Часть 13

Рассвет медленно разливался по комнате мягким, бледно-золотистым светом, окрашивая стены в теплые оттенки. Гермиона уже была на ногах. Впервые за долгое время она проснулась без ощущения тяжести на груди, без неотступного комка паники в горле. Вчерашний вечер многое изменил. Она не позволила себе зарыться в обиды и самоедство. Она также решила после ночных раздумий, что не будет ни искать, ни гадать, ни цепляться за призрачные догадки о мужчине в маске. Слишком много вопросов, слишком мало ответов. Возможно, он был просто призраком того вечера, иллюзией, которая теперь растворилась, оставив после себя только этот результат. Она не знала, кто он, и, пожалуй, не собиралась узнавать. Если судьбе было угодно привести её к этой точке, значит, так тому и быть. Её пальцы медленно скользнули по животу, ласково, осторожно. Она закрыла глаза и попыталась представить. Представить, каким он будет. Или она. Гермиона выберет себя. Себя и того, кто теперь был с ней. Она могла бы позволить себе испугаться, но не позволит. Отпускать страхи было не в её природе, но она могла их контролировать. Она могла направить их в нужное русло. Если жизнь рушит планы, значит, надо выстроить новые. После обморока в Визенгамоте ей дали отгул, и впервые за долгое время она была благодарна этой возможности. Ей дана неделя, чтобы прийти в себя и начать с чистого листа, хотя Гермиона прекрасно понимала — за этими стенами бушует главная сплетня века. Но сейчас это её заботило меньше всего. Гермиона подошла к зеркалу, провела ладонью по лицу, оценивающе всмотрелась в своё отражение. Да, она выглядела усталой, но теперь, наконец, понимала, что с этим делать. Она выровняла плечи и глубоко вдохнула. Сегодня был её первый день новой жизни. Почти полдня она провела, погрузившись в раздумья. Сидела за своим кухонным столом, окружённая ворохом различных заметок, книг и открытых пергаментов, пытаясь собрать воедино хотя бы начальный план действий. С чего начать? Что важнее всего? Гермиона перебирала все возможные шаги, анализировала варианты, но с каждым новым витком мыслей понимала, что в этом вопросе она, несмотря на всю свою склонность к подготовке и планированию, совершенно не разбирается. В конце концов, логика победила: медицинский осмотр. Она не могла позволить себе неопределённость. Нужно было убедиться, что с её ребёнком всё в порядке, что её организм справляется с новой ролью. Она углубилась в поиски подходящих клиник, но почти сразу столкнулась с новой проблемой. Колдомедицина. Гермиона прекрасно понимала, что как только она обратится к специалистам волшебного сообщества, её имя мгновенно окажется на устах у всех. Да, она уже подозревала, что слухи поползли и без этого, но добровольно подставляться под очередной шквал обсуждений ей не хотелось. Она задумалась, а затем приняла окончательное решение — магловская клиника. Это было логично. Безопасно. Деликатно. И, пожалуй, даже немного правильно. Она нашла частный центр, записалась на ближайший приём и выдохнула. Её рука застыла над клочком пергамента, и впервые за всё это время она ощутила не тревогу, а знакомое чувство того, что хоть какой-то вопрос она держит на контроле. Теперь у неё была точка отсчёта. Остальные вопросы могли подождать. Впереди было время, чтобы продумать всё до мелочей — что ей нужно для ребёнка, как подготовиться к новой жизни, какие шаги предпринять дальше. Но сейчас Гермиона решила не спешить. Не давить на себя. Поэтому она направила всё своё внимание в другое русло — работа. Составив план первоочередных задач, она поднялась, собрала волосы в небрежный пучок и села за документы. В конце концов, она всё ещё была замминистра, и независимо от её личных обстоятельств, Министерство продолжало функционировать. И отдавать свое место она не собиралась. Она снова смогла упорядочить свою жизнь. Или хотя бы начала это делать. Гермиона с головой ушла в работу, сосредоточенно просматривая документы, расставляя приоритеты и отмечая необходимые правки. Концентрация на привычном деле приносила ей странное облегчение, позволяла на время абстрагироваться от последних событий. Здесь, среди бумаг, цифр, деловых писем, она вновь ощущала почву под ногами, пусть и зыбкую. Она разложила перед собой несколько отчётов, проверяя их на ошибки, но вскоре этого оказалось недостаточно. Её мысли упрямо возвращались к тому, что теперь изменит всю её жизнь. Гермиона раздражённо вздохнула, встала, прошлась по комнате, а затем снова села за работу. Часы текли незаметно. Одно письмо сменялось другим, то и дело вспыхивал пергамент от срочных сообщений, но она успевала всё. Ловко разрулила пару бюрократических споров, назначила несколько встреч, даже успела сделать пометки на будущее. Ощущение контроля возвращалось, и с ним приходило спокойствие. Гермиона потёрла уставшие глаза и взглянула на часы. Почти ночь. Но оторваться от дел было трудно. Пергамент с записанными тезисами лежал перед ней, рядом стояла наполовину выпитая чашка чая, уже давно остывшего. Она даже не помнила, когда заварила его. Ещё одна строчка, ещё одно письмо. Ещё пара правок. И вот глаза начали слипаться, веки наливались тяжестью, и она, не успев осознать, как это произошло, уронила голову на скрещённые руки и погрузилась в сон. Резкий звук будильника прорезал тишину комнаты, заставляя Гермиону дёрнуться и распахнуть глаза. Она приподняла голову, сбитая с толку, ещё не понимая, что происходит. Секунду ушло на осознание. Она проспала за рабочим столом. Секунду — на внезапный толчок паники. И ещё мгновение — на то, чтобы понять причину будильника. Приём у врача. Гермиона резко встала, чуть не опрокинув чернильницу, и судорожно оглядела комнату. Часы показывали, что у неё оставалось совсем немного времени, чтобы собраться. Гермиона выбралась из дома быстрее чем ожидала, но внутри неё всё ещё бушевала лёгкая нервозность. Выйдя на улицу, она плотнее закуталась в пальто — ноябрьский воздух был резким, пронизывающим до костей, но, к её удивлению, этот холод словно привёл её в чувство. Она выбрала магловскую клинику. Разумеется, в колдомедицине уровень диагностики и лечения был гораздо выше, но её положение не располагало к излишнему вниманию со стороны магического общества. Здесь, среди простых людей, она могла остаться незаметной, просто ещё одной пациенткой, без ненужных вопросов, пересудов и сочувственных взглядов. Она шагала по улицам, стараясь не думать о том, что её ждёт. Клиника была небольшой, ничем не примечательной, с простым фасадом и стеклянными дверями, отражающими блеклый свет фонарей. Гермиона открыла их и вошла внутрь, встреченная запахом стерильности и слабым ароматом кофе откуда-то из дальнего угла коридора. Ждать пришлось недолго. Она смотрела на сероватые стены, на людей вокруг, на женщин, таких же, как она, пришедших на осмотр, но с совершенно другими историями, возможно, с иными чувствами. Кто-то светился радостью, кто-то выглядел уставшим, кто-то тихо разговаривал с партнёром. Когда её имя прозвучало, она поднялась, глубоко вдохнув, и шагнула в кабинет. Пространство было минималистичным, наполненным холодным светом ламп. Врач оказалась доброжелательной женщиной, улыбнувшейся Гермионе, прежде чем предложить ей присесть. Она задавала вопросы, Гермиона отвечала. Всё было спокойно, ровно, почти механически. Осмотр прошёл быстро. Тонкие пальцы врача водили по экрану аппарата, её голос был мягким, объясняющим, но для Гермионы слова сливались в единое приглушённое гудение. Но когда монитор ожил, когда изображение наконец появилось, всё остальное словно исчезло. Она смотрела. Крохотная тень на экране, едва различимая, но уже существующая. Гермиона не до конца понимала, что происходит. Всё было слишком странно, слишком нереально. Она сидела в тишине, ощущая лишь прохладные касания датчика к коже, и прислушивалась к ровному голосу врача, но слова терялись где-то в глубинах её сознания, не имея веса. А потом… потом раздался звук. Быстрый. Ритмичный. Стук. Не её собственный, а другой, более частый, более отчётливый. Он заполнил пространство, прорезал её сознание, пронёсся по венам звенящей волной осознания. Это было сердцебиение. Гермиона смотрела на экран, и в один миг всё стало кристально ясным. Вся неуверенность, все страхи, все сомнения исчезли. Где-то внутри защемило, но это была не боль, а нечто иное. Что-то огромное, неподъёмное, и в то же время лёгкое, будто перо, подхваченное ветром. Она даже не заметила, что её пальцы крепче сжали край кресла. И теперь она никогда не забудет этот звук.

***

Неделя пролетела быстрее, чем она ожидала. Гермиона не спешила возвращаться к привычному ритму — за эти несколько дней она позволила себе редкую роскошь остаться наедине с собой, без давления извне, без чужих взглядов и осуждений. Но этот вакуум не мог длиться вечно. Время вышло. Она знала, что рано или поздно ей придётся столкнуться с тем, что ждало её в обществе. И теперь, когда шаги её глухо отдавались в коридорах Министерства, она ощущала, как тысячи невидимых взглядов тянутся к ней, даже если люди не осмеливались оборачиваться слишком явно. Гермиона не замедлила шаг. Она держала голову прямо, осанку ровной, а выражение лица было безупречно сдержанным — ни намёка на нервозность, ни тени смятения. Но внутри неё клубилось что-то холодное и неприятное, похожее на предчувствие. Она видела, как мельком переглядываются коллеги. Как кто-то замолкает, стоило ей приблизиться. Как кто-то опускает глаза, а кто-то, наоборот, не скрывает откровенного интереса. И всё же она шла дальше, ровно, уверенно, с той же непоколебимостью, с какой всегда проходила через любые испытания. Просто она ещё не знала, что приготовил ей Министр. Дверь мягко закрылась за её спиной, отрезая гул Министерства и приглушённые разговоры в коридорах. В кабинете Кингсли было непривычно спокойно, почти уютно. В большом панорамном окне медленно двигались облака, а на массивном дубовом столе, покрытом ровными стопками документов, стояла чашка с ещё горячим чаем. Министр поднял голову и улыбнулся ей так, как будто всё было по-прежнему. Как будто за последние дни не произошло ничего из ряда вон выходящего. — Гермиона, — его голос был мягким, искренним. — Рад видеть тебя снова. Она кивнула, не позволяя себе расслабиться. — Присаживайся, — он указал на стул напротив. Она села, не сводя с него внимательного взгляда. — Во-первых, — продолжил он, скрестив пальцы перед собой, — позволь мне тебя поздравить. Я понимаю, что для тебя это, возможно, оказалось неожиданностью, но, тем не менее, это прекрасная новость. Гермиона не была уверена, что хочет обсуждать это здесь, да и вообще в какой-либо рабочей обстановке, но она кивнула. — Спасибо. — И я хочу, чтобы ты не обращала внимание на то, что говорят остальные, — Кингсли посмотрел на неё чуть пристальнее. — Ты заслуживаешь уважения, а не сплетен. Её губы дрогнули в намёке на улыбку. — Это Министерство, Кингсли. Здесь живут слухами. Он усмехнулся, но не стал спорить. — Я не позволю, чтобы к тебе относились несправедливо. — Я могу за себя постоять, — твёрдо ответила она. Кингсли кивнул, словно и не сомневался в этом. — Это я знаю. Он сделал небольшую паузу, откинулся на спинку кресла и сложил ладони вместе. — Но я позвал тебя сюда не только для того, чтобы обсудить общественное мнение, — он внимательно посмотрел на неё. — Я хотел поговорить о твоих дальнейших рабочих планах. Гермиона выпрямилась. — Я готова вернуться к своим обязанностям, — спокойно сказала она. — Моё положение не должно влиять на мою работу. Кингсли кивнул, но в его глазах мелькнуло что-то, что заставило её напрячься. — Конечно. Ты можешь продолжать работать столько, сколько захочешь, но тебе не нужно беспокоиться. Когда придёт время, ты сможешь уйти в декретный отпуск. Мы уже начали подбирать тебе замену. Гермиона моргнула. — Замену? — Да, — Кингсли говорил всё так же спокойно, будто это был самый естественный разговор. — Мы хотим, чтобы ты могла сосредоточиться на себе и ребёнке. А когда ты решишь вернуться, Министерство будет только радо. Гермиона наклонилась вперёд, её пальцы сомкнулись на подлокотниках кресла. — Вернуться… — повторила она. — Но на какую позицию? Кингсли не сразу ответил. И этого молчания было достаточно. Что-то холодное скользнуло по её позвоночнику. — Гермиона, ты сама знаешь, как устроена работа в Министерстве. Нельзя просто оставить твой пост открытым на неопределённый срок. Нам нужен человек, который сможет полноценно выполнять обязанности замминистра. — Значит, после декрета я не смогу вернуться на свою должность, — её голос был спокойным, но в глазах загорелся острый, непоколебимый свет. — Мы найдём для тебя подходящую позицию, — Кингсли не отводил взгляда, но его голос был теперь более осторожным. Гермиона почувствовала, как внутри всё закипает. — Я не просила о декрете, Кингсли. И уж точно не просила искать мне замену. Министр тяжело вздохнул. — Ты думаешь, я не понимаю? — он покачал головой. — Я знаю, что ты можешь справиться. Но в Министерстве есть свои правила, свои механизмы. Политика — сложная вещь. Ты не можешь просто взять паузу и рассчитывать, что всё останется на своих местах. Гермиона медленно выдохнула, выравнивая дыхание, и, собрав всю свою решимость, посмотрела на Кингсли. — Есть ли что-то, на чём мы можем договориться? — её голос был ровным, но в нём чувствовалась сталь. Министр слегка приподнял брови, будто не мог понять шутит она или говорит серьезно. — Договориться? — Да, — она склонилась чуть ближе, удерживая его взгляд. — Я не требую оставить за мной место просто так, но должна быть возможность найти компромисс. — Гермиона… — начал он, но она подняла ладонь, не давая ему продолжить. — Я понимаю политику, понимаю, что тебе нужно думать не только обо мне, но и о структуре Министерства. Но ведь есть варианты, верно? — в её голосе появилась едва заметная настойчивость. Кингсли сжал губы, явно взвешивая её слова. — Временно исполняющий обязанности, — предложила она. — На год. Министр откинулся в кресле, недовольно скрестив руки на груди. — Это сложнее, чем тебе кажется. Нам нужен кто-то, кто возьмёт на себя все обязанности полноценно. — И я возьму их обратно, когда вернусь. — Она твёрдо смотрела на него, не давая ни единого шанса отвернуться. Кингсли покачал головой. — Это нестабильность. Нам нужно постоянство в руководстве, особенно в такое время. Гермиона сжала руки на подлокотниках кресла, собираясь с мыслями. Она знала, что ещё минуту назад он был полностью уверен в своём решении. Он был уверен, что её нельзя оставить на этой должности. Но если она хотела повернуть ситуацию в свою пользу, ей нужно было сделать ход. Единственно верный. Она сделала глубокий вдох. — Я верну Малфоя. В кабинете повисла напряжённая тишина. Кингсли замер, его лицо почти не изменилось, но она видела, как в глазах мелькнуло сомнение, заинтересованность. — Что? — Ты сам сказал, что сделка была важной, — её голос был бесстрастным, выверенным, почти отстранённым. — И потеря её была неприятной для Министерства. Но она ещё не потеряна полностью. Министр несколько секунд смотрел на неё, словно оценивая, насколько серьёзно она это сказала. — И как ты собираешься это сделать? — спросил он наконец, чуть сузив глаза. Гермиона выпрямилась. — Это моя проблема, верно? Главное, что я могу это сделать. Кингсли молчал, разглядывая её внимательно, будто изучая каждую черту её лица. — Если я верну Малфоя и сделку, — продолжила она, не давая ему времени на раздумья, — я останусь на своём посту. Я ухожу в декрет, но за мной сохраняется моя должность, а на время отсутствия вводится временно исполняющий обязанности. Кингсли медленно выдохнул, потер переносицу. — Это невозможно, — пробормотал он, но теперь его голос звучал не так уверенно. — Это выгодно, — поправила его Гермиона. — Для всех. Он долго смотрел на неё, а потом тяжело вздохнул. — Если ты вернёшь Малфоя… Тогда, возможно, мы пересмотрим вопрос о твоём положении. Её губы дрогнули в едва заметной улыбке. — Значит, договорились.

***

Франция встречала его холодом. Не резким, не лондонским пронизывающим ветром, а мягким, влажным, тянущимся тонкими полосами тумана над парижскими улицами. Драко любил это время года здесь — воздух пах сырой землёй, мокрым камнем и дорогим кофе из бесчисленных бистро. Здесь не было того тяжёлого осадка прошлого, который витал в каждом закоулке Лондона. Но в этот раз он не чувствовал облегчения от возвращения. Всё внутри было натянуто, будто струна, готовая в любой момент лопнуть. Он не злился — ярость давно перегорела, уступив место холодному, сухому разочарованию. Он не привык проигрывать. А именно так он чувствовал себя сейчас. Он шёл по узкому коридору, сквозь панорамные окна его офиса открывался вид на спящие в утренней дымке сады. В кабинете было тихо — слишком тихо, но именно этого он хотел. За его спиной послышались шаги. — Ты выглядишь так, будто готов кого-то убить, — лениво протянул Блейз, усаживаясь в одно из кресел напротив. Драко проигнорировал его. Он молча подошёл к бару, плеснул себе виски, но так и не сделал ни единого глотка. Просто сжал в пальцах хрустальный бокал, наблюдая, как янтарная жидкость переливается в утреннем свете. — Я до сих пор удивлен, что мы не стали бороться, — продолжил Забини, закидывая ногу на ногу. Драко медленно поставил бокал на стол. — Всё кончено, Блейз. — Ты в это веришь? — Я в этом уверен. Наступила тишина. Забини наблюдал за ним долгим, оценивающим взглядом. В конце концов, он вздохнул и наклонился вперёд, опираясь локтями о подлокотники кресла. — Если бы это было так, ты бы уже занимался работой, а не стоял здесь, выглядя так, будто готов уничтожить этот город. Драко медленно повернул голову в его сторону. — Ещё слово, и я выкину тебя в Сену. Блейз усмехнулся. — Должно быть, она тебя сильно задела. Драко промолчал. Это было не задетое самолюбие, не гнев за сорванную сделку. Чёрт возьми, даже не осознание, что он больше никогда её не увидит. Нет. Его разрывало изнутри от того, что она действительно посмела так поступить. Гермиона Грейнджер. Ему казалось, что он видел её насквозь. Он знал её дотошность, её упорство, её разум. Он был уверен, что она не станет опираться на эмоции, что она примет правильное решение. Что она сделает другой выбор. — К сегодняшнему вечеру всё готово? — его голос прозвучал ровно, без тени эмоций, пока он всё так же смотрел в окно. Блейз вскинул бровь, но кивнул. — Конечно. Всё идёт по плану. Подарки доставлены. Тео следит за оформлением, Пэнси устроила целый спектакль, требуя добавить «чего-то волшебного», но, думаю, малышу понравится. Драко кивнул, не поворачиваясь. — Ça va. — Ты сам-то собираешься участвовать в празднике? Или будешь стоять в тени, как самый загадочный отец года? Драко скользнул по нему ледяным взглядом. — Забини. — Ладно-ладно, не убивай меня, — Блейз поднял руки в примирительном жесте, но улыбка не исчезла с его лица. — Просто пытаюсь понять, собираешься ли ты хотя бы притворяться счастливым. — Для Скорпиуса — да. Наступила пауза. Блейз медленно выдохнул и встал с кресла, подходя ближе. — Послушай, copain, я знаю, что тебя гложет. Но это твой сын. Сегодня его день. Ты должен быть там не просто телом, но и разумом. Не позволяй этой истории из Лондона испортить тебе то, что действительно важно. Его сын, его единственная истинная ценность, его настоящее. И сегодня — только он был важен. Особняк Малфоев во Франции был украшен с утончённой сдержанностью, присущей его владельцу, но с добавлением магии, которая превращала любой детский праздник в волшебство. Огромный сад был освещён мягким светом парящих фонариков, в воздухе летали золотые искры, а в центре накрытого стола возвышался великолепный торт, на котором из шоколада и карамели был создан миниатюрный замок. Пэнси позаботилась о каждом штрихе, её любовь к деталям проявилась во всём: от персонализированных именинных свечей до миниатюрных иллюзий, развлекающих Скорпиуса. Тео, как всегда, держался в стороне, наблюдая, но даже он не удержался от улыбки, когда мальчик с восторгом хлопнул в ладоши, увидев, как один из фонариков превратился в маленького золотого дракона. — Ещё раз скажу, — Блейз, сложив руки на груди, с довольным видом наблюдал за ребёнком. — Этот парень растёт в лучших условиях. Только Малфой мог превратить четвёртый день рождения в нечто столь роскошное. — Это не роскошь, — отозвался Драко, сидя в кресле, чуть в стороне от остальных. Его взгляд не отрывался от сына, который с азартом возился с подарками, то и дело с восхищением поднимая взгляд на Нарциссу, делясь с ней каждой находкой. — Это нормальное детство. — Bien sûr, copain, Bien sûr, — протянул Блейз, не скрывая насмешки. — Скорпиус, дорогой, посмотри, что ещё для тебя приготовили, — голос Нарциссы был мягким, наполненным искренней нежностью, когда она протянула внуку небольшую, но явно важную коробку. Драко знал, что в ней. Небольшой серебряный медальон с выгравированным гербом семьи Малфоев — первый настоящий семейный подарок, который Скорпиус должен был получить. Мальчик аккуратно взял его, глядя на бабушку с серьёзностью, не свойственной его возрасту. — Это мой? — Твой, — кивнула Нарцисса, легко улыбаясь. — Он всегда будет с тобой. Скорпиус посмотрел на отца, будто ища одобрения, и Драко, впервые за весь вечер, улыбнулся. — Он будет защищать тебя, Скорп. Сын кивнул, крепко сжимая кулон в маленькой ладони. Праздник продолжался, смех и разговоры смешивались с музыкой, огоньки кружились в воздухе, создавая тёплое, почти иллюзорное чувство уюта. Скорпиус был в восторге. Он бегал вокруг стола, цепляя на себя яркие ленточки из упаковок, взъерошив белокурые волосы, и смеялся, когда Блейз поднимал его в воздух, кружа, как метлу на поле для квиддича. Тео кружил вокруг, немного странно, но забавно изображая из себя то ли гиппогрифа, то ли бешеного индюка. Пэнси с нежностью наблюдала за этим, лениво потягивая вино вместе с Нарциссой. Драко же просто сидел и смотрел. Впитывал этот момент, будто боялся, что он ускользнёт. — Папа! Папа, смотри! — вдруг закричал Скорпиус, отвлекаясь от подарков. Мальчик выбрался из рук Блейза и, преодолев неуверенность в собственных ножках, подбежал к нему, размахивая чем-то маленьким в руках. — Ты видел? Это дракон! Настоящий! — его глаза горели от восторга, когда он прижал игрушку к груди, демонстрируя отцу. Драко наклонился вперёд, принимая у сына фигурку маленького крылатого дракона, который медленно двигался, шевеля хвостом. — Где ты его взял? — Бабушка дала! — Скорпиус гордо кивнул, а затем, не дав отцу ничего добавить, быстро взобрался к нему на колени, обняв за шею. Он замер на мгновение, затем рефлекторно прижал сына крепче, сжимая в ладони его худенькую спину. — Тебе все нравится, Скорп? — спросил он, чувствуя, как его волосы щекочут щёку. — Угу, — раздалось ему в воротник рубашки. — А какой подарок понравился больше всего? — Ты, — мальчик поднял голову, улыбаясь, и Драко едва не потерял дыхание. Он сглотнул, глядя в эти серые, почти прозрачные глаза — его глаза. Он не раз задавался вопросом, как у такого как он мог появиться столь добрый и умный ребенок, но эта фраза окончательно разбивала ему сердце. В приятном смысле этого выражения. — Глупыш, — Драко хмыкнул, легко взъерошив волосы сыну. — Я не глупыш, — Скорпиус нахмурился, надув губы. — Нет? — Драко прищурился, нарочно дразня его. — Нет! Я же большой уже, мне четыре! — Скорпиус приосанился, гордо выпятив грудь. Драко засмеялся. По-настоящему, искренне, без тени сдержанности, как смеялся когда-то давно, в детстве. — Хорошо, ты уже большой, — он кивнул, легко целуя сына в макушку. Скорпиус довольно улыбнулся и снова крепко обнял его, а Драко закрыл глаза, крепче прижимая мальчика к себе. Этот момент он запомнит. На всю жизнь. Как миллион тех, что были связаны с этим маленьким мальчиком. Праздник подходил к концу. Стол был усеян обёртками, ленточками и недоеденными сладостями, а Скорпиус, несмотря на весь день веселья, всё ещё был полон энергии. Он вертелся возле Блейза, затем уцепился за край мантии Тео, пытаясь расшевелить его, и даже пытался затащить Нарциссу в игру, но единственное, чего добился, — мягкой улыбки и лёгкого прикосновения к его волосам. Но вот он вдруг остановился, оглядывая комнату, и его взгляд заметно потемнел от ожидания. — Пэнси, — позвал он серьёзно, прищурив глаза, будто изучал её. Женщина, до этого спокойно сидевшая с бокалом вина, медленно подняла взгляд и с заговорщической улыбкой качнула головой. — Ты ведь ждёшь свой особенный подарок, да, Скорпи? Мальчик кивнул. Драко затаил дыхание, наблюдая за тем, как Пэнси медленно потянулась к своей сумке, доставая небольшой конверт с выведенной красивым почерком надписью. «Моему Скорпиусу. В день твоего четвёртого дня рождения.» Ребёнок аккуратно принял письмо, его маленькие пальцы пробежались по буквам, но читать он пока не умел, и все присутствующие это знали. — Ты прочитаешь мне? — он поднял глаза на Пэнси, и в его голосе слышалась надежда. Она слегка сжала губы, затем улыбнулась и кивнула, жестом пригласив его сесть рядом. Скорпиус тут же взобрался к ней на колени, прижимая письмо к груди, пока она осторожно вскрывала конверт. Пэнси знала, что Драко не мог читать эти письма вслух. Ему было слишком больно. Именно поэтому подруга перед смертью поручила это ей. Её сын должен слышать голос своей матери через неё. Она глубоко вдохнула, развернула письмо и, на мгновение задержав взгляд на знакомых плавных буквах, начала: «Мой дорогой Скорпиус, мой свет, моё сердце. Сегодня тебе четыре. В этот день четыре года назад ты появился на свет, и мир стал ярче. Я помню, как держала тебя в первый раз, как ты сжал мои пальцы, такой крошечный, но уже такой сильный. Ты был чудом. Ты и есть чудо. Ты, наверное, уже большой, правда? Тебя, наверняка, окружает любовь нашей семьи, ты учишься новому, познаёшь мир. Я так горжусь тобой. Горжусь тем, кем ты становишься. Но больше всего я хочу, чтобы ты знал: ты любим. Всегда. Даже если ты не видишь меня рядом, я есть. Я всегда рядом с тобой, в каждом твоём шаге, в каждом твоём смехе, в каждом твоём счастье. Будь добрым, мой Скорпиус. Будь добрым и сильным, как твой папа. Уверена, он сделал этот день поистине особенным. Спасибо, Драко. С днём рождения, мой малыш. Твоя мама». Голос Пэнси слегка дрогнул на последних словах, но она не позволила себе сбиться. Она посмотрела на мальчика, который крепко сжимал письмо, прижав его к груди, его глаза блестели, но он не плакал. Каждый год, даже когда Скорпиус ещё ничего не мог понять, они делали это — читали её письмо. В один день, он сможет перечитать их сам и ощутить её присутствие, хоть и не смог с ней познакомиться в осознанном возрасте. Скорпиус медленно повернул голову и посмотрел на звезды. — Мама, я получил письмо. Драко сглотнул ком в горле и еле сдержался. Нарцисса осторожно положила руку на плечо сына, едва уловимо сжав, словно пытаясь удержать его в этом моменте, не дать снова уйти в ту бездну боли, из которой он с таким трудом выбрался. Он знал, что этот момент настанет. Скорпиус подрастал, осознавал больше, понимал глубже. Он не просто слушал письмо, не просто принимал его как красивый ритуал, он действительно ощущал связь. Драко боялся, что однажды этих писем станет недостаточно. Что однажды его сын спросит: «Почему она ушла?» И этот день будет самым тяжелым из всех. Пэнси, сидевшая рядом со Скорпиусом, провела рукой по его светлым волосам, но мальчик, казалось, не замечал ничего вокруг. Он смотрел на ночное небо, насыпанные по бархатной черноте звезды.

***

В гостиной уже царила тишина, нарушаемая лишь мягким потрескиванием огня в камине. Тёплый янтарный свет озарял лица четверых, собравшихся за небольшим столом с бокалами в руках. Нарцисса вернулась вниз спустя полчаса, сообщив, что Скорпиус уснул почти сразу, сжимая в руках письмо, словно это был самый ценный в мире артефакт. — Каждый год, — негромко произнесла Пэнси, делая маленький глоток вина. — Каждый год мне кажется, что будет легче, но нет. — Думаю, этого никогда не случится, — тихо ответил Забини, крутя бокал в пальцах. Нотт не сказал ни слова, но его взгляд был тяжелым, будто мысли давили на него больше, чем он мог выразить. Он просто поднял свой бокал, молча отдавая дань той, кого они потеряли. Драко смотрел на пламя, держа свой бокал в руке, но не делая ни глотка. Он не хотел пить за неё. Он хотел выпить с ней. — За Асторию, — произнес он, наконец, его голос был ровным, но в нем чувствовалась глухая, неизбывная тоска. Они чокнулись, и на несколько мгновений снова повисла тишина, но на этот раз — не давящая, а почти… умиротворенная.

Флешбэк

Драко сидел за столом в своем кабинете, склонившись над кипой бумаг, когда дверь неожиданно распахнулась. Он мгновенно поднялся, стул отъехал назад с глухим скрипом. — Ты должна быть в постели, — его голос прозвучал резче, чем он хотел, но он не мог позволить себе иной тон. Астория стояла в дверном проеме, её фигура казалась слишком хрупкой, почти невесомой в мягком свете камина. Её кожа была бледной, а под глазами залегли темные тени, но губы всё ещё сохраняли упрямую улыбку. — Я устала лежать, — заявила она, медленно, но уверенно пересекая комнату. — Если мне осталось так мало времени, я хотя бы не хочу провести его взаперти, глядя в потолок. Драко стиснул зубы. Он знал, что спорить с ней бессмысленно. — Астория… — Налей мне огневиски, — перебила она, опускаясь в кресло напротив. Драко нахмурился. — Нет. — Малфой, не будь упрямым. — В твоём состоянии алкоголь… — В моём состоянии ничто уже не поможет, — она улыбнулась, но в её голосе не было ни капли веселья. Драко не ответил. — Драко, — тихо сказала она, заглядывая ему в глаза. — Я не доживу до следующего месяца, ты сам это знаешь. И алкоголь здесь совершенно ни при чём. Он чувствовал, как внутри всё сжимается, как глухая боль разрастается в груди, но он не мог этого показать. Не мог сорваться. Не мог позволить ей видеть, как он ломается. Он развернулся, подошёл к бару и налил ей небольшую порцию янтарной жидкости, затем поставил бокал перед ней. — Ты ужасный бармен, — усмехнулась Астория, поднимая бокал. — Ты ужасная пациентка, — парировал он. Она сделала глоток, прикрыла глаза, наслаждаясь жжением в горле. — Наша пара настолько нелепа, — сказала она после паузы, — вынужденные быть вместе по приказу. Из-за страха. Драко смотрел на неё, но молчал. — Несмотря на это я правда полюбила тебя, Драко. Не той любовью, как у Пэнси к Тео, ты и сам знаешь какой именно, я вижу её в твоих глазах, когда ты смотришь на меня. Это меня пугает. Я не хочу, чтобы моя смерть повлияла на тебя. Он сжал кулаки, но остался на месте. — Мы прошли через многое, ты на моих глазах превратился из мальчишки в мужчину. Я стала уважать тебя и полюбила как близкого друга, как защитника, — Астория говорила спокойно, без слёз, без жалости к себе. Только усталая, но всё ещё теплая уверенность в голосе. — И не хочу, чтобы это исчезло. Я боюсь за вас: тебя и Скорпиуса. Ты не должен сильно горевать по мне, Драко. Ты нужен ему сильный. Драко сжал зубы. Он не мог смотреть на неё в этот момент. Не мог смотреть на её тонкие пальцы, сжимающие бокал, на болезненно заострившиеся скулы, на волосы, потерявшие свой прежний блеск. Всё это было слишком явным напоминанием о том, что он терял её. — Остановись, — выдавил он. — Ты справишься, — она поставила бокал на стол и накрыла его ладонью, словно собиралась сказать что-то ещё, но вместо этого просто смотрела на него. Драко хотел разозлиться. Хотел напомнить ей, что где-то в мире наверняка есть способ спасти её, что они ещё не исчерпали все варианты. Но даже он не мог врать настолько нагло. Он знал, что они испробовали всё. — Я хочу, чтобы ты пообещал мне кое-что, — наконец сказала она. Он не ответил сразу, но в конце концов медленно кивнул. Астория вздохнула, её губы дрогнули в лёгкой, печальной улыбке. — Ты дашь Скорпиусу всё, чего он заслуживает. Ты позволишь ему быть тем, кем он хочет, а не тем, кем должен. Он почувствовал, как что-то острое и колючее застряло в горле. — Конечно. — Нет, Драко. Не просто «конечно». Ты должен по-настоящему пообещать мне. Ты не будешь лепить из него Малфоя, ты не будешь тенью прошлого, нависшей над его плечами. Он не должен повторить наш путь. Он стиснул зубы так, что челюсть заныла. — Я обещаю, — ответил он глухо. Астория кивнула, как будто этот разговор был самым обычным, самым будничным в их жизни. Она взяла свой бокал, подняла его в легком жесте, будто предлагая тост. — Тогда, — сказала она мягко, — за тебя, Драко. Он смотрел, как она сделала ещё один маленький глоток, как её плечи расслабились, и вдруг осознал, что это был, вероятно, последний раз, когда они сидели вот так. Просто двое людей, связанных не страстью, не любовью, а чем-то, возможно, даже большим — пониманием. Астория поставила бокал, посмотрела на него, будто хотела сказать ещё что-то, но лишь кивнула. Драко кивнул в ответ, но не смог сказать ни слова. Он просто смотрел, как она медленно уходит из комнаты, исчезая за дверью. Он не знал, что это был их последний разговор. И ночью она испустит свой последний вздох.