Часть 21

Четыре месяца спустя

Четыре долгих, ровных месяца, за которые жизнь, казалось, наконец-то вошла в привычное русло. Гермиона жила своей жизнью, Драко — своей. Они могли случайно столкнуться в коридорах Министерства, обменяться кивками, но в их взглядах не было ничего, кроме сдержанной вежливости. Их разговоры ограничивались редкими деловыми замечаниями, а затем каждый продолжал свой путь, словно и не было между ними ни Парижа, ни той одной ночи, ни всего, что было после. Пэнси хранила молчание. Она держала данное обещание, не говорила Драко ни слова, не пыталась её разубедить. Они по-прежнему общались — их семья теперь жила в Лондоне, филиал "Emeralds" успешно развивался, но ни разу ни в одном разговоре они не упомянули его. Они продолжали общаться, обсуждать погоду, моду, последние скандалы в магическом обществе. Стали очень близкими подругами, настолько, что Пэнси даже ходила с ней на ультразвуковое исследование. Но Драко Малфой больше не существовал в их разговорах. Он стал темой, которая никогда не поднималась, вопросом, на который обе стороны заранее решили не искать ответа. Со временем она научилась жить с этим. Она почти убедила себя, что забыла. Но память — проклятая, цепкая, коварная — вспоминала о нём в самые неподходящие моменты. В запахе знакомого одеколона, случайно услышанном тембре голоса, случайном движении кого-то в толпе, что напоминало её забытое «почти». Беременность проходила легко. Настолько легко, что иногда она даже забывала о своём положении, пока её отражение в зеркале не напоминало о нём. Живот, уже заметно округлившийся, одновременно дарил ей радость и беспокойство. Жизнь текла ровно, без потрясений, пока два месяца назад на пороге её квартиры не появилась Джинни. Она стояла, сгорбившись, сцепив руки перед собой, с таким выражением лица, будто не знала, с чего начать. — Гермиона, прошу тебя, прости меня идиотку. Я… Мне нужно было время. Это никак меня не оправдывает, но я честно не знала, как нужно было реагировать в тот момент. Гермиона смотрела на неё, ощущая не злость, не разочарование, а лишь усталое, тёплое понимание. — Джинни… — Нет-нет, пожалуйста. — Джинни подняла руки, словно защищаясь от возможного отказа. — Я виновата, и ты имеешь право не прощать меня, но я хочу, чтобы ты знала — я правда рада за тебя. От всего сердца. С самого начала, на самом деле. Просто… Я не знала, могу ли радоваться за тебя, когда на другой стороне мой брат. Гермиона молчала, разглядывая её лицо, читая в глазах сожаление, но не вину. Джинни не оправдывалась — и от этого её слова значили больше. — Джинни, — тихо произнесла она, — я не злюсь. И понимаю. Рыжеволосая девушка слабо улыбнулась, шагнула ближе и обняла её. — Прости меня. Я должна была быть рядом. Я тебя люблю. Вас. Гермиона вздохнула и, улыбнувшись, сжала её в ответ. — Всё в порядке. И мы тебя, тётя Джинни. Они рассмеялись, и в этом смехе вперемешку с лёгкими солёными каплями на уголках глаз растворилось что-то старое, напряжённое, не дававшее им говорить друг с другом все эти месяцы. Хотя назвать это примирением было бы слишком громко. Гермиона никогда и не ссорилась с ней. Жизнь не была простой и люди имели право ошибаться, брать время для себя, чтобы прийти к чему-то важному. Не все были одинаковыми, каждый имел право на свой темп. Джинни нужно было это время, главное — она в конечном итоге пришла к этому. Да, иногда кому-то может потребоваться вся жизнь для осознания, но хорошо, что с Джинни было не так. Рон в её жизни больше не существовал. Он пытался навязаться, пытался писать, появлялся у дверей, оставлял письма, в которых отчаянно балансировал между обвинениями и мольбами. Но Гарри сказал, что разберётся. И на этот раз она доверилась ему. И с тех пор Рон перестал существовать даже на периферии её мира. Её родители приняли её беременность спокойно. Они не задавали вопросов, не пытались выяснить подробности, не осуждали. Их отношения были осторожными, сдержанными — с момента возврата памяти между ними образовалась трещина, которую они больше не пытались залатать. И хотя она знала, что они любят её, знала, что они всегда будут рядом, она всё равно чувствовала, как изменилась эта любовь. Иногда, ночью, лёжа в тишине своей квартиры, она позволяла себе дать волю эмоциям. Позволяла себе запоздалые слёзы, вызванные не обидами и не одиночеством, а пониманием того, что её детство осталось в прошлом. Но в целом — всё было хорошо. Будущая молодая мама строила свою жизнь, фокусировалась на себе и ребёнке. Жила. И если бы её жизнь была дневником, то это мог бы стать его теплый финал. Но Гермиона забывала одну простую вещь — эта история принадлежала не только ей. И там, где она хотела поставить точку, кое-кто другой уже ставил запятую. А может она и вовсе никогда не была писателем этого рассказа?

