Часть 20

Закат окончательно растаял в сумерках, оставляя после себя мягкий полумрак уличных фонарей, отражавшихся в мокрой мостовой. Париж уже готовился к ночи — шумных переулков стало меньше, а город, казалось, замедлил дыхание, давая влюблённым время для прогулок. Ужин был лёгким, ненавязчивым, словно завершающий штрих к их дню. Никаких роскошных блюд, никаких многозначительных взглядов сквозь бокалы вина. Только тихий ресторанчик на одной из боковых улиц, тёплый свет свечей, аромат свежего хлеба и трав, и их голоса, перекатывающиеся в воздухе без напряжения и преднамеренности. Гермиона уже знала, что в конце вечера скажет ему правду. Её решимость окрепла ещё в галерее, когда она смотрела на то, как он говорил, как объяснял, как видел больше, чем можно было ожидать. Драко не был ни холодным, ни отстранённым. Он не был тем человеком, которого она знала в школе. Но прежде, чем она успела заговорить, он сам первым поднял другую тему. — Почему ты развелась с Уизли? Она застыла. Не потому, что этот вопрос застал её врасплох — она давно ждала его, но всё же слышать его из его уст было… странно. Гермиона вздохнула, сцепив пальцы перед собой. — Если ты хочешь услышать что-то скандальное, то разочарую. — Ты же знаешь, что мне интереснее правда, — его голос был мягким, почти бархатным, но глаза светились холодной суровостью. — Правда проста. Мы были слишком разными. Слишком упрямыми, слишком несгибаемыми в своих убеждениях, — Гермиона усмехнулась, коротко, но без веселья. Она медленно отпила травяной чай, наблюдая, как свет свечи преломляется в жидкости. Разговор принял неожиданный, но неизбежный поворот. — Он хотел семью, а я — успешную карьеру. Рон настаивал на том, чтобы я отказалась от работы, оставила свои мечты ради быта и детей. Она глубже вдохнула, готовясь продолжить, рассказать истинную, глубокую часть этой причины, но Драко вдруг заговорил первым. — Я понимаю тебя, — его голос был не просто сочувственным — в нём звучало знание, личный опыт, что-то, что он вынес из собственной жизни. Гермиона подняла взгляд, изучая его лицо. Драко не выглядел ни удивлённым, ни осуждающим, он просто знал. — Я люблю Скорпиуса, и всё, что я сделал за последние годы было лишь ради него, — продолжил он, чуть наклоняясь вперёд. — Но это не было моей целью. Всё, чего я сам хотел, сдвинулось, как только он появился. Гермиона на секунду замерла, пропуская его слова через себя, осознавая их вес. — А что ты хотел делать? — её голос был осторожным, но в нём читалось неподдельное любопытство. Драко провёл пальцами по ножке бокала, будто обдумывая ответ. — Хотел углубиться в магическую науку и может, не знаю, изобрести что-то полезное в зельеварении, — при этих словах лицо Драко изобразило легкую улыбку, которая отражала лишь небольшую надежду и усталость. Гермиона чуть приоткрыла рот, но не от удивления, а потому что внутри неё что-то дрогнуло, что-то, что она даже не успела осознать. Она склонила голову, наблюдая за ним, как будто впервые видела его по-настоящему. — Сейчас Скорпиус уже не требует столько внимания, я построил достаточно, чтобы обеспечить его и получить ресурсы на очищение репутации семьи. Поэтому выпей за меня, Грейнджер, в скором времени этот мир потеряет отличного бизнесмена в угоду его детским желаниям. Гермиона почувствовала, как внутри что-то похожее на разряд пробежалось по её сердцу. Она никогда не думала, что Драко Малфой, наследник одной из самых влиятельных семей, тот, кто всегда был окружён вниманием и контролем, мог так откровенно мечтать о чём-то настолько… простом. Настолько истинном. И тогда она сказала о том, что теперь казалось ей самым важным. — Но дети ведь не всегда преграда, — её голос был ровным, но взгляд напряжённым. — Ты можешь делать это и с семьей. Драко сжал пальцы, но не от раздражения, а скорее от чего-то, что он долго держал в себе. — Я не считаю семью или детей бременем, — ответил он спокойно. Однако, прежде чем внутри Гермионы успело разлиться облегчение, он добавил ещё кое-что. — Женитьба меня никогда не пугала. Но в ближайшее время второго ребёнка я точно не выдержу. Со Скорпиусом самое сложное уже позади, сейчас с ним легко, но я хочу сконцентрироваться, как и ты, — на карьере. В его голосе не было жестокости. Не было резкости или отторжения. Он просто говорил правду. Гермиона понимала, что за этот день Драко Малфой стал для неё ближе, чем, возможно, следовало. Эта близость не была острой, внезапной, взрывной — напротив, она просачивалась в неё постепенно, заполняя собой пространство, оставляя едва ощутимый, но неизбежный след. Она ловила себя на том, что в его голосе, в его движениях, в его выборе слов было нечто, что она не просто замечала, а ощущала. Внимание, знание, усталость, стойкость. Всё то, что делало его человеком, с которым хотелось разговаривать, которому хотелось верить, с которым можно было бы идти дальше, если бы жизнь была другой. Но их жизни никогда не были простыми. Драко говорил спокойно, даже чуть отстранённо, но каждое его слово отдавало в ней эхом. Он ждал. Не дня, не месяца, не какого-то мифического момента, когда всё изменится, а четыре года. Он ждал свободы. Той самой, которую упустил в юности, потому что его жизнь никогда не принадлежала только ему. Он был мальчиком, которому сломали судьбу ещё до того, как он успел её выбрать. Его жизнь была предначертана задолго до него самого, и когда он стал отцом, этот цикл продолжился. Он не жаловался, не сожалел, не говорил, что хотел другого пути. Но теперь, когда он стоял на пороге того, чтобы вернуть себе выбор, он признавался, что устал. И Гермиона поняла, что не может отнять у него этот шанс. Этот мужчина прошёл через то, что сломало бы многих. Он не пал под грузом чужих решений, не отказался от своей жизни, даже когда она шла не по его сценарию. Он выстоял. Он не сломался после войны, где его имя стало позором, которым шептались в переулках. Не сломался после того, как потерял жену и остался один с младенцем, когда каждый его шаг был проверкой, испытанием, выживанием. Не сломался, когда пришлось нести ответственность за себя, за сына, за всё, что было до этого и что должно было быть после. Гермиона ощутила, как внутри неё что-то переворачивается. Она не хотела видеть Драко Малфоя сломленным. И пусть её разум знал, что правда — это всегда лучший выход, пусть логика кричала, что он должен знать, пусть внутри неё звучали доводы в пользу откровенности… её сердце решило иначе. Его жизнь только начиналась. Он ждал этого дня годы. Его тело, его сознание, его мечты — всё было заточено на этот момент, на возможность наконец-то стать собой. А её правда раздавит его. Сделает его снова тем, кто вынужден ставить кого-то выше себя. За этот день она поняла его. Порой людям не хватает и десятилетий, чтобы раскрыть другого человека, но Драко, казалось, пытался поистине показать ей всего себя за эти сутки. Поэтому она была уверена, скажи она ему правду, он бы не отказался от ответственности, он бы снова пожертвовал собой ради других, не смог бы оставить её сражаться за их ребенка одну. И как бы она ни хотела верить в лучшее, как бы ни убеждала себя, что он справится, Гермиона не могла не понимать: это изменит его жизнь. Это было правильно, лучше для него. Хоть раз кто-то должен пожертвовать чем-то ради него. Он заслуживал это. Потому что его жизнь точно перевернется от новости о её беременности. А её мир не сломается, от того, что она упустит его и останется одна с малышом. Её жизнь останется такой, какой она её уже смогла принять. Она уже выбрала этот путь. Уже знала, что будет идти по нему. Уже знала, что этот ребёнок — её часть, её смысл, её выбор. Но у мужчин априори всегда был выбор. Они могли уйти, могли быть безучастны, могли даже не знать. Женщины — никогда. Матери — никогда. И Гермиона решила, что Драко Малфой имел право воспользоваться этой привилегией. Он должен получить свою свободу и прожить свою жизнь так, как хочет. Может быть однажды, она откроет ему правду, когда он насытится красками жизни, о которой так грезил. Но сейчас, ему не стоило снова проходить через всё это. Она должна была стать той, кто его отпустит. Пока ещё не поздно. Гермиона в ответ просто кивнула, легко, почти непринуждённо, словно ничего не изменилось, словно этот день не внёс в неё нечто, что теперь сжигало её изнутри. Она не выдала себя ни жестом, ни взглядом, ни дрожанием губ, ни мельчайшей паузой между вдохом и ответом. Сегодня был прекрасный день. И таким он должен был остаться. У неё были еще пару часов с ним, прежде чем её собственное решение отнимет у неё этого мужчину. Она решила оставить этот день таким, каким он был — насыщенным, настоящим, полным открытий и чего-то, что теперь принадлежало только им двоим. Гермиона отложит реальность. Она не позволит ему увидеть сомнения в её глазах. И уж тем более, не позволит себе запомнить его другим, а не таким каким он был сейчас — свободным, сильным и искренним. Маска была надета вновь, не успев достаточно пролежать в стороне. Гермиона поставила бокал на стол, скрестив руки на груди, и чуть склонила голову, изучая его. — Но знаешь, Малфой, есть одна вещь, которая не даёт мне покоя. Драко медленно поднял на неё взгляд, его бровь чуть приподнялась, выдавая сдержанный интерес. — О нет, Грейнджер, я уже чувствую, что сейчас будет. Она прижала ладонь к груди, слегка приоткрыла губы, изображая театральное возмущение. — Даже не дала тебе повода так думать! — Я знаю твой тон. Она наклонилась чуть ближе, её глаза блестели от нескрываемого любопытства. — Как, скажи мне, сам аристократ Малфой пришёл к зельеварению? Драко закрыл лицо рукой, покачал головой, шумно и тяжело выдыхая. — Нет-нет! — она рассмеялась, легко, звонко, как будто в её груди совсем недавно не разрывалось что-то важное. — Ты не можешь так просто бросить эту фразу, а потом замолчать! Я же теперь не засну, если не узнаю подробностей. Драко отнял руку от лица, его губы тронула усмешка. — Квиддич, внимание, манеры, статус — во всём я должен был быть лучшим, этого от меня требовала семья. Но Поттер прекрасно справлялся с тем, чтобы ставить меня на место по каждому пункту, кроме одного. Тогда я начал усердно учиться, чтобы преуспеть. И тогда открыл для себя зельеварение, этот предмет был совсем другим. Он был понятным, предсказуемым. Всё работало по формуле: добавь то, взболтай это, подожди нужное время — и результат перед тобой. Она слегка склонила голову набок. — Ты предпочитал то, что можно контролировать? Драко улыбнулся уголками губ, его взгляд стал чуть задумчивее. — Неужели ты удивлена? Гермиона смеялась легко, позволяя этому моменту заполнить собой всё остальное. Он поставил бокал и, склонившись вперёд, посмотрел на неё с насмешливым блеском в глазах. — А потом, Грейнджер, я увидел, что ты лучше меня в заклинаниях. И понял, что если уж я где-то и должен быть лучшим, то в зельях, но жизнь не дала мне шанса, учеба пошла крахом сразу после четвертого курса, — его голос на последних словах перестал отдавать легкостью, что была раньше, и как только он заметил реакцию Гермионы, быстро ретировался. — Поэтому моя цель проста, Грейнджер, утереть тебе нос хотя бы в этом. Она не стала заострять внимание на неловком моменте, позволила себе рассмеяться. — Ах вот оно что! Значит, всё это просто из-за соперничества? Драко изобразил задумчивость, его пальцы легко постукивали по краю бокала. — Не будем называть это так грубо. — Как же? Драко откинулся на спинку стула, сделал вид, что серьёзно обдумывает её вопрос, но по едва заметной ухмылке было ясно — он уже знает ответ. — Здоровая мотивация. — Вот скажи мне, Малфой, если бы я тогда не оказалась лучшей, ты бы вообще стал тем, кто ты есть сейчас? — Ты хочешь, чтобы я признал, что всё в моей жизни изменилось благодаря тебе? — Я только за объективную оценку, — ухмыльнулась она, сделав глоток воды. Он снова потянулся за бокалом, но прежде чем сделать глоток, наклонился чуть ближе, понижая голос. — А что бы было, если бы я оказалась плоха в зельях? Драко ухмыльнулся. — Я бы, наверное, ушёл в травологию. Она улыбнулась ещё шире, и это был не натянутый, не дежурный жест — а настоящий, лёгкий, тёплый смех. Этот разговор был простым, без претензий, без скрытых значений. Они говорили не о том, что будет завтра, не о сложных выборах, а о том, что делало их теми, кто они есть. Гермиона не помнила, когда в последний раз ей было так просто и легко с кем-то противоположного пола. Так комфортно. — Грейнджер, перестань выпрашивать комплименты, твоя самодовольная улыбка становится всё невыносимей. Закончим на том, что будь ты лучшей в кулинарии, то я бы назло пошёл в магические пекари. Она захохотала, чуть склонив голову назад. Они сидели вот так, обмениваясь подначками, весельем, короткими взглядами, лёгкими касаниями пальцев к бокалам. Гермиона чувствовала, как медленно растворяется в этом вечере, как тянется к нему больше, чем позволительно, как каждый его взгляд, каждая нота голоса остаются где-то глубже, чем она могла бы признать. И хуже всего было то, что он чувствовал то же самое. Они не торопились уходить, несмотря на то что их ужин давно подошёл к концу, и переходили с одной темы на другую без неловкого молчания или тишины.

***

Гермиона подперла щёку рукой, глядя на него с легкой ухмылкой. — Значит, Нарцисса была совсем не рада твоей дружбе с Блейзом и Теодором? — Думаю, первый раз она поняла, что всё пошло не так, когда в один из праздников застала нас в библиотеке, устроивших дуэль подручными средствами. Гермиона подавила смех, прикусив губу, но её глаза засияли весельем. — И что она сказала? Драко откинулся на спинку стула, его губы дёрнулись в едва заметной ухмылке. Затем он чуть приподнял подбородок, напряг осанку и принял выражение лица, исполненное аристократической невозмутимости. Когда он заговорил, его голос стал холодным, надменным, в нём скользнули те ледяные нотки, которые, казалось, исчезли в нём давным-давно. — «Драко, дорогой, мне стоило догадаться, что этот мальчик из семьи Забини принесёт в наш дом цирк». Гермиона захохотала, склонившись вперёд, и закрыла лицо рукой.

***

— Подожди, подожди. Гермиона резко отложила десертную вилку, её глаза вспыхнули неподдельным любопытством. — Скорпиус ходит в магловский детский сад? Она думала, что ей послышалось. Нет, конечно, Драко Малфой уже не тот сноб, каким был в юности, но чтобы вот так? Драко медленно отпил чай, не спеша отвечать. Он явно знал, что её реакция будет именно такой. — Они достаточно приемлемы. Гермиона опешила. «Приемлемы»? Он говорил о магловских заведениях так же спокойно, как о дорогих ресторанах или редких винах. — Люциус, наверное, в гробу перевернулся, — пробормотала она, качая головой. Драко наконец усмехнулся, поставил бокал на стол и лениво провёл пальцами по его краю, наслаждаясь её реакцией. — А ты думаешь, зачем я это сделал?

***

— Да. Для мамы изначально Пэнси была лучшей кандидатурой в жёны мне. Гермиона в прищуре сузила глаза, в её взгляде сверкнуло что-то насмешливое. — И что же разрушило её планы? Драко ухмыльнулся, в его глазах мелькнуло лёгкое развлечение, как будто он вновь вспоминал те моменты. — Пэнси с детства любила спорить со мной. Он откинулся назад, сцепив пальцы, и добавил, слегка растягивая слова, будто наслаждаясь самой мыслью. — В какой-то момент мать поняла, что ей придётся выслушивать нас двоих всю жизнь. Гермиона засмеялась, покачав головой.

***

Драко замер, уставившись на неё так, словно она только что призналась в чем-то невообразимо кощунственном. — Ты. ТЫ! Гермиона Грейнджер! Пользовалась маховиком времени на третьем курсе?! Его голос взлетел выше обычного, и Гермиона с трудом сдержала смех. — Что именно удивляет тебя, Малфой? — она беззаботно взмахнула рукой. — Между прочим, это было именно тогда, когда… — Нет. Не смей. Гермиона намеренно замедлила речь, глядя ему прямо в глаза, наслаждаясь моментом. — Когда я занесла свою руку в твой нос. Драко сжал челюсти, его глаза сузились. — Кстати, как там, легко зажило? — продолжила она, как ни в чём не бывало. — Уверена, что сломала тебе тогда что-то. Вон, горбинка какая-то кривая. — Это аристократический профиль, Грейнджер. — Аристократически сломанный, ты хотел сказать? Драко закатил глаза, поднося бокал к губам. — Ты невозможна. Гермиона с улыбкой скрестила руки на груди. — Но, как видишь, исключительно эффективна.

***

Вечер растаял, оставляя после себя тягучее послевкусие. Париж остался позади, растворившись в тёмном небе, словно его никогда не существовало. Всё прекрасное, всё, что согревало её в этот день, теперь становилось воспоминанием, почти нереальным, будто страницей из книги, которую она когда-то читала, но не проживала сама. Они стояли в салоне самолёта. Гермиона чувствовала, как стены этого пространства, роскошного, уютного, но чужого, вдруг начали сжиматься вокруг неё, как воздух стал слишком тяжёлым, слишком вязким. Она знала, что момент настал. Драко разговаривал с пилотом, спокойно, уверенно, по-деловому, будто их день не был насыщен улыбками, разговорами и чем-то неуловимо важным. Она смотрела на него, на прямую линию плеч, на жесты рук, на то, как свет мягко ложился на его скулу. Он вернулся, убрал палочку в карман, его губы ещё сохраняли отголосок лёгкой усталой улыбки. — Через час ты будешь в Лондоне. Гермиона кивнула, сжала пальцы, пряча их в рукавах мантии, будто в этом можно было найти хоть какую-то опору. Сказать это сейчас было тяжелее, чем она представляла. Она выдохнула, натянула мягкую улыбку, такую, какую нарабатывают годами, чтобы скрывать истину. — Драко. Он остановился, скользнул по ней взглядом. В его глазах не было подозрений, только внимательность. — Я провела прекрасный день. Спасибо тебе. Он склонил голову, усмехнулся, но чуть медленнее, чем обычно, будто его что-то насторожило. — Грейнджер, звучит как слишком клишированный способ послать меня. Она знала, что он пошутил, но в этой шутке было ожидание. Она видела, как в нём вспыхивает лёгкое беспокойство, как его привычное самодовольство сменяется чем-то другим — чем-то, что он ещё не успел осознать, но что уже поселилось в нём. А потом он понял. Драко не знал ещё слов, не знал аргументов, но почувствовал, что сейчас произойдёт что-то, что он не сможет изменить. Она не смотрела на него. Её взгляд был устремлён вниз, на свои ноги, на дорогой ковёр самолёта, но она ничего не видела. Всё внутри неё сжалось от ужаса перед тем, что ей предстояло сказать. Она знала, что просто «нет» он не примет. Ему нужно объяснение, нужен аргумент, который сделает её отказ логичным, непререкаемым, правильным. И Гермиона не хотела, чтобы её причина задела его лично, разрушила его гордость, поэтому придумала самую глупую ложь. Она набрала воздуха в лёгкие, медленно подняла голову, встретившись с его взглядом. И произнесла. — Прости, мне правда было очень приятно, но сегодня я только убедилась в том, что ещё не остыла… к Рону. Тишина. Она не знала, сколько прошло секунд, но этого молчания хватило, чтобы внутри неё всё оборвалось. Драко не моргнул, не дёрнулся, не выдал себя резким вдохом или движением руки. Но она увидела, как его черты на мгновение застыли, как губы едва заметно сжались, как взгляд, наполненный теплом, вдруг стал отстранённым, холодным. Это был удар. И он не должен был его показать. Драко выдохнул первым. — Ну что ж, Грейнджер, — его голос был лёгким, почти насмешливым, но в нём больше не было той искренней теплоты, которая звучала ещё десять минут назад. — Видимо, я чертовски плох в свиданиях. Он улыбнулся. Но теперь эта улыбка была другой, не той, что заставляла её сердце сжиматься в груди. Гермиона смотрела на него, на его безупречно ровную осанку, на холодную, почти скучающую линию губ, на то, как он уверенно держался, как будто только что не выбросил их день за борт, как будто ничего не изменилось. Он наклонил голову, прощаясь, и его голос зазвучал легко, почти буднично. — Грейнджер. Она отозвалась мгновенно, но так же сухо, так же бесцветно, как он. — Малфой. Драко просто развернулся и шагнул прочь, оставляя её одну среди этой безупречной роскоши, в этом самолёте, который теперь казался пустым, несмотря на экипаж, несмотря на пассажиров, несмотря на всё вокруг. И только когда его фигура исчезла, растворилась за дверью, а за окном замигали огни взлётной полосы, Гермиона позволила себе вдохнуть глубже. Это было их прощание, потому что ему уже было нечего ей сказать, а она не могла заставить себя вымолвить что-то большее. Он принял её ложь. И теперь она действительно его потеряла, хотя он никогда ей и не принадлежал. Она медленно провела пальцами по виску, сжала губы и закрыла глаза. Она сделала самое сложное, но оставалось кое-что ещё. Когда стюардессы занимались последними приготовлениями к полёту, Гермиона подняла палочку, чувствуя, как внутри что-то болезненно сжимается. Серебряный свет мягко заполнил пространство, вспыхнул, ожил, превращаясь в яркую фигуру патронуса, которая замерла, ожидая её слов. Её голос дрогнул, но остался достаточно уверенным, чтобы не предать её чувства. — Пэнси, встретимся в Лондоне завтра. Прошу тебя, не рассказывай Малфою о беременности. Все подробности при встрече. Патронус сорвался с места, исчезая во тьме ночи. А вместе с ним, казалось, исчезла и последняя частица её лучшего в жизни свидания и возможно, даже лучшего будущего.

***

Гермиона сидела в кресле в своём кабинете и судорожно трясла ногой, пока кончик карандаша в её зубах был почти изгрызен до неузнаваемости. Она походила на ту версию себя, которая на первом курсе перед зельеварением с профессором Снейпом ощущала, что всё внутри сжимается от предчувствия надвигающейся катастрофы. Пэнси молчала. Никакого ответа. Ни весточки, ни намёка на то, что её сообщение дошло. Гермиона уже ломала голову, пойдёт ли подруга ей навстречу, или всё уже вышло из-под контроля. Ожидание стало её тюрьмой. Она не замечала ничего вокруг, все события внешнего мира были для неё лишь приглушённым шумом. Ей было плевать на гневные письма от Рона, которые всё чаще появлялись на её столе, сверкающие ярко-красной магией, как кричащие предупреждения. Она не открывала письма от Молли — длинные, исписанные аккуратным почерком, но в каждой строчке которых можно было уловить разочарование. Она откладывала письма от Гарри — беспокойные, тревожные, полные вопросов, на которые у неё не было ответов. А запросы от Ежедневного Пророка вообще валялись стопкой в углу кабинета, игнорируемые уже который день. Лондон не унимался. Новость о её беременности всё ещё гоняли из угла в угол, каждое издание пыталось выкопать больше подробностей, собрать комментарии, устроить расследования. И это только ухудшало её положение. Она боялась, что Драко узнает раньше, чем она успеет уладить всё сама. Боялась, что он заявится без предупреждения, когда она ещё не будет готова к их разговору. Стук в дверь вырвал её из тревожных мыслей. Совсем скоро он посетит Лондон, в конце концов, он строил здесь филиал, и она, чёрт возьми, сама лично участвовала в этой сделке. Рано или поздно, но он узнает о её беременности и сможет сложить дважды два. А потому, если она не могла избежать его вопросов, она должна была подготовить ответы. Ответы, которые отведут его от правды. Гермиона замерла. Дверь приоткрылась, и на пороге появилась Пэнси. Как всегда элегантная, с идеальной укладкой и тёмными глазами, полными скрытого сарказма. Гермиона выдохнула, почувствовав, как грудную клетку отпустило хотя бы на мгновение. Пэнси пришла, не проигнорировала её послание. И уже от этого стало немного легче. Девушка вошла в кабинет с той грацией, которой, казалось, обладали только чистокровные ведьмы, воспитанные в лучших традициях аристократических семей. В её плавной походке, в том, как она прикрыла за собой дверь и медленно сняла перчатки, было что-то почти театральное, но Гермиона знала — это не спектакль. Это просто Пэнси Паркинсон. Она стояла в дверях чуть дольше, чем требовалось, не торопясь делать первый шаг, словно давая Гермионе возможность осознать её присутствие и приготовиться к неизбежному разговору. Её взгляд скользнул по столу, заваленному нераспечатанными письмами, по чашке чая, который уже давно остыл, по Гермионе, сидящей в кресле с напряжённой спиной и расфокусированным взглядом. И, наконец, она выдохнула, перекинув перчатки через запястье, как будто только что приняла великое решение. — Ты даже не пыталась замаскировать свой отчаянный тон, Грейнджер, — в голосе Пэнси прозвучал лёгкий сарказм, но его было недостаточно, чтобы скрыть её настоящий интерес. — Ты пришла, — выдохнула Гермиона, расслабляя плечи, будто её грудь отпустило хоть немного. — Конечно, пришла. Я люблю хорошую драму, а это обещает быть самой выдающейся постановкой сезона. Между прочем, можешь не благодарить, что свела… — Пэнси скрестила руки на груди, изучая её выражение лица, ловя каждую эмоцию, каждый вздох. — Мне нужна твоя помощь, — Гермиона не стала ходить вокруг да около. — И это стало ещё интереснее, — Пэнси приподняла бровь, не теряя насмешливого выражения лица, но её голос приобрёл более серьёзный оттенок. Она присела напротив, удобно закинув ногу на ногу. — Итак, Грейнджер. Почему ты выглядишь так, будто подписала смертный приговор? Гермиона подняла на неё взгляд, задержала дыхание на секунду, а затем произнесла: — Я не скажу Драко. И прошу тебя сохранить всё в тайне. Пэнси не дрогнула, но в её глазах вспыхнул холодный свет. Она не стала уточнять, о чём именно идёт речь — слишком умна, чтобы не понимать. — Стоп. Ты совсем не скажешь Драко… О том, что ты носишь его ребёнка? — Он не узнает, — голос Гермионы был ровным, но руки выдали её, сжавшись на подлокотниках кресла. Пэнси покачала головой, её улыбка стала шире, но в ней не было ни капли веселья. — Грейнджер, тебе лучше выложить всё сразу, пока я ещё в настроении выслушивать этот абсурд. — Он узнает, что я беременна. Это уже не секрет. Но он должен думать, что ребёнок… от Рона, — слова были тяжёлыми, как камни, но она произнесла их чётко, без запинок. Тишина заполнила пространство. Пэнси замерла. Ни одного движения, ни намёка на эмоцию — только её тёмные глаза, которые сверлили Гермиону, не моргая. — Ты шутишь, — наконец произнесла она, чуть наклонив голову, словно в последний раз проверяя, насколько серьёзна её собеседница. — Нет. — Грейнджер, я не знаю, что вы сделали, чтобы мой блестящий план провалился, но это совсем не повод бежать и лишать его возможности участвовать в жизни вашего общего ребенка. — Я делаю это именно ради него. Пэнс, ты не слышала его. Он устал, устал от всего, он ждал, пока его сын вырастет, чтобы наконец-то начать жить. Я уверена, не мне тебе об этом рассказывать. Он сам сказал мне, что совсем не желает иметь детей в ближайшее время, потому что хочет пожить для себя. Исполнить собственные мечты, а не то, что ему навязывали годами. Пэнси молчала чуть дольше, чем следовало, и от этой паузы у Гермионы неприятно сжалось внутри. Не потому, что она ждала одобрения. Не потому что хотела, чтобы подруга согласилась. Она знала, что этого не будет. Но её пугало то, насколько внимательно Пэнси её разглядывала, как будто решала, стоит ли ей вообще продолжать этот разговор. — Грейнджер, — наконец заговорила она, её голос был удивительно ровным, даже мягким, но в этой мягкости ощущалась холодная расчётливость. — Ты говоришь так, будто точно знаешь, что для него лучше. Будто у тебя есть какое-то высшее знание, которого нет у остальных. Гермиона сжала губы, но не ответила. — Но скажи мне вот что, — Пэнси чуть склонила голову, прищурившись. — Если ты так уверена, что его жизнь была несчастной, почему ты не можешь просто дать ему возможность выбрать самому? Если он так устал, он сам может отказаться. Гермиона тяжело выдохнула, её пальцы дрогнули на столе. — Потому что только вчера я видела его настоящим, живым, когда не было груза ответственности, вечных забот. Он был собой, Пэнс. — И ты думаешь, что ребёнок заберёт у него это? — Думаю, что он не сможет по-другому. Он не умеет по-другому. Если он узнает, он просто поставит себя на паузу, поэтому сказал, что не желает детей в будущем. Пэнси покачала головой, но не от возмущения, а скорее от искреннего непонимания. Она резко подалась вперёд, её голос больше не был ленивым и насмешливым, теперь в нём звучало раздражение, переходящее в явное негодование. Она смотрела на Гермиону так, будто та только что заявила, что собирается броситься в пропасть, и Пэнси была единственной, кто пытался её удержать. — Ты действительно хорошо узнала его за короткое время, но ты ошибаешься именно в этом. Драко Малфой — человек, который души не чает в своём сыне, который с младенчества его воспитывал, никогда не оставлял его на кого-то ещё. Гермиона сжалась. — Ты принимаешь решения, основанные не на фактах, а на чувствах. Ты решила, что знаешь, что для него лучше, и забираешь у него шанс решить за себя. — Я забираю у него тяжесть, которую он не должен нести. — Гермиона. Я знаю Драко почти десять лет, и готова отдать руку на отсечение, что Скорпиус никогда не был для него обузой, наоборот, он сделал его сильнее, — Пэнси сузила глаза, её тон не стал громче, но в нём появилась стальная нотка. — Это тебе кажется, что ты его освобождаешь. Но представь на секунду, что ты ошибаешься. Гермиона глубже вдохнула, её плечи напряглись. — Он устал, Пэнс. Он ждал этого момента долгие годы. — И ты решила, что твой долг — спасти его от ответственности? Грейнджер, черт возьми, мы тут не в игрушки играем. Почему ты ведешь себя как настоящая гриффиндорка, спасая того, кто тебя об этом даже не просил! Гермиона отвела взгляд, стиснув зубы, но её голос остался твёрдым несмотря на то, что внутри неё всё сжималось в болезненном спазме. — Кто-то ведь должен. Хоть раз. Пэнси прищурилась, её взгляд стал ещё острее, но она молчала, давая Гермионе возможность продолжить. — Пэнси, он рассказывал мне… — её пальцы сжались в кулак, голос дрогнул, но она быстро взяла себя в руки. — Как он принял метку ради отца с матерью. Как защищал тебя от твоего отца. Как спасал Тео и Блейза, чтобы им не пришлось идти к Волдеморту. Как растил сына, несмотря на смерть Астории. Как боролся и выживал ради всех вас, ради своей семьи. Пэнси продолжала смотреть на неё, не моргая, её губы плотно сжались. — Хотя бы в этот раз кто-то должен пойти на жертвы ради него. — закончила Гермиона, в голосе не осталось ни тени колебаний. Повисла тишина, но не та, что приносит облегчение. Пэнси медленно выдохнула, её взгляд смягчился, но не потеплел. — Ты действительно веришь, что этим ты спасаешь его? — Да. Пэнси покачала головой, но не от злости — скорее, от усталости. Она долго молчала, осмысливая всё, что только что услышала. Девушка вздохнула, её плечи чуть опустились, как будто она только что приняла решение, которое ей самой не нравилось. Потом медленно встала, смахнув невидимую пылинку с подола своей мантии. — Ладно, — произнесла она ровным голосом, её взгляд больше не пытался прожечь дыру в сознании Гермионы. — Делай, как считаешь нужным, это твой ребенок, твоя беременность. Я промолчу. Она встала, слегка провела пальцами по подолу мантии, словно стряхивая с себя ненужные мысли, и направилась к двери. Пэнси повернулась к двери, положив руку на ручку, но, прежде чем открыть её, снова посмотрела на Гермиону через плечо. — Но ты ведь понимаешь, что однажды он всё равно узнает. Воздух в комнате сгустился. — И, если сейчас ты ошибаешься, он возненавидит тебя, — продолжила Пэнси, голос её звучал почти лениво, но в нём не было ничего лёгкого. — Так как можешь этим решением разрушить его будущее, только потому что даже не дала ему выбрать. Она задержалась на секунду, скользнула по Гермионе долгим взглядом, в котором, вопреки её внешнему спокойствию, было нечто острое, оценивающее. — Передумай, Гермиона, пока не стало поздно. И ушла, оставляя после себя лишь тишину, в которой эхом отдавались её последние слова. Дальше дни проходили ровно, размеренно, будто по заученному сценарию, который она механически исполняла, не задумываясь о смысле. Документы по сделке с Малфоем уже были подготовлены, все формальности улажены, и следующая неделя должна была поставить в этом вопросе окончательную точку. У них с Кингсли была назначена встреча, но Гермиона заранее попросила разрешения не присутствовать. Министр не возражал. Теперь она там не нужна. После возврата сделки он стал к ней гораздо снисходительнее, и, хотя в его взгляде ещё иногда мелькало что-то напоминающее осторожное наблюдение, в остальном он был доволен. Он согласился на её условия по поводу декретного отпуска, подтвердил, что через год её место в Министерстве останется за ней. Всё складывалось так, как она планировала. Гарри приходил. Иногда, между совещаниями, в перерывах между работой, без особого повода. Он был внимателен, но ненавязчив, говорил мало, а она не пыталась заполнить паузы. Они оба понимали, что после её разрыва с Роном их дружба немного изменилась. Джинни в их разговорах не упоминалась, и Гермиона не стала спрашивать. Она просто жила дальше. Работала. Готовилась к уходу в декрет. Читала. Иногда даже позволяла себе обычные радости — заваривала какао, гуляла по осеннему Лондону, бездумно смотрела на реку, надеясь, что шум воды вымоет остатки тревоги из её мыслей. Но это было лишь прикрытием. Днём она могла быть собранной, спокойной, логичной, но по ночам всё возвращалось. Она лежала в темноте, в тишине своей квартиры, слушала, как гул города за окном становится ровным и однообразным, и вновь оказывалась там, в столице самой романтичной страны. Её память предательски цеплялась за мельчайшие детали. Тот момент, когда он ждал её ответ в самолёте, наклонив голову в привычном ленивом жесте, но в глазах не было привычной насмешки — только ожидание. То, как он смотрел на неё в галерее, как объяснял картины, увлекался, терялся в деталях, не замечая, как его голос становился тише, теплее, увереннее. То, как легко они говорили друг с другом, как будто знали друг друга всю жизнь. Её мучили не только воспоминания, но и слова Пэнси. «Если ты сейчас ошибаешься, он возненавидит тебя». «Ты даже не дала ему выбрать». Гермиона пыталась убедить себя, что сделала правильный выбор. Но это было тяжело. Чёрт возьми, это было очень тяжело.