Часть 18

Клуб был прекрасен. Он не был шумным, агрессивным или напыщенным. Это было место, созданное для атмосферы, с мягким приглушённым светом, игривыми тенями, дорогими тканями, украшенными узорами и людьми, которые казались частями одной иллюзии. Все были в масках. Не в таких, как на балу. Эти были лёгкими, кружевными, почти незаметными, как элемент игры, создающей эффект мистики, но не скрывающей личность полностью. Гермиона чувствовала себя… иначе. Откуда-то взялось ощущение свободы — странного, но приятного отстранения от реальности. Она забыла, что была когда-то в подобном месте. Но её тело помнило. Пэнси потянула её за руку и усадила за уютный столик возле барной стойки, где бармен безмолвно разливал коктейли, а музыка звучала в мерном, завораживающем ритме. Гермиона скользнула взглядом по залу, наблюдая за золотыми узорами на стенах, мягкими изгибами ламп, мерцанием бокалов, движением людей. Всё было будто размытым, лёгким, как кадры из чужого сна. — Ты знаешь, это ещё более жестоко, чем я думала, — пробормотала она, потягивая воду из тонкого бокала. Пэнси, делая глоток своего напитка, лениво подняла бровь. — Что именно? Гермиона коснулась своего живота, едва уловимо, но Пэнси заметила. — Привести меня в клуб, где все пьют, а мне нельзя. Пэнси мило улыбнулась, словно только что получила блестящую идею. — Сейчас вернусь, принесу тебе что-нибудь. Безалкогольное, разумеется. Она изящно встала, оставляя Гермиону одну. И именно в этот момент всё изменилось. Она заметила его. Всё вокруг стало размытым, неважным, пустым, как картина, нарисованная неумелым художником, которая вдруг перестала иметь смысл. Звуки голосов, лёгкий звон бокалов, приглушённые ритмы музыки — всё отступило на задний план, будто кто-то наложил на этот момент Заглушающее. Ощущение появилось раньше, чем она его увидела, интуитивное, глубинное, первобытное, как будто её разум ещё не догнал того, что уже знало тело. Гермиона повернула голову, и в этот миг воздух в её лёгких застрял, а сердце пропустило удар. Он стоял у дальней стойки — тот самый силуэт, то самое движение, тот самый взгляд. Его тёмные волосы мягко отражали свет магических свечей, его тёмно-зеленые глаза горели таким же глубоким, хищным огнём, как в ту ночь. Он не двигался, не пытался подойти, но смотрел на неё. И она знала. Не было сомнений, не было вопросов. Это был он. Она встала. Не осознавала, не планировала, не думала. Просто двинулась вперёд. Тело само знало дорогу, само вело её через зал, через толпу, мимо пар, мимо смеха, мимо разговоров, что теперь были лишь размытым шумом. Она не знала зачем, что собирается сказать, что хочет сделать, но каждая её клетка кричала, что он здесь, он настоящий, не иллюзия. Шаг. Ещё один. Чувства нахлынули лавиной, бурля внутри неё, обжигая, сметая логику и здравый смысл. Это был он. Её тайный незнакомец, мужчина из её самой сокровенной, запретной ночи, которого она помнила каждой клеточкой тела. Он был отцом её ребёнка. Он был тем, кого она никогда не думала увидеть снова. Но вот он — реальный, стоящий всего в нескольких метрах от неё. Гермиона не дышала. Не чувствовала пола под ногами. Она просто двигалась, ведомая чем-то, что не могла объяснить, чем-то инстинктивным, что было сильнее неё. Она приблизилась. Музыка сгущалась, воздух стал тяжёлым, медленным. А он всё ещё ждал её, не давая ни намека на движение. — Mademoiselle, — его голос обволакивал, как бархатное прикосновение, лёгкий и скользящий, с едва уловимой игрой, но за этой мягкостью скрывалась опасная глубина, словно скрытое течение в тёплой воде, готовое подхватить и утянуть. Этот голос, эта интонация, этот акцент, эти нотки хрипотцы, раскрывшиеся в одном слове, слишком знакомые, цепляющие что-то внутри, что она не могла осознать, но уже ощущала всей кожей. И от этого нарастающего, тревожного, необъяснимого узнавания у неё перехватило дыхание, потому что тело вспомнило раньше, чем разум успел найти оправдания. Бесспорно, это был самый волшебный момент, и магия не имела к этому никакого отношения. Её пальцы чуть дрогнули, но она взяла себя в руки, стараясь сохранить ту хрупкую маску равнодушия, что прятала от собственной уязвимости, от этого страшного, давящего, непризнанного осознания, которое с каждой секундой становилось всё сильнее. Это был не просто кто-то, кто напоминал, не кто-то похожий, не образ в дымке воспоминаний, это взаправду был именно он, её запретная, случайная, тайная ночь, её самая безумная, жаркая, сокровенная слабость. — Ты. Слово сорвалось с губ, но голос был не таким уверенным, каким ей хотелось его сделать. Он был хрипловатым, тихим, едва ощутимо дрожащим, и она ненавидела эту дрожь, этот предательский проблеск эмоции, что вдруг прорвался наружу. Он видел её реакцию, чувствовал её. И это пугало. — Я. Губы его дрогнули, мелькнула улыбка, но не насмешливая, не самодовольная, а другая — лениво-удовлетворённая, опасно расслабленная, уверенная в своём присутствии, уверенная в их связи, в этом невидимом, но железном притяжении. — Не думал, что встречу тебя снова. Его голос проник в неё, словно медленное прикосновение — лёгкое, скользящее, но полное скрытого смысла. Он не пытался выдать эмоций, но в этой ленивой, бархатной уверенности звучало что-то большее, что зацепило за самый край её нервов, заставляя внутри разлиться необъяснимым напряжением. Гермиона не могла ответить сразу. Она не могла говорить, не могла даже шевельнуться. Все её мысли спутались, рассыпались, потерялись во времени и пространстве. Она смотрела на него, и её дыхание сбилось, сердце билось глухо и рвано, а в голове звенела одна единственная мысль. — Или ma mystérieuse beauté искала меня? — его легкая ухмылка отдалённо напоминала ей что-то, но она все ещё не могла включить разум для анализа. — Ты слишком самоуверен. Его губы дрогнули. — Ты не ответила на вопрос. Этот мужчина, этот человек, которого она не знала по имени, но знала всем своим существом, снова стоял перед ней, снова проникал под кожу, снова рушил её барьеры. — Ты не такой, как в ту ночь. Его губы едва заметно дёрнулись. — А ты такая же. И именно эта фраза — сказанная без намёка на ложь, с той же обжигающей твердостью, заставила её задрожать изнутри. Слова повисли в воздухе, их звучание разошлось по её коже тонкой дрожью, будто лёгкий электрический разряд. Гермиона почувствовала, как что-то внутри неё сжалось — то самое, что она так старательно прятала, подавляла, отталкивала прочь, но оно вспыхнуло ярко, неконтролируемо, жадно. Она должна была что-то сказать, что-то сделать, отойти, вырвать себя из этого мгновения, пока не стало слишком… поздно, но Гермиона не смогла. Незнакомец двинулся первым. Лёгкое, почти призрачное движение — его пальцы коснулись её волос. Они прошлись по локону, чуть подцепили его, скользнули по мягким прядям, затягивая этот момент намеренно, медленно, вызывающе. Гермиона на мгновение забыла, как дышать. — Почему ты здесь? — её голос выдал едва уловимое напряжение, но она держалась, несмотря на то, что воздух между ними стал слишком густым, слишком тёплым. Он не ответил сразу. Его пальцы продолжали играть с её волосами, чувствуя текстуру, касаясь так небрежно, что от этого становилось только хуже. Это не было поцелуем, не было прямым контактом, но этот жест уничтожал её защиту сильнее, чем любое другое движение. — Здесь — это в этом клубе? В Париже? Или в твоих мыслях? — спросил он наконец, и его голос прозвучал почти интимно, но в этих словах был вызов. Она не могла отвергнуть его, потому что всё внутри неё на секунду замерло, впитывая каждую букву, каждый оттенок его речи. Её тело отозвалось раньше, чем разум. — Ты скучала по мне, моя mademoiselle. Слова были почти шёпотом. Не вопрос, утверждение. Её губы едва дрогнули, дыхание сбилось, но она не отвернулась. Он расплылся в улыбке, изумрудные глаза сверкали. Губы медленно изогнулись, едва заметно, почти самодовольно, но в этой улыбке было нечто большее — тихое удовлетворение. — Скажи мне, что я ошибаюсь. Его пальцы спустились ниже, легко, почти провокационно, по касательной скользнув по её ключице, по бретелям платья. Гермиона не ответила, физически не могла. В груди всё сжалось от напряжения, внутри бушевал ураган эмоций, но снаружи она выглядела почти собранной. Почти. Он вошёл в её пространство, остановился так близко, что теперь между ними не осталось воздуха. Его пальцы держали её подбородок, заставляя смотреть только на него. Он был настолько близко, что их дыхания смешались. Его руки исследовали её тело, ненароком касаясь обнаженной спины. Она чувствовала, как его тепло пронизывает её, как каждое его движение оставляет след на её теле, хотя он едва касался её. Но в этом небрежном, ленивом прикосновении была огромная власть. Это было хуже, чем если бы он схватил её, чем если бы действовал быстро — он позволял ей прочувствовать каждый миг, давая ей возможность отойти, сопротивляться. Но Гермиона и не пыталась. — Ты позволяешь мне делать это, потому что хочешь. Парень намеренно затягивал слова, смакуя их на языке, заставляя её чувствовать каждую букву так же, как она чувствовала его прикосновения. Его ладонь была тёплой, уверенной, и она не просто касалась, а изучала, запоминала, словно он тестировал её реакцию, проверяя границы. Сбивчивое дыхание Гермионы становилось всё более неровным, будто её лёгкие забыли, как удерживать кислород. Казалось, ещё одно его движение, ещё один жест, и она точно потеряет остатки самообладания и упадет в бессознательную, утонув в этом вихре эмоций, который уже захватил её целиком. Она не могла это контролировать. Её тело реагировало само по себе. Пальцы знакомого незнакомца спустились ниже, к её талии, задержались там на долю секунды, давая ей возможность осознать, насколько близко они теперь друг к другу. Она чувствовала его дыхание у своей щеки, чувствовала, как мягкие пряди его волос едва касаются её кожи, когда он наклонился чуть ближе. — Я должен сказать тебе, что не могу выбросить тебя из головы, — сказал он своим привычным низким голосом, который обволакивал её, пронизывал, как будто пробирался прямо внутрь, смешиваясь с её мыслями, разрушая последние остатки защиты. Она дрогнула, но его рука на талии сжалась чуть сильнее, не позволяя ей отстраниться, не давая шанса убежать. — Ты чувствуешь то же самое, — продолжил он у самого уха. Он снова не задавал вопросов, а лишь бросал утверждения, будто был самым проницательным человеком на земле. Его дыхание прошлось по ней, а губы, которые опустились в легком поцелуе на её шею обжигали, медленно, будто пробуя на вкус. Гермиона сжала губы, ей надо отвечать, она должна хотя бы попытаться. — Ты уверен в этом? Она намеренно попыталась сделать голос твёрже, но он всё равно выдавал её на последних нотах. Он слегка отстранился на секунду, а после его губы снова скользнули к её уху, но на этот раз ещё ближе, пока его пальцы выводили узоры на её спине. — Скажи мне, что это не так. Его пальцы подцепили её запястье, но не для того, чтобы удержать, а для того, чтобы направить. Он двигался медленно, без спешки. Его вторая рука мягко, но настойчиво прошлась по её талии, разворачивая её лицом в сторону зала, а себя оставляя позади неё. Теперь она не видела его, только чувствовала. Гермиона не могла ни вздохнуть, ни отступить, ни сказать хоть слово. Он стоял позади неё, его дыхание рассыпалось по её коже, а пальцы словно тестировали границы с дразнящей осторожностью. В этом жесте не было принуждения, он давал ей выбор, позволяя самой решить насколько далеко она готова зайти. — Признай, что ты искала меня. Она зажмурилась, конечности уже онемели от её нервозности и отказывались подчиняться, прикладывая последние силы лишь на то, чтобы удерживать её на ногах. Губы слегка приоткрылись, дыхание стало неровным, рой мыслей затихал под ощущениями, но чувства клубились, так и не открывая возможности к выходу здравому смыслу. — Я… — произнесла она хрипло, почти шёпотом. — Я хочу увидеть тебя без маски. Она почувствовала, как его пальцы немного сжались на её талии, едва ощутимо, как будто он колебался, находился в той самой зыбкой черте, за которой нет пути назад. Это было лёгкое движение, почти незаметное, но она прекрасно понимала, что оно означает. Как будто в этом жесте заключалось нечто большее, чем просто прикосновение. Признание, сомнение, предостережение, желание — всё смешалось в этом мимолётном касании. — Ты уверена, что готова? Его голос прозвучал глубже, ниже, тягуче, как если бы он заранее знал ответ, но всё же хотел услышать его от неё. Он читал её реакцию, ловил её дыхание, ощущал, как под его пальцами вздрагивает тонкая ткань её платья. Ему не нужно было видеть её лицо, чтобы понять, что она борется сама с собой. Она моргнула, её пальцы дрогнули, потому что с каждым ударом сердца становилось сложнее дышать. — Тебе может не понравиться. Он произнёс это медленно, почти осторожно, но в этом не было страха. Только предупреждение. Как будто он смог встать у самой границы тьмы, предлагая ей заглянуть в ту его сторону, которую она, возможно, не захочет видеть. Словно весь этот вечер был одним длинным предисловием к тому, что должно было произойти, словно всё вокруг — музыка, маски, приглушённый свет — существовало только для этого мгновения. Она осознавала, что стоит на краю важного выбора, но что-то внутри неё уже решило всё. Гермиона развернулась и взглянула ему в глаза. — Я слишком долго искала тебя, чтобы снова потерять. Слова сорвались с её губ, наполненные всей той правдой, что она носила в себе с той самой ночи. Они повисли в воздухе, стали осязаемыми, весомыми, необратимыми. Его пальцы замкнулись вокруг её запястья, не с силой, но с твердым, необратимым намерением. Он повёл её вперёд, прокладывая путь сквозь полумрак клуба, сквозь толпу, которая теперь стала лишь белым шумом, частью ночи, не имеющей к ним никакого отношения. Он двигался плавно и неторопливо, будто не спешил, зная, что этот момент не исчезнет, не сорвётся. Она чувствовала каждый его шаг, каждый импульс под пальцами его руки, мягкое, но непреклонное ведущее движение. Коридор был тёмным, тихим, слегка освещённым магическими фонарями, он создавал ощущение отдельного мира, оторванного от остального клуба. Они двигались глубже, шаги гулко раздавались по деревянному полу, но незнакомец не сказал ни слова. Он остановился перед одной из дверей, достал палочку и без колебаний прошептал заклинание, открывая её. Перед ними раскрылось пространство. Это была просторная комната, похожая на кабинку для частных гостей, но оформленная так, будто время здесь текло иначе. Длинный, роскошный диван, растянувшийся вдоль стены, покрытый бархатистыми подушками. Широкий стол, гладкий, идеально отполированный, с хрустальными бокалами и бутылками дорогих напитков. Небольшой бар, освещённый мягким золотистым светом, мерцающие огоньки свечей, отражающиеся в стекле. Он не двигался ни на шаг, ни на сантиметр, ни на мгновение. Только смотрел. Его глаза были непроницаемыми, в них не было ни насмешки, ни лёгкой улыбки, с которой он играл с ней весь вечер. Теперь он был серьёзным. Опасно серьёзным. И этим видом он показывал, что этот момент изменит всё. Пока он был незнакомцем, пока его лицо было скрыто, пока он был тем самым мужчиной из её самых сокровенных, самых запретных воспоминаний, он оставался её тайной, которую она в любой момент могла проигнорировать и запереть на тысячу замков. Но если он снимет маску, если она увидит, кем он является в реальности, если он окажется тем, кого она уже знает… Сердце Гермионы стучало громко, настойчиво, больно, отсчитывая каждый промежуток между ударами. — После тебя, ma chéri. Она чувствовала, как что-то внутри рушится, но она не могла взять себя в руки, не могла отвести взгляда. Она сняла маску и лишь получила легкую ухмылку. Осознание накатывало постепенно, заполняя её разум с неотвратимой ясностью. Парень направил палочку на себя. Каждая клетка её тела уже прекрасно знала кто стоял перед ней, ещё до того, как он изменил цвет глаз с глубокого зеленого на холодный серый, до того, как его взгляд стал таким знакомым, колким, пронизывающим насквозь. Она не хотела верить, но правду невозможно было спрятать, от неё невозможно было убежать. Гермиона ощущала, как сознание ломается под этой тяжестью, как реальность становится слишком резкой, слишком настоящей. Его рука снова взмахнула палочкой, и в следующее мгновение его волосы потемнели, а затем, словно подчиняясь времени, начали светлеть, приобретая тот самый холодный платиновый оттенок. Белокурые пряди упали на лоб, в ту же секунду её мир окончательно разрушился, оставляя только оглушающую пустоту. Она не могла поверить, что весь этот вечер, весь этот день, всё это время она не видела того, что было у неё прямо перед носом. Гермиона приоткрыла губы, но звук не сорвался с её горла, потому что говорить было невозможно. Все её доводы, всё её отрицание, вся её логика разлетелись на части, как разбитое стекло хрустальной вазы. Она пыталась бороться с этим чувством, пыталась его заглушить, но внутри всё уже складывалось в единую картину. — Грейнджер. Его голос разрезал пространство, тихий, но наполненный смыслом, и она замерла, как будто это слово удержало её на месте. Она знала этот голос. Не мягкий, ленивый, французский шёпот, которым он играл весь вечер, а этот — настоящий, холодный, твёрдый, неизменный. Всё внутри неё напряглось, сжалось, содрогнулось в этом осознании. И он поднял руку к затылку, где находились тонкие атласные ленты, легко, спокойно, без малейшего колебания. Он поймал её взгляд, не отводя, не мигая, не давая ей возможности отвернуться. И снял маску. Гермиона окончательно забыла, как людям удается дышать. Перед ней стоял Драко Малфой. Девушка чувствовала, как её сердце бешено колотится в груди, отзываясь эхом в висках, в рёбрах, в кончиках пальцев, сжатых так сильно, что ногти впивались в ладони. Её тело вибрировало от напряжения, от ярости, от слишком быстрого осознания, которое обрушилось на неё лавиной, сокрушившей всё, что она выстраивала. Как давно он знал? Было ли это игрой с самого начала? Он ждал, когда она догадается, наблюдал за ней, провоцировал, подталкивал к этому моменту, как хищник, наслаждающийся своим триумфом? — Ты знал с самого начала? — её голос сорвался на последнем слове, но она не дала себе права показать слабость. Она не могла быть слабой. Не с ним. — Нет. Слишком быстрый ответ, слишком твёрдый, слишком уверенный. Это не была ложь, но и не была вся правда. — Но ты знал. Он смотрел прямо в её глаза, и этот взгляд был выжидающим, пронизывающим, но уже не непроницаемым. — Теперь знаю. — И что, ты просто… Ждал, когда я догадаюсь? — она усмехнулась, но в этом смехе не было веселья, даже намека на что-то доброе. — Я хотел знать, что ты чувствуешь, — он не оправдывался, не пытался отрицать, не делал ничего, чтобы загладить этот удар. Эти слова сбили её с толку, оглушили, разозлили ещё сильнее. Она хотела рассмеяться, хотела назвать его высокомерным ублюдком, хотела сказать, что всё это — его очередная манипуляция. Но она не могла, потому что где-то внутри, глубоко в груди, что-то болезненно откликнулось на эти слова. — Ты хотел убедиться, что я тебя хочу? — Гермиона выдохнула резко, как будто пыталась выпустить весь этот яд, накопившийся в груди. — Скажи мне, Грейнджер, — он медленно приблизился, воздух между ними сгустился, стал липким, тёплым, разъедающим кожу. — Ты не искала меня? Она замерла. — Ты не ждала, не вспоминала, не пыталась найти? Гермиона чувствовала, как её сердце сжимается от ужасающей ясности происходящего. Этот момент, этот разговор, этот взгляд, в котором не было ни тени сомнений, ни попытки смягчить правду, разрезал её на части, оставляя её душу голой, безоружной, обнажённой перед ним. Драко не отступал. Не повышал голоса, но его присутствие давило на неё больше, чем любое принуждение. Его взгляд держал её крепче, чем его пальцы, его слова проникали глубже, чем любой упрёк. — Признай это. Он не был жёстким, не был настойчивым, но в голосе звучало что-то, что не давало ей отвернуться, не позволяло сделать вид, что это просто глупая случайность. Он все это время медленно приближался к ней, а Гермиона отходила, пока не уткнулась лопатками в стену. Теперь, когда он вплотную прижал её, его фигура была слишком близка. — Признай, что ты уже знала, кто я. Ты чувствовала это с самого начала. И от этого хотела меня ещё сильнее. Он подошёл ближе, не давал ей повода сбежать, не запирал её в этом моменте — но, чёрт возьми, он и не оставлял ей пути к отступлению. Её губы дрогнули, но она не произнесла ни слова. Она не могла. — Ты знала и всё равно пошла со мной. Гермиона сжалась, она хотела возразить, хотела выплеснуть злость, негодование, но всё это было бы ложью. Он наклонился, но не коснулся, лишь воздух из его легких напоминал ей, что он был в одном сантиметре от её уха. — Скажи же мне, что ты ненавидишь меня. Скажи, что разочарована, и я уйду. Мы забудем об этом и больше никогда не вспомним. Скажи, чтобы я остановился, — Драко произносил эти слова своим привычным тембром, но делал паузы, чтобы коснуться губами её шеи и проложить дорожку маленьких поцелуев по её пылающей коже. — Умоляю, Грейнджер, скажи. Она закрыла глаза. Гермиона не думала в этот момент о её положении, не думала о будущем, она лишь пыталась дышать. Его слова обволакивали её, проникали внутрь, заполняя каждую частичку чем-то опасным и сокрушительным. Она должна была сказать это. Должна была сделать вдох, проглотить этот ком в горле и произнести слова, которые поставят точку, которые разорвут эту нить между ними. Нить, которая стала слишком натянутой, слишком живой, слишком настоящей. Но вместо этого она сконцентрировалась лишь на его мольбе — на словах, которые звучали слишком прекрасно, чтобы прервать этот момент. Поэтому всё, что Гермиона смогла произнести — лишь одно слово на выдохе: — Нет. Драко замер. Её ответ, едва слышный, затерявшийся в пространстве между ними, прозвучал громче любого крика. Он почувствовал, как всё внутри него сжалось, как слова, которые он ждал, так и не сорвались с её губ. Она могла сказать это — могла уничтожить этот момент, могла разрушить всё, могла дать ему возможность отступить. Но не сделала этого, она открылась ему и это было так коротко, но так желанно. Гермиона чувствовала его так остро, что это становилось невыносимым, но он не давал ей ни малейшей возможности спрятаться от этой реальности, в которую она сама загнала себя. — Тогда расскажи мне, как было на самом деле, — его голос был уже тихим, но в нём всё ещё звучало что-то опасное, тёмное. Что-то, что отзывалось внутри неё слабостью, которую она не хотела признавать. Её пальцы дрогнули, она сжала кулаки, стараясь не показать, насколько каждое слово резонирует в ней, насколько оно проникает глубже, чем она готова была позволить. — Ты… — её голос сорвался, и это разозлило её ещё больше, она выдохнула, заставляя себя говорить чётче, ровнее. — Ты просто хочешь услышать, что я всё это время думала о тебе? Он улыбнулся — медленно, лениво, как будто уже знал ответ. Её сердце ударилось о рёбра от такого вида, и в груди разлилось обжигающее напряжение. Такой Драко был в её мечтах. Да, в этом и была вся истина. Каждую ночь она представляла себе именно его, Малфоя, с той грациозностью, что была у парня с маской. — Я знаю, что думала, — его лицо приблизилось, стирая последние грани между ними. — Ведь ты не останавливала меня тогда, не останавливаешь и сейчас. Его движения заставляли тело поддаваться ему, отдавать себя полностью, и если бы не последние крупицы её сдержанности, она бы уже утонула в этом ощущении, срываясь на крики и гортанные стоны лишь от одного его голоса. Его пальцы скользнули по её предплечью, медленно, намеренно, и она чувствовала, как дрожь пробегает вдоль позвоночника. Гермиона не могла говорить, он забрал у неё любую возможность на это. Пальцы Драко коснулись её подбородка, сжимая в уже привычном для него жесте, подняли лицо, вынуждая её смотреть прямо в его глаза, и она поняла, что он видел её насквозь, знал её мысли ещё до того, как она их осознавала. — Ты можешь ненавидеть меня, можешь проклинать этот момент, можешь говорить, что это ошибка, — в его тоне прорезалась бархатистая хрипотца, тянущаяся, словно тень заката, растекающаяся по её мыслям, размывающая последние остатки возведённых преград. — Но ты не скажешь мне, что не хотела этого. Её дыхание сбивалось в разорванные такты, а сердце предательски металось в груди, словно запертая птица, отчаянно ищущая выход. Он был прав. И её молчание с закрытыми глазами, приоткрытыми губами, с силой втягивающим кислород, были красноречивее всяких слов. Малфой ухмыльнулся, не с триумфом как обычно, а с пониманием. И это стало спусковым крючком. Её губы дрогнули в последний момент, как будто ещё пытались сопротивляться, но стоило его губам прижаться к её, как всё внутри оборвалось. Он поцеловал её так, будто хотел уничтожить все её сомнения, выжечь из неё остатки страха, затянуть её в этот момент полностью, безвозвратно. Это был не осторожный поцелуй, не мягкое прикосновение — это была буря, яростная, жгучая, такая, от которой перехватывает дыхание. Гермиона схватилась за него, словно единственным спасением было держаться за него. Её руки вместо того, чтобы оттолкнуть его, сжались на его рубашке, притягивая ближе. А губы ответили ему с такой же яростью, с таким же отчаянием, с таким же раздирающим её изнутри желанием. Драко не отпускал её. Он прижал её к стене сильнее, его ладонь скользнула вверх по её талии, к позвоночнику, к её шее, зарылась в её волосы, захватывая её полностью. Поцелуй углубился, стал требовательнее, настойчивее, и она ответила ему точно так же, со всей той невыносимой жаждой, что копилась в ней все эти недели. Она дрожала под его прикосновениями, под его пальцами, что прошлись по изгибу её спины, что притягивали её ближе, заставляя чувствовать его полностью. Он кусал её губы, впивался в них с требовательностью, с которой невозможно было бороться. Её мир рушился, но она не могла остановиться. Драко вырвал губы из её захвата лишь на секунду, чтобы тяжело вдохнуть, чтобы посмотреть ей в глаза, чтобы прочитать в них всё то, что он и так уже знал. — А ты ненасытная, Грейнджер. Её губы были припухшими, дыхание сбивчивым, но она не отвела взгляд. — Заткнись, Малфой. Его пальцы сжались на её талии, и он снова прижался к её губам, на этот раз медленнее, глубже, так, будто впечатывал в неё всё, что не мог сказать словами. Она откликнулась сразу, без сомнений, без страхов, забыв обо всём, что было до этого момента. Потому что теперь отступать было некуда. Их маски остались лежать где-то на полу, но это больше ничего не значило — потому что самые главные, невидимые маски, которые они оба носили слишком долго, треснули и рассыпались в этих жарких объятиях.