***

Сегодня Пэнси повела её в свадебное ателье. Кстати, да, из новостей, этой королеве изумрудного клуба наконец сделал предложение её суженный и они уже вовсю готовились к свадьбе, которая по всем правилам должна была быть фееричной. Это ведь свадьба самой Пэнси Паркинсон, которая вскоре станет миссис Нотт. Гермиона была безгранично рада за неё, пока подруга её не ошарашила. Ателье было воплощением абсолютной роскоши. Просторный зал, где мягкий свет разливался по полированным мраморным полам, утопал в шелках, органзе и тончайших кружевах. В воздухе витал лёгкий аромат свежесрезанных пионов и ванильных свечей, которые горели в изящных канделябрах у каждого зеркала. Повсюду висели сверкающие наряды, развешанные так, словно были не просто платьями, а настоящими произведениями искусства. Гермиона медленно провела пальцами по одной из тканей, ощущая её мягкость и лёгкость, но даже этот жест был рассеянным. Всё её внимание было приковано к центру зала, где на возвышении, перед огромным зеркалом в позолоченной раме, стояла Пэнси Паркинсон. В свадебном платье она казалась не просто красивой, а ослепительной. Тонкие шёлковые рукава спадали с её плеч, оставляя открытой ключицу, а сам наряд обнимал её фигуру с безупречной точностью, переходя в невесомый шлейф, расшитый тончайшими узорами из серебряных нитей. Она выглядела как богиня, как королева, как женщина, знающая себе цену и привыкшая к тому, что мир у её ног. Гермиона непроизвольно улыбнулась. Она с самого начала знала о помолвке, но видеть Пэнси вот так, в белом, в своём лучшем воплощении, осознавать, что эта глава её жизни действительно наступает, было чем-то совершенно особенным. И как бы её сердцу не хотелось, она не дала ему возможности поддаться грусти от воспоминаний собственной свадьбы. — Ну, Грейнджер! Этот тон был слишком бодрым. Подозрительно бодрым. Гермиона, уже чувствуя подвох, медленно подняла глаза. — Нет, Паркинсон. Даже не думай. Пэнси закатила глаза, но в этом жесте сквозило слишком много хитрого удовольствия. — Ты ведь знаешь, у меня нет подруг. Ну не сделаю же я подружкой невесты Нарциссу! — Гермиона замерла, сжав пальцы на колене, и, кажется, впервые за всю беременность чуть не задохнулась. — Ты ведь понимаешь, что это будет как минимум странно. А если это какой-то твой очередной план, чтобы столкнуть меня с ним лбами — это твоя самая большая глупость, — она говорила медленно, осторожно, словно пыталась убедить ребёнка, который решил проверить, что случится, если сунуть палочку в розетку. Пэнси в ответ не взорвалась, не вспыхнула, даже не фыркнула. Она лишь развернулась, элегантно сбрасывая с плеча невидимый ворсок, затем кокетливо посмотрела на себя в зеркало, поправила платье и только после этого лениво кинула через плечо: — Гермиона. Твои дела тут совсем ни при чём. Она повернулась плавно, изящно, так, как умеют только женщины, знающие, насколько сильное впечатление они производят. Хотя её глаза выдавали её с потрохами: грустные, полные сожаления. — Это мой день. Гермиона сглотнула. Ей и так было понятно, кто был шафером жениха, даже если она не спрашивала. Это ведь будет такой бред. Жалкая комедийная постановка. — Ты моя подруга. Разве ты не обещала и так прийти на свадьбу? — Это другое. Пэнси усмехнулась, скрестив руки на груди, всё ещё выглядя как ожившее воплощение совершенства. Гермиона глубоко вдохнула, но это не помогло. На двадцать второй неделе беременности спорить с Пэнси Паркинсон было хуже, чем бороться со встречным ураганом. — Ты правда думаешь, что мне удобно в этом состоянии тащиться по алтарю с твоей вычурной процессией? Её попытка надавить на жалость не получила заслуженного и ожидаемого успеха, потому что Пэнси даже не моргнула. Они смотрели друг на друга, словно два заклятых врага, схлестнувшихся в финальном бою, но Гермиона видела эту искру в её глазах, этот хитрый блеск, от которого хотелось развернуться и уйти, пока не стало поздно. Но слишком поздно уже было. Пэнси задумчиво провела рукой по ткани своего платья, потом посмотрела на Гермиону с видом человека, который уже знал, чем закончится этот разговор. — Ты можешь отказаться, конечно. Гермиона