох по камину, но это не делало её менее уязвимой. Гермиона выбрала самый строгий костюм красного цвета, собрала волосы в аккуратный пучок и попыталась нацепить выражение лица, которое она обычно носила во время судебных заседаний. Её плечи были напряжены, но подбородок высоко поднят. Если она и падала, то только с гордо поднятой головой. Когда она вошла в Министерство, ей сразу стало не по себе. Как она и предполагала взгляды пронзали её со всех сторон, словно она была объектом выставки. Те, кто был достаточно наглым, откровенно разглядывали её, а те, кто пытался быть тактичным, краем глаза следили за каждым её движением. Шёпот, казалось, наполнил все коридоры, будто у них не было других тем для обсуждения, кроме её личной жизни. Гермиона уверенно шла к своему кабинету, стараясь не обращать внимания на толпу, но внутри всё кипело. Ей казалось, что каждое прикосновение воздуха, каждый взгляд оставляют следы. Она чувствовала себя грязной, как будто её мысли, её боль были выставлены на всеобщее обозрение. Когда она добралась до своего кабинета и закрыла дверь, на мгновение её захлестнуло облегчение. Но оно быстро сменилось желанием вырваться из этой ситуации. Она опустилась на стул и уткнулась руками в лицо. Её взгляд упал на стопку писем, оставленных на краю стола. Несколько из них от Гарри, одно — от миссис Уизли. Она не смогла себя заставить их открыть. Вместо этого Гермиона отодвинула их в сторону, чтобы они больше не мешали её виду. Она глубоко вздохнула, выпрямилась и взяла в руки отчёт. Работа всегда была её якорем, и сейчас это была её единственная возможность справиться с волной боли и сомнений, которые угрожали поглотить её. Гермиона сделала всё возможное, чтобы игнорировать общее внимание, притворяясь, что ничто из происходящего её не касается. Но где-то глубоко внутри ей хотелось только одного — исчезнуть. Она закрыла глаза на мгновение, снова повторяя себе: «Это всего лишь день. Ты справишься.» Гермиона провела за работой весь день, погрузившись в бесконечные отчёты и документы. Рутинные задачи действительно помогали. Каждая подписанная бумага, каждое принятое решение заставляли её думать о чём-то другом, не давая разуму блуждать по тёмным уголкам её мыслей. Она была почти уверена, что сможет завершить этот день без происшествий. Почти. Когда стрелки часов перевалили за шесть, она отложила перо и устало потерла виски. В кабинете царила тишина, за окном медленно садилось солнце, наполняя помещение тёплым оранжевым светом. Гермиона почувствовала странное облегчение — впервые за последние несколько дней она не думала о боли, о разочаровании, о прошлом. Но едва она позволила себе немного расслабиться, дверь её кабинета распахнулась. Рон влетел в кабинет Гермионы, его лицо было перекошено от злости. Он выглядел измотанным: галстук ослаблен, волосы растрёпаны, а в глазах — ярость, которую он, судя по всему, сдерживал весь день. — Чего ты пытаешься добиться, Гермиона?! — начал он, даже не поприветствовав. Гермиона подняла взгляд от документов, её спокойствие было обманчивым. Она уже ожидала этого разговора. — Рональд, что ты здесь делаешь? — холодно спросила она, отодвигая перо в сторону. — У меня рабочий день. — Не притворяйся, будто ты не знаешь, зачем я пришёл! — почти выкрикнул он, упираясь ладонями в стол. — «Причина развода — измена»! Ты серьёзно? Ты выставила меня посмешищем перед всей Англией. Гермиона напряглась, но сохранила спокойный тон: — Это не ложь. — Правды захотелось? А правду о том, что это ты первая разрушила наш брак, ты не хотела рассказать? — Рон выпрямился, запустив руку в свои растрёпанные волосы. — Ты хоть понимаешь, через что мне пришлось пройти? Все смотрят на меня, будто я последний подлец, будто я... — А разве это не так? — перебила она, в её голосе звенела ледяная отстранённость. Его лицо на мгновение дёрнулось, как будто она направила на него тысячу пощечин. Он замолчал, а потом резко развернулся, отходя к окну. — Ты могла просто оставить это, между нами, — продолжил он, чуть тише, но не менее яростно. — Но нет, тебе обязательно нужно было выставить всё на показ. Что ты хочешь этим доказать? Гермиона поднялась со стула, глядя на его широкую спину. Её голос был спокойным, но наполненным усталостью. — Я ничего не хочу доказать, Рон. Это просто факты. Ты изменил мне. Я не обязана скрывать это, чтобы тебе было легче смотреть людям в глаза. Он обернулся, в его глазах снова вспыхнула злость. Рон уставился на неё, словно не зная, что сказать. Его грудь тяжело вздымалась, а руки сжимались в кулаки. — То есть ты сначала разрушаешь наш брак, а потом ещё и строишь из себя святую? Она смотрела на него, её сердце стучало громко, но она не дала волнам боли и ярости поглотить её. — Возможно я и разрушила наш брак, но знаешь, Рон, есть небольшая разница, — наконец сказала она, её голос стал мягче, почти шёпотом. — Если я разрушила только наш брак, то ты разрушил конкретно меня. Ты мог уйти, но выбрал предательство. Рон замер. На мгновение его лицо потеряло ярость, сменившись чем-то более сложным: сожалением, болью, растерянностью. Но это длилось недолго. Он резко развернулся и направился к двери. — Я не собирался. Я любил тебя и всё еще люблю. Если бы мне всего хватало, такого бы не произошло, — сказал он, не оглядываясь, но делая паузу в своих движениях. — Любовь не делает то, что сделал ты, — твёрдо сказала она. Её голос был тихим, но в нём звучала непоколебимая решимость. И прежде чем Гермиона успела сказать что-то ещё, он ушёл, оставив дверь кабинета приоткрытой. Её взгляд задержался на этой двери. Она долго стояла на месте, чувствуя, как мир вокруг медленно гаснет. Но затем она выдохнула и вернулась к столу, взглядом пробегая по документам, которые ждали её внимания. Но она была не в состоянии вернуться к ним. Гермиона тихо усмехнулась, вспоминая слова Рона, но в этом звуке не было ни капли радости. Он всегда легко находил способ задеть её там, где было больнее всего. Ей сейчас нужно было что-то большее, что-то, что позволило бы ей вернуть себе контроль над жизнью. Она снова глубоко вздохнула и поднялась со стула. Взяв мантию, Гермиона вышла из кабинета, избегая глаз коллег. Она чувствовала, что каждая пара глаз следит за ней, каждая сплетница за её спиной с нетерпением ждёт новых подробностей. Но сейчас ей было всё равно. Спустившись на первый этаж Министерства, она направилась к выходу. Свежий воздух окутал её, как только она вышла на улицу. Лондон был шумным, как всегда, и в этом шуме она находила утешение. Толпа людей, которые даже не подозревали о её существовании, была удивительно успокаивающей. Она медленно шла по улице, не зная, куда идти. Но в этот момент ей нужно было лишь одно — двигаться вперёд, шаг за шагом, чтобы не позволить прошлому затянуть её в свой мрак. Когда она подошла ко входной двери квартиры, то услышала, как звуки доносились с другой стороны. Она осторожно прошептала пароль и вошла, подняв палочку в боевой готовности. Она чуть было не бросила заклинание в незваного гостя, но вовремя осеклась. — Черт возьми, Джиневра! Гермиона резко опустила палочку, её сердце всё ещё бешено колотилось. Она тяжело выдохнула, облокотившись на дверной косяк. — Ты хоть представляешь, как я испугалась? — выдавила она, чувствуя, как ноги слегка подкашиваются. — Что ты вообще здесь делаешь? Джинни, стоявшая посреди небольшой гостиной, с ярким выражением виноватости на лице, пожала плечами. Её волосы были небрежно собраны в хвост, а на руках покоился чайник. — Ты не выходила на связь, а дверь заклинаниями толком не защищена. Я решила проверить, всё ли в порядке, — начала она, быстро добавив: — И заодно сделать чай. Гермиона закатила глаза, пытаясь сдержать усталую улыбку. Она закрыла дверь, щёлкнув замком, и повесила мантию. — Джинни, я взрослый человек. И если мне нужен чай, я могу сделать его сама, — заметила она, проходя в комнату и расстегивая пиджак. — Это не обсуждается, — перебила Джинни, махнув рукой на диван. — Садись. Я разливаю. Гермиона покачала головой, но всё же послушно опустилась на край дивана. Её плечи сразу расслабились, и она поняла, как сильно устала. Джинни, как всегда, была как свежий ветер — буря, которая ворвалась в её жизнь, но почему-то сносила с собой только самое ненужное. — Ладно, признаюсь, это не только из-за чая, — заговорила Джинни, возвращаясь с двумя чашками. Её взгляд, обычно игривый, был серьёзным. — Гарри рассказал мне, что Рон приходил к тебе на работу. Гермиона поморщилась. Она потянулась за чашкой, чтобы чем-то занять руки. — Ну, конечно, он рассказал, — пробормотала она, делая глоток. — И что, вы с Гарри решили устроить для меня «интервенцию»? — Если ты об этом, то нет, — Джинни села рядом, сложив ноги под себя. — Но, если честно, я не могла сидеть сложа руки. Рон — мой брат, и я люблю его. Но сейчас я здесь не ради него, а ради своей подруги. Гермиона посмотрела на подругу. Вопрос был искренним, как и её взгляд. Но говорить об этом сейчас казалось почти невозможным. — Джинни, я... — начала она, но слова застряли в горле. Она опустила голову, крепче сжимая чашку. — Я не знаю, как я. Мне кажется, я просто... существую. Подруга тихо выдохнула и положила руку на плечо Гермионы. — Я знаю, что это непросто. Но я здесь, даже если ты захочешь просто помолчать. Гермиона кивнула, глядя в чашку. Она знала, что Джинни говорит искренне. И, возможно, впервые за последние дни она почувствовала себя не совсем одинокой. Гермиона держалась до последнего. Они сидели рядом на диване, молча потягивая чай. Казалось, тишина между ними была плотной, почти осязаемой, но она не давила, напротив, казалась чем-то утешительным. Джинни не пыталась нарушить это хрупкое равновесие, позволяя разбитой девушке самой выбрать момент для разговора. Но стоило Джинни подсесть ближе и заключить её в лёгкие, ненавязчивые объятия, как всё рухнуло. Гермиона почувствовала, как внутри неё будто сломалась преграда, удерживающая эмоции. Она начала говорить, сначала медленно, с долгими паузами, но затем слова посыпались, как лавина. Она рассказала обо всём — об их последнем разговоре, о том, как Рон вёл себя, о документах на развод и о том, как всё это разорвало её на части. Джинни молчала, но её лицо становилось всё более мрачным. Когда Гермиона дошла до момента с изменой, она резко выдохнула и перебила её: — Это ещё мягко сказано! — Джинни сжала кулаки, её ярость была почти ощутимой. — Ещё и с кем! Дурак, чего только прицепился к этой Лаванде. Гермиона с трудом сдержала нервный смешок. Слёзы всё ещё катились по её щекам, но слова подруги были каким-то странным утешением. Её боль всё ещё была здесь, но уже не казалась такой всепоглощающей. — Да, может, он прав, — тихо произнесла она, глядя на пустую чашку в руках. — Я слишком ушла в работу, но ведь измена — это же слишком, правда? — Гермиона, — Джинни положила руку ей на плечо и посмотрела прямо в глаза. — Это не оправдание. Никогда. Если ему что-то не нравилось, он мог поговорить, попытаться разобраться или уйти от тебя и уже потом крутить свои романы с кем попало. Но пойти на такое… Это низко. Он просто хотел и удержать тебя, и получить желаемое без усилий. Гермиона кивнула, её губы дрогнули в слабой попытке улыбнуться, но выражение на лице так и осталось полным усталости. Она опустила голову, чтобы спрятать очередные слёзы. Но на этот раз ей было немного легче. Джинни оставалась рядом, её тепло и непоколебимая уверенность словно давали Гермионе немного сил. И Гермиона была благодарна, что несмотря на родственные связи, огненная подруга оставалась собой и смогла найти в себе силы поддержать её.