Часть 15

Гермиона сидела в кресле, но казалось, будто её только что выбросили в открытый космос без малейшей надежды на опору. Что. Здесь. Только что. Произошло? Её пальцы рефлекторно сжались в ткань мантии, но она быстро ослабила хватку, не позволяя себе выдать даже тени волнения. Хотя кого она пыталась обмануть? Внутри неё бушевал хаос. Её мысли метались, как вспугнутые птицы, сталкиваясь друг с другом, опрокидывая всё её мировоззрение, ломая привычные устои и заставляя по-новому смотреть на всё, что она знала о Драко Малфое. Ребёнок. У Малфоя был ребёнок. Гермиона слышала, как он что-то сказал Нарциссе, как та сдержанно кивнула, как провела рукой по белокурым волосам мальчика и, взяв его за ладошку, развернулась, чтобы уйти. Она заметила мимолётный взгляд, который бросила ей мать Драко — нейтральный, но внимательный. Не насмешливый, не презрительный, даже не подозрительный. Просто… оценивающий. Гермиона лишь коротко кивнула в ответ, не зная, что ещё может сделать. Скорпиус снова взглянул на неё перед уходом, и этот взгляд — ясный, открытый, с лёгкой детской улыбкой, — отчего-то выбил почву у неё из-под ног больше, чем его появление. А потом Драко сказал что-то про… мороженое? Мороженое. Драко Малфой. Она чуть не рассмеялась вслух от абсурдности этого сочетания. Она могла представить его с бокалом дорогого вина в каком-нибудь элитном французском ресторане, могла представить, как он холодно срывает чужие сделки, ведёт переговоры, стоя в идеально подогнанном костюме, раздаёт сдержанные, точные команды… Но представить Драко Малфоя, сидящего с ребёнком лет четырех-пяти и выбирающего вкус мороженого? Это выходило за рамки её восприятия. Стук двери вернул её в реальность. Драко закрыл её за уходящими матерью и сыном, провёл ладонью по лицу, явно собираясь с мыслями, а затем неспешно повернулся к ней. Гермиона всё ещё смотрела на дверь, словно надеясь, что она сейчас снова откроется, и кто-то объяснит ей, что это была просто шутка. Она сглотнула, снова переводя взгляд на Малфоя. Как? Когда? Почему никто не знал? Она понятия не имела, что делать с этим знанием. Всё её сознание разом сжалось в одну единственную мысль: он скрывал это. Не просто не афишировал. Не просто не рассказывал. А именно скрывал. Скорпиус не рос среди волшебников. Он говорил по-французски, одет был в простую одежду без намёка на традиционные магические мантии. Он не выглядел как ребёнок из старинного аристократического рода, окружённый вниманием нянек и гувернанток. Он выглядел как обычный мальчик. Обычный, но с фамилией Малфой. И, видимо, единственный, кто знал о нём из их мира, была его семья. Если Малфой скрывал его существование, если даже Пророк ни разу не упомянул о рождении наследника, если никто из их круга не говорил об этом, значит, он приложил огромные усилия, чтобы никто не узнал. Скрывать — значит защищать. Она чувствовала, как пульс отдаётся в висках, как накатывает какое-то странное, необъяснимое чувство… И самое ужасное, она вдруг осознала, что знала ответ. Она знала, почему он скрывал своего сына. Потому что, если бы Британия узнала, чьим сыном является Скорпиус, он бы не был просто ребёнком. Он был бы мишенью. Гермиона медленно перевела взгляд на Драко. Он не двигался, только смотрел на неё, его лицо было непроницаемым, взгляд холодным и внимательным. Он дал ей время. Видимо, прекрасно знал, что в её голове сейчас происходит настоящий шторм. — Вы закончили разглядывать дверь? — его голос прозвучал лениво, но в глубине читалась настороженность. — Он бенефициар, — её голос прозвучал хрипло, она кашлянула и выпрямилась в кресле, стараясь вернуть себе контроль. — Ты скрывал его, поэтому это было так важно. Драко чуть склонил голову набок, но ни удивления, ни опровержения на его лице не было. — Гениальный вывод, Грейнджер, — усмехнулся он, но в его голосе не было привычной насмешки, скорее, усталость. — Почему? Драко не ответил сразу. Он выдохнул, едва заметно стиснул пальцы, но быстро расслабил их, будто одёргивая себя. Гермиона не сводила с него взгляда. В этот раз она видела, что его безупречная маска дала трещину, но он тут же собрал себя. — Если ты действительно задаёшь этот вопрос, значит, ты ничего не понимаешь, — его голос был ровным, но напряжение в каждом слове выдавалось едва уловимой резкостью. Она сжала губы. — Я понимаю, что ты не хочешь, чтобы кто-то знал о нём, но не понимаю, почему настолько. — Грейнджер, тебе ли не знать, о том, как прошлое человека может определять всё в его жизни? — Драко посмотрел на неё с ледяной усмешкой. — Разве не ты та, кто составила о нас своё мнение и сразу же побежала к министру, будто поймала Волдеморта? Не ты последовала предрассудкам и воспоминаниям о нашем прошлом и решила стереть намек на перемирие своим поступком, хотя мы были кристально откровенными с тобой? — Это совсем другое. И я не могла просто закрыть глаза, это моя работа. — Конечно, не могла, — его тон был ледяным, но ровным. — Потому что ты уже решила, что мы виноваты, что мы скрываем что-то тёмное, ещё до того, как дала нам возможность объяснить. Она напряглась, но он продолжил: — Ты хотела во что бы то ни стало доказать себе, что не ошиблась. Что твои старые страхи и предвзятость не просто пережитки школьного прошлого, а оправданная осторожность. Ты не искала истину, Грейнджер. Ты искала подтверждение своим догадкам. Гермиона стиснула челюсти. Потому что он был чертовски прав. Она действительно изначально поставила их в одну категорию — не заслуживающих доверия. Она действительно не видела в них ничего, кроме теней прошлого. Она действительно не хотела признать, что они могли измениться. — Мы пришли к тебе с открытыми картами, — Драко говорил спокойно, но в его глазах полыхало что-то опасное. — Мы дали тебе всё, что нужно было, чтобы убедиться в нашей честности. Но тебе этого было мало. Ты нашла информацию о бенефициаре, лишь потому что хотела найти что-то, за что сможешь зацепиться, что сможет оправдать твою ненависть. — Это не ненависть, — выпалила она, не выдержав. Драко усмехнулся. Он подошёл ближе, совсем близко, и теперь она физически чувствовала его гнев — холодный, контролируемый, но такой же ощутимый, как напряжённый воздух между ними. Он смотрел на неё, пытаясь найти ответ в глазах. — Это… Был страх, — призналась она. Увиливать дальше было бы максимально глупо, её положение и так было зыбко. — Я боялась, что вечер в пабе был для того, чтобы уничтожить меня. Я… Да, я сделала ошибочное суждение и поддалась ему. Драко не двигался. Он смотрел на неё, на ту самую Гермиону Грейнджер, которая ещё несколько месяцев назад готова была растерзать его и разорвать сделку на части. Теперь же она стояла перед ним, прямая, собранная, но в глазах у неё пылало осознание. Она боялась. Не его, не Пэнси, не Забини, не самого договора. Она боялась того, что разрушение этой сделки было не профессиональным решением, а её личным выбором, основанным на призраках прошлого. Драко медленно выдохнул, провёл ладонью по подбородку и, наконец, усмехнулся — коротко, безрадостно. — Боялась, — повторил он, словно пробуя слово на вкус. Она не отвела взгляда. — Да. Гермиона чуть качнула головой, но не в отрицание, а скорее, осознавая всю абсурдность своих действий. — Я видела, как люди не меняются, Малфой, — её голос был тихим, но в нём слышалась усталость. — Как их прошлое снова и снова настигает их. Как оно становится частью их настоящего, даже если они всеми силами пытаются от него избавиться. Он склонил голову набок, изучая её. — Ты говоришь о себе? Она замерла. И этого мгновения было достаточно, чтобы понять всё. — Я не расскажу. Никому. О твоем сыне. И сделка возобновится без надобности в раскрытии бенефициара, — она говорила отрывисто, потому что его взгляд выбивал воздух из её легких. Она была честна в своих словах. Возможно, Гермиона ещё не могла назвать себя матерью, но она понимала его, а её положение ещё сильнее усиливало это чувство. Её малыш был сейчас меньше горошины, но она уже ощущала ответственность за его безопасность, что уже было говорить о Драко. Он долго смотрел на неё. Её слова повисли в воздухе, застыли между ними, заполняя комнату новым напряжением — уже не таким колким и наполненным враждебностью, но каким-то странным, пронзительно осмысленным. Он не ожидал этого. Не ожидал, что Гермиона Грейнджер — которая считала его чуть ли не главной угрозой, которая загнала его в угол, которая разрушила сделку, потому что боялась, — теперь скажет это. Она смотрела на него ровно, без малейшей тени сомнения в голосе. Драко смотрел на неё с откровенным недоверием, но в его взгляде не было прежней жесткости. Он видел, как внутри неё борются эмоции, как она цепляется за собственные принципы, но одновременно что-то в ней сдвинулось, надломилось, изменилось. И это раздражало его больше всего. Он привык разбираться в людях, привык понимать их мотивы, даже если не разделял их. Но сейчас он не мог до конца разобрать, что двигало Гермионой Грейнджер. — И как мне верить тебе, после твоего отношения? — Я могу дать Непреложный Обет. — С чего это, Грейнджер? После всего, почему ты так поменяла свое мнение? Она не отвела взгляда, но напряжение в её осанке стало чуть сильнее. Гермиона никогда не была хороша в игре на эмоциях, её выражение лица всегда было слишком говорящим, особенно если знать, что искать. Драко видел, как она прижала пальцы к коленям, как едва заметно сжались её губы. Она хотела сказать что-то, но сдержалась. — Потому что у меня тоже появилось понимание, что значит защищать то, что действительно важно. — Ты что-то скрываешь, Грейнджер, — его голос был низким, напряжённым, но ровным. Он не задавал вопрос, он просто констатировал факт. Гермиона глубоко вдохнула, словно собираясь с духом, но так и не сказала ничего. Она знала, что он прав. Он всегда был проницателен, когда дело касалось тех, кто пытался скрыть правду, особенно когда правда просачивалась в каждом жесте, каждом взгляде, каждом неровном вдохе. — Что-то изменилось, — продолжил он, пристально наблюдая за ней. — Ты не стала бы просто так лететь во Францию, не стала бы унижаться перед человеком, которого так яростно пыталась поставить на место. Даже твой здравый смысл не настолько силён, чтобы объяснить этот поворот. Драко медленно выдохнул, проводя языком по зубам. В этом разговоре он должен был быть главным хищником, должен был держать её в позиции проигравшего, должен был чувствовать триумф от её попыток вернуть сделку. Но он не чувствовал ничего из этого. — Если мы договорились, я, пожалуй, пойду. Документы по готовности отправьте в Министерство, — Гермиона встала с кресла, и уже готова была направиться к выходу, как он через стол схватил её за руку. — Грейнджер... Спасибо, — она не знала были ли это искренние слова от него, но они всё равно отозвались в ней теплом. Она слабо кивнула, и Драко отпустил её. Пока она направлялась к двери она ещё пребывала в шоке от всего произошедшего, но один вопрос всё же остался без ответа. Она остановилась у самого выхода и медленно развернулась. — Тогда… в пабе, если это не было игрой, то… почему? Он смотрел на неё долгим, пристальным взглядом, в котором читалась тень раздражения — будто он не ожидал, что этот вопрос будет её беспокоить, но ещё больше не ожидал, что он сам не сможет дать на него простой ответ. Гермиона ждала. Она не собиралась уходить, пока не услышит хоть что-то. Наконец, он медленно выдохнул, не отводя глаз. — У Пэнси тут нет подруг. После смерти Астории ей было сложно завести новые знакомства. У нас нет близких, кроме той семьи, что мы создали сами — от этого бывает одиноко. Гермиона не моргнула. Она не ожидала именно такого ответа. Она ожидала чего угодно — насмешки, попытки уйти от темы, даже злости, но не этого. Драко не отвёл взгляд, но в его лице не было прежней колкости. — В тот вечер… — он медленно провёл пальцами по столу, будто обдумывая слова, но на самом деле, просто оттягивая момент. — Она просто захотела быть обычной девушкой, которая может напиться с подругой и повеселиться. Без осуждений и упреков. Не знаю, почему выбор пал на тебя и почему она доверилась именно тебе. Гермиона ощущала, как с каждым его словом в груди нарастает глухая, вязкая боль. Она не хотела слышать этого, не хотела осознавать, но правда разливалась перед ней, как пролитое вино на белоснежную скатерть, оставляя пятна, которые нельзя было стереть. Она сделала их монстрами. Создала в своём сознании образы, которые соответствовали её прошлому, но не настоящему. Она выстроила стены, из-за которых не видела людей, не видела тех, кем они стали. Она искала угрозу там, где её не было, и разрушила единственный шанс на примирение, ещё даже не дав ему зародиться. Перед глазами всплыло лицо Пэнси той ночью в пабе. Лёгкая улыбка, тёплый блеск глаз, отсутствие той колкости, что всегда была между ними в Хогвартсе. Её желание говорить, смеяться, делиться чем-то, довериться. А потом — её взгляд в кабинете Кингсли, когда правда ударила по ним, когда Гермиона выставила их предателями, когда превратила этот момент в войну. И теперь всё встало на свои места. Она не просто отказала Пэнси в дружбе. Она растоптала её жестом, от которого у самой Гермионы сейчас сводило живот. — Я не думала… — она осеклась, потому что поняла, что думала. Думала, но не в ту сторону. Думала о себе, о своём страхе, о своей предвзятости, но ни на секунду не задумалась о них. О том, как выглядело это со стороны. О том, что Пэнси, возможно, правда тянулась к ней. Глупо. Так глупо. Драко молча смотрел на неё, его взгляд был тяжёлым, холодным, но за этим холодом скрывалось нечто другое. Не обида, не злость, а разочарование. Она могла бы сказать что-то ещё. Попытаться объясниться, оправдаться, но не видела смысла. Её поступки говорили за неё куда красноречивее, чем могли бы слова. — Мне жаль, — наконец выдохнула она, и эти два коротких слова звучали как признание вины. Она не ждала, что он примет это. Но даже если бы он ответил, это не изменило бы того, что уже произошло. Гермиона быстрым шагом пересекла коридор, чувствуя, как волна дурноты накатывает с новой силой. Она почти не слышала слов секретаря, машинально кивнула, когда та указала направление, и буквально бросилась в сторону уборной, надеясь успеть, прежде чем её желудок окончательно предаст её. Дверь с глухим стуком закрылась за её спиной, и она едва успела ухватиться за холодный фарфор раковины, когда её вывернуло. В груди горело, в голове шумело, а слабость накрыла так резко, что на мгновение у неё подогнулись колени. Она закрыла глаза, сделав несколько глубоких, прерывистых вдохов, пытаясь унять дрожь. Всё тело протестовало из-за перенесённого напряжения — и дня, и разговора, и этой ошеломляющей правды, что переворачивала её мир. Токсикоз ждал. Он выжидал. Он знал, что хуже момента просто не придумать. Она устало привалилась лбом к прохладной поверхности зеркала, позволив себе пару секунд просто дышать. Отчаянно. Рвано. Гермиона быстро вытерла губы, смывая остатки неприятного ощущения с кожи, затем взмахнула палочкой, приводя в порядок и себя, и помещение. Она глубоко вдохнула, стараясь взять себя в руки, хотя тело всё ещё ощущало слабость, а мысли вихрем неслись в голове, оставляя после себя болезненный осадок. Она положила руку на живот — неосознанно, едва заметным жестом, словно проверяя, всё ли в порядке, прежде чем выпрямиться и снова вернуть на лицо маску собранности. Когда она вышла из уборной, у двери, скрестив руки на груди, выжидающе стояла Пэнси Паркинсон. Гермиона остановилась, на мгновение замирая, но Пэнси лишь наклонила голову, внимательно её разглядывая, будто проверяя, в порядке ли она. — Пошли. Это не было вопросом. Не было приказом. Скорее, приглашением, и, возможно, даже жестом… солидарности? Гермиона не знала, что за эмоции мелькнули в глубине тёмных глаз Пэнси, но в них не было ни злости, ни насмешки. И почему-то именно это сбило её с толку больше всего. Пэнси уверенно прошла по коридору, ни разу не обернувшись, но при этом не оставляя Гермионе выбора, кроме как следовать за ней. Её шаги были лёгкими, но решительными, будто она уже приняла какое-то внутреннее решение, и теперь осталось только довести всё до конца. Дверь кабинета, куда они направлялись, была массивной, с тёмным деревянным покрытием и изящной золотой ручкой. Пэнси открыла её, не дожидаясь приглашения, и жестом пропустила Гермиону внутрь. Помещение оказалось просторным, оформленным в благородных тёмных тонах, но без излишеств. Здесь не было той холодной строгости, что царила в кабинете Малфоя, но, тем не менее, ощущалась продуманность во всём — начиная от полок с идеально расставленными папками и книгами и заканчивая стеклянным столом, на котором не было ничего лишнего. Гермиона едва успела сделать пару шагов, как Пэнси, не глядя на неё, бросила что-то на французском своему секретарю. Интонация была ровной, даже мягкой, но в словах слышалась чёткая уверенность, будто она не просила, а давала указание, которому нельзя было возражать. Гермиона невольно нахмурилась. Она не владела французским так хорошо, чтобы разобрать сказанное, но по реакции секретаря поняла, что это был приказ. Пэнси кивнула в сторону дивана у стены — красивого, кожаного, глубокого, будто созданного специально для долгих разговоров. Гермиона села молча, не зная, чего ожидать, но не желая показывать ни капли волнения. В кабинете установилась тишина. Она не была напряжённой, скорее, выжидающей. Пэнси не смотрела на неё, лишь заняла место в кресле напротив, закинув ногу на ногу и глядя куда-то в сторону, словно не торопилась начинать разговор. Гермиона тоже не говорила. Пока не появилась секретарь — с тонким стаканом воды, в котором плавали ломтик лимона и несколько листиков мяты. Гермиона невольно почувствовала благодарность за этот простой жест заботы, но вопрос о том, зачем Пэнси это делает, всё ещё оставался открытым. — Какая неделя? Вопрос застал её врасплох. Гермиона даже не сразу поняла, о чём идёт речь. Она смотрела на Пэнси, а та, прищурившись, изучала её с холодной, пронзительной внимательностью, будто уже знала ответ, но хотела услышать его вслух. — Что? — голос Гермионы дрогнул, и она тут же выпрямилась, стараясь взять себя в руки. Но Пэнси только склонила голову набок и направила взгляд на живот девушки, задумчиво покачав стакан в руке. Лёд тихо зазвенел о стекло. Гермиона почувствовала, как внутри что-то сжалось, как в горле стало сухо, но она не могла ни подтвердить, ни опровергнуть. Пэнси выдохнула, чуть прикрыв глаза, и медленно поставила стакан на стол. — Не смотри на меня так, Грейнджер. Я знаю как выглядит токсикоз. Гермиона сжала пальцы на коленях. — Откуда? Пэнси была рядом с Асторией в последние годы — на протяжении всей её беременности и после. Она ухаживала за ней, когда все остальные были поглощены войной. Именно она держала её за руку, пока мужчины их семей были заняты попытками спасти себя. Пэнси видела всё. Каждый симптом. Каждый этап. — У тебя та же бледность, — она посмотрела на её стакан. — Лёгкий, если ты ещё способна держаться на ногах. Но ты устала. Это видно. Вода с мятой и лимоном помогает. Гермиона хотела бы сказать, что это бред. Что она ошибается, но не могла. Девушка перед ней раскрывалась все больше и больше и слова Малфоя бились о стенки её черепа, напоминая ей о том, как она обошлась с ней. — Прости меня, Пэнси. Я правда не думала… Малфой открыл мне глаза и… Пэнси подняла на неё взгляд, изучающий, слишком пронзительный, будто она видела девушку насквозь. — Не надо, — её голос был ровным, но в нём не было ни раздражения, ни злости. Только усталость. Глубокая, прожжённая в самой сути её существа. Гермиона сжала губы, чувствуя, как в ней поднимается что-то странное, неприятное. Она ненавидела, когда её читали, когда понимали её лучше, чем она сама. Но Паркинсон понимала. Тишина легла между ними, густая, вязкая. В ней не было враждебности, но было много всего другого — что-то старое, что-то недосказанное, что-то, что, возможно, никогда бы не возникло между ними, если бы не эти обстоятельства. — Сколько? — наконец спросила Пэнси. — Шесть. Она молча кивнула, словно примеряя эти слова на себя, перебирая в мыслях что-то своё. — Значит, ещё всё впереди, — тихо произнесла она, больше себе, чем Гермионе. Гермиона смотрела на неё, пытаясь понять, что за мысли роятся у неё в голове, но не могла. Пэнси не смотрела в ответ, она изучала узор на стакане, пальцем проводя по его граням. Гермиона глубоко вдохнула, собираясь с духом, прежде чем заговорить. — Мне правда было… приятно, — её голос был мягким, искренним, без натянутых ноток, которые она привыкла использовать в разговорах с кем-то из прошлого. — В тот вечер. В пабе. Я почувствовала себя живой. Пэнси не шелохнулась, только слегка приподняла бровь, но не перебила её. — Я не говорю это только потому что Малфой мне рассказал, — продолжила Гермиона, глядя прямо на неё. — Я осознала это сама. Осознала, что сама отказалась от возможности. От подруги. От доверия, которое вы мне дали, а я… Она сжала пальцы на стакане, ощущая, как в горле комом встаёт всё то, что она чувствовала последние дни. — Я подорвала его, — закончила она тише, но твёрдо. Пэнси промолчала, но Гермиона увидела, как её глаза вспыхнули влажным блеском, как на долю секунды её дыхание сбилось, как пальцы чуть сжались, словно от того, что она слишком сильно ощущала этот момент. Но слёзы не потекли. Королева слизеринцев будто слишком хорошо управляла всем вокруг, что смогла заставить слезы исчезнуть, прежде чем они спустились по щеке. Вместо жеста слабости она медленно поставила стакан на стол и выпрямилась, и Гермиона уже знала, что она не скажет ничего в ответ на это. — Значит, всё-таки беременность, — спокойно сказала она, будто ничего не произошло и не было тех сказанных слов, натягивая привычную ухмылку. И Гермиона поняла, что этой сменой темы Пэнси дала ей больше, чем любыми словами. Она дала ей шанс. Пэнси чуть прищурилась, её губы дёрнулись в тени ухмылки, но на этот раз без язвительности. — Я даже спрашивать не буду, кто отец. — И правильно сделаешь, — спокойно ответила Гермиона, не сводя с неё взгляда. Молчание между ними повисло ненадолго, но оно не было напряжённым. Оно было… понимающим. — Значит, сделка, ради которой ты прилетела сюда и подавила свою гордыню, тоже связана с твоим новым положением? Гермиону поражало, насколько проницательными были слизеринцы, по крайней мере те, с которыми она столкнулась. Им не уступал лишь один человек — тот, что был ответственен за чадо внутри неё. Пэнси не давила, не пыталась выудить из неё то, что она не хотела говорить. Просто сидела напротив, с лёгкой полуулыбкой, будто читала её мысли так же легко, как строки в книге. Гермиона выпрямилась, сцепив пальцы в замок. — Возможно, — ответила она, не скрывая правды. Отныне она решила быть открытой. Если они могли доверять ей, если они пришли к ней с чистыми картами, а она сама перевернула стол, то сейчас у неё был шанс начать всё заново. — Кингсли не собирался оставлять за мной мою должность, — продолжила она, глядя Пэнси в глаза. — Он предложил временную замену, но не сказал, вернусь ли я на ту же позицию после декрета. Пэнси понимающе кивнула. — Классика, — пробормотала она. — Поэтому я поставила условие: если я верну Малфоя в сделку, то докажу, что незаменима. Слизеринка усмехнулась и чуть подалась вперёд, опираясь локтями на колени. — Ты осознаёшь, что пришла в логово змей, Грейнджер? — Я осознаю, что поступила с вами несправедливо, — её голос был ровным, но твёрдым. — И не хочу повторять этой ошибки. Пэнси на секунду замерла. А потом её губы тронула едва заметная улыбка. — Ну тогда пошли, и не смей жаловаться. Гермиона не сразу ответила, лишь посмотрела на неё с лёгким удивлением. Она ожидала чего угодно — сухого «удачи», снисходительной насмешки или даже лёгкой мести за прошлое пренебрежение. Но не этого. — Куда? — наконец спросила она. Пэнси закатила глаза, но в её взгляде не было раздражения — только усталая терпеливость, как у человека, который давно понял что-то важное и теперь учит этому других. — В ресторан, конечно. Ты ведь в Париже, в самом романтичном городе мира, неужели ты улетишь, не познав хотя бы малость его прелестей? Гермиона сжала губы, переваривая предложение. — Это не лучшая идея… — О, ещё какая лучшая, — перебила её Пэнси, легко поднимаясь с дивана. — Во-первых, ты не ела, а я не собираюсь позволить тебе потерять сознание где-нибудь в коридоре на глазах у моего персонала. Во-вторых, мне надоело видеть тебя в этом сдержанном, замкнутом состоянии. Сегодня ты говоришь без лжи, без оправданий и без масок. Она протянула руку, её глаза блестели вызовом. Гермиона долго смотрела на неё. А потом вздохнула, поднялась на ноги и вложила свою ладонь в протянутую руку. Ресторан был уютным, скрытым от посторонних глаз, но без излишней претенциозности. Не пафосный зал с огромными люстрами, не изысканная аристократическая обстановка, а тёплое место, в котором было легко дышать. Они заказали ужин, но больше говорили, чем ели. Гермиона ловила себя на мысли, что давно не разговаривала так — без давления, без необходимости что-то доказывать, без того вечного ощущения, что каждое слово должно быть выверено. Пэнси говорила о бизнесе, о жизни во Франции, о том, как тяжело было выстроить своё имя с нуля, когда фамилия значила не больше, чем преступное прошлое. Гермиона рассказывала о Министерстве, о том, как сложно ей было вырваться из рамок, как люди десятилетиями не забывали прошлого и всегда готовы были напомнить, даже если ты никогда не оступалась. Они говорили о мужчинах, о политике, о будущем, о свободе. И где-то между этими словами Гермиона осознала — это было настоящим. Не натянутые попытки примирения, не осторожные фразы ради восстановления доверия, не сдержанная дипломатия. Это была дружба. Живая, как этот вечер. Чистая, как воздух за окнами. И Гермиона больше не хотела прятаться. — То есть ты, Гермиона Грейнджер, после того как ушла от своего тупого мужа, явилась на какой-то бал и переспала с первым встречным?! — Ты просто его не видела, — усмехнулась Гермиона. Пэнси с недоверием посмотрела на неё, прищурив глаза, будто пыталась разгадать глубинный смысл этой фразы. — Гриффиндор, я даже не знаю что это — смелость или безрассудство. — Учитывая, что я беременна от этого незнакомца? Очевидно, что безрассудство, — с сухой иронией ответила Гермиона, скрестив руки на груди. Пэнси лишь покачала головой, но в её глазах не было осуждения. Скорее, лёгкое изумление, смешанное с тем же циничным пониманием, что было у всех взрослых женщин, переживших слишком много. — И он был не первым встречным. Мы как минимум потанцевали, — фыркнула Гермиона. Пэнси фальшиво всплеснула руками. — О, ну если был танец — тогда всё совершенно иначе! — она саркастически закатила глаза. Они посмотрели друг на друга. И разразились смехом. Гермиона смеялась так, что слёзы выступили на глазах, Пэнси смеялась так, что пришлось опереться на стол. Смех сотрясал их плечи, и на мгновение все тревоги, все страхи, всё прошлое стало неважным. А когда волна веселья схлынула, Пэнси всё же выдохнула и покачала головой. — В любом случае, он оставил тебе хорошее напоминание о себе. Гермиона накрыла ладонью живот и улыбнулась. — Да. И знаешь, Пэнси… Я не жалею. — И правильно, Астория тоже не жалела. Пэнси провела пальцами по тонкому стеклу бокала, словно этот жест мог помочь ей удержать себя от воспоминаний. Она не смотрела на Гермиону, но и не избегала её взгляда, просто будто бы застряла где-то далеко в прошлом, в той ночи, о которой не хотела говорить. — Она не знала, что это будет её последняя радость, — наконец заговорила она, её голос звучал глухо, почти бесцветно, но Гермиона слышала в нём глубоко укоренившуюся боль. — Но даже когда узнала, когда поняла, что этот выбор отнимет у неё всё, всё равно сделала его. Пэнси усмехнулась, но эта усмешка не несла в себе ни тени веселья. Это было нечто горькое, колкое, пропитанное душевной тоской. Она сделала короткий глоток вина, но, судя по всему, не ощутила его вкуса, потому что поставила бокал обратно на стол и, сцепив пальцы, продолжила: — Мы пытались её отговорить. Все. Драко, Нарцисса, Блейз. Даже я. Но она просто улыбалась и говорила, что, если её хватит только на одну жизнь, она выберет именно эту. Гермиона почувствовала, как внутри всё напряглось. Каждое слово отзывалось приглушённой болью, будто она слышала нечто, что не должна была знать, но в то же время была благодарна, что услышала. — Мы потеряли её через месяц после того, как родился Скорпиус, — Пэнси глубоко вдохнула, будто стараясь удержаться на плаву в этом разговоре. — Я помню, как держала её за руку во время родов. Как она смотрела на него, как улыбалась. Как сжала мои пальцы и прошептала: «Береги их». Пэнси закрыла глаза всего на секунду, но Гермиона заметила это. Она молчала, потому что не знала, что сказать. Её пальцы невольно скользнули к животу. Она понимала, это была страшная часть их жизней и в то же время она была и радостной от появления Скорпиуса. — Уверена, она радуется, когда смотрит на вас. Вы сделали столько всего, чтобы он жил в лучшем из миров, — Гермиона сжала её руку на столе, и тепло улыбнулась. — Я не знала её, но понимаю, как прекрасна она была, раз у неё были вы. Пальцы Пэнси дрогнули под её ладонью, но она не отдёрнула руку, не отгородилась привычной резкостью, как делала это всегда, когда разговор заходил слишком глубоко. Она просто смотрела на Гермиону, изучала её взглядом, в котором теперь уже не было настороженности, не было того ледяного барьера, что стоял между ними все эти месяцы. — Ещё тогда я почувствовала, что ты похожа на нас, больше, чем кому-либо может показаться, — Пэнси усмехнулась, но её голос был мягче, чем обычно. — Хотя сначала я думала, что ты все же осталась скучной заучкой. Гермиона слегка пожала её пальцы, не отводя глаз. — А я думала, что ты так и останешься стервой, — честно призналась она. Пэнси удивлённо моргнула, а потом вдруг рассмеялась — глухо, но искренне. — Может, всё же остаюсь, — она вернула хватку, сжав руку Гермионы в ответ. Парижская ночь опустилась на город мягким покрывалом из света фонарей и теней, отбрасываемых ажурными балконами старых зданий. Воздух был свежим, пахнул чем-то тёплым — смесью ароматов выпечки, вина и ночных цветов. Гермиона стояла у окна своего номера, держа в руках бокал с водой, и наблюдала, как по улицам неспешно прогуливаются пары, как жизнь здесь не затихает даже глубокой ночью. Она должна была вернуться в Лондон. Порт-ключ был заказан на вечер, и всё её существо привыкло к тому, чтобы следовать плану. Но Пэнси оказалась настойчивой. Настолько, что Гермиона даже не заметила, как уступила, позволив себе слабость остаться на выходные. — Ты никуда не поедешь, считай это извинениями, — категорично заявила Паркинсон, когда они вышли из ресторана. — Тем более, этот номер оплачивается каждый год, но постоянно пустует. Гермиона тогда только усмехнулась, потому что, на самом деле, сопротивляться не собиралась. Теперь, стоя здесь, в огромном, роскошном номере, который, казалось, был создан не для одного человека, она чувствовала странное спокойствие. Этот номер — территория Пэнси. И всё же она впервые за долгое время чувствовала себя в безопасности. Она поставила бокал на прикроватный столик и скользнула пальцами по гладкому, почти невесомому шёлковому покрывалу. Оно было приятным, холодным на ощупь, но стоило лечь, как тепло дня, проведённого с невероятной женщиной, всё ещё согревало её изнутри. Этот номер напоминал ей другую ночь. Другой отель. Гермиона прикрыла глаза, прогоняя воспоминания.