подозрительно прищурилась. Невеста медленно, очень медленно, обошла её и наклонилась ближе, словно собиралась сообщить тайну вселенского масштаба. — Но, если моя свадьба сорвется из-за тупой девки подле меня — это будет твоя вина. Гермиона не выдержала. — Паркинсон, ты ведьма. Пэнси только улыбнулась. — Подберем тебе платье, чтобы выделить твой прекрасный живот. И на этом спор был окончен. Когда вопрос с подружкой невесты был окончательно решён, Пэнси с присущей ей уверенностью обсудила со швеёй последние штрихи изменений в собственном платье — поправила линию талии, настояла на более плотной вышивке по краю рукавов, убрала пару ненужных деталей, которые ей не нравились. Каждое её слово звучало чётко, продуманно, с тем самым оттенком, который не оставлял сомнений: всё должно быть идеально. Когда вопрос с её платьем был решён, очередь дошла до Гермионы. — Я всё ещё не уверена, что согласна. — Слишком поздно для сомнений. Я что зря тут выбираю цвет для твоего платья? Всё должно быть в идеальном балансе. Гермиона обречённо выдохнула. Вопрос даже не в том, что она не хотела быть подружкой невесты, а том, что означал целый день в одном пространстве с Малфоем. — Пэнси, у меня шестой месяц беременности. Я не уверена, что смогу долго ходить на каблуках. — О, Грейнджер, я уже всё учла. Тебе сделают обувь с заклятием стабилизации. Будешь летать, как фея. — И с тобой нельзя договориться? Пэнси лишь снисходительно улыбнулась и покачала головой. Швея уже поднесла несколько эскизов, и Гермионе оставалось только кивнуть на тот, который показался ей наиболее удобным. — Платье будет готово через два дня. — Волшебница аккуратно собрала листы, не поднимая взгляда. — Идеально, как раз за день до свадьбы! — Пэнси удовлетворённо хлопнула в ладони. Гермиона устало вздохнула, но в целом была благодарна, что всё закончилось быстрее, чем она ожидала. Когда она, наконец, добралась до дома, её тело ныло от усталости, а в голове гудело от слишком долгого пребывания на ногах, от разговоров, примерок, света ламп, от мягких тканей, скользящих по коже. Она толком не помнила, как скинула плащ, как выскользнула из сапог, как прошла через гостиную, едва не зацепив плечом дверной косяк, и рухнула на кровать, не заботясь ни о чём, кроме ощущения мягкости под собой. Но даже в полной темноте, в тишине, которую нарушало лишь её собственное дыхание, она не могла заснуть. Гермиона лежала на спине, медленно поглаживая ладонью округлившийся живот, и её мысли, подобно неумолимому приливу, снова и снова возвращались к одному и тому же. Она знала, что этот момент наступит, что однажды ей придётся столкнуться с ним лицом к лицу. И всё же… Всё же до сих пор у неё был выбор. Их встречи в Министерстве были мимолётными, лишёнными настоящего столкновения. Лёгкие кивки, мимолётные взгляды, пустые формальности — они держались на расстоянии, которое выстроила она, и он, кажется, был не против. Но теперь у неё больше не было выхода. Она проведёт с ним целый день. Церемония, банкет, танцы, тосты. Ожидание молодожёнов. Их появление перед гостями. Все эти мелочи, которые ещё вчера казались ей частью чужой жизни, вдруг оказались невыносимо близкими. Она надеялась скрыться. До процессии. После процессии. Между процессиями. Найти способ раствориться в толпе, спрятаться за чужими силуэтами, уйти прежде чем их взгляды задержатся друг на друге дольше положенного. Но как бы отчаянно она этого не желала, Гермиона прекрасно понимала, что это было лишь иллюзией. И она не сможет подвести Пэнси — девушка заслужила тот идеальный день, о котором мечтала, к которому готовилась так долго. Гермиона также понимала, почему подруга попросила её лишь за три дня до самого мероприятия. Будь у неё больше времени, Гермиона бы точно нашла повод отказаться. Самое страшное было в том, что она боялась того, что увидит в его глазах. Будет ли это хоть что-то от того человека, с которым она провела в Париже один день, один вечер, одну ночь — и который, если честно, не выходил из её головы все эти четыре месяца? Она закрыла глаза, стиснув зубы. Пульс в висках отбивал мерный ритм, слишком быстрый, слишком громкий.

***

Драко отложил перо, лениво откинувшись в кресле, и скрестил руки на груди, наблюдая как Пэнси врывается в его кабинет с тем особым блеском в глазах, который он знал очень хорошо. Это был опасный блеск. Он медленно провёл языком по зубам, с прищуром наблюдая как Пэнси грациозно опускается в кресло напротив, закидывает ногу на ногу и принимает позу абсолютного самодовольства. — Паркинсон, не знал, что свадебные платья так хорошо на тебя влияют, — лениво протянул он, сцепив пальцы в замок. Затем скользнул взглядом на Тео, который только что вошёл следом, и добавил с усмешкой: — Нотт, может, тебе стоит купить ей целый шкаф? — О, дорогой, дело не только в платье. Драко замер. Его пальцы сжались чуть сильнее, взгляд стал настороженным. — Паркинсон, что ты сделала? Она наклонилась вперёд, опершись локтями на стол, и её улыбка стала ещё шире. — Я нашла себе подружку невесты. На долю секунды он растерялся, не осознавая истинную тайну её слов. А потом понимание окатило его взрывной волной. Чёрт. Он остался неподвижен, не изменился в лице, но внутри что-то холодное и острое вспыхнуло так резко, что он даже не сразу смог это распознать. Пэнси выжидала, наслаждалась этим моментом. — Ты это несерьёзно. — О, я чертовски серьёзна. Тео, наблюдавший за их разговором со стороны, невозмутимо потянулся за бокалом огневиски, словно заранее предвидел развитие событий. Драко медленно, очень медленно выдохнул, будто вбирать кислород в лёгкие было самым тяжелым и утомительным занятием в этот момент. — Паркинсон… Она улыбнулась ещё шире. — Ты страдал по ней четыре месяца, если не считать ваш таинственный период и твою неразделённую школьную любовь. Пришло время либо отпустить, либо сделать уже этот долбанный шаг. — Нотт, если ты сейчас не заставишь свою невесту замолчать, то клянусь, до алтаря она не дойдет. Тео даже не повел бровью, он знал, что его упоминание было лишь эффектом угрозы в его словах и на самом деле не требовало его вмешательства. Тем более, он знал с кем его друг ведет диалог. И да простят его все бога в мире, но с ней он точно ссориться не собирался. Он лениво покачал бокал, наблюдая, как янтарная жидкость мерцает в свете каминного огня, и с видом философа, познавшего смысл жизни, сделал маленький глоток. — Драко, я женюсь на Пэнси Паркинсон, — он повернул к нему голову, чуть прищурив глаза, — если бы я мог на неё влиять, поверь, я бы уже это сделал. Пэнси театрально вздохнула и сложила руки на груди. Кипящий от злости Малфой наклонился вперёд, его локти упёрлись в стол, а взгляд стал тёмным, острым, опасно выверенным. — Ты прекрасно знаешь всё! Она сама отвергла меня, и вообще она беременна! О чём ты только думаешь?! Он знал. Знал с того самого дня, как вернулся в Лондон. С того самого момента, как очередной выпуск Ежедневного Пророка запестрил громкими заголовками о том, что Гермиона Грейнджер беременна. Как потом он понял, это была явно не первая статья на эту тему. Он читал статью с тем холодным равнодушием, которое тщательно натягивал на себя, как старый, давно знакомый плащ, но каждое слово врезалось под кожу, словно безжалостно выбитая метка. Имена не назывались. Не было ни одного намёка на отца ребёнка, ни единой строчки, которая дала бы ему хоть малейшую зацепку. Но это и не было нужно, учитывая её ответ в самолете, ведь и так было кристально ясно, что отцом был не он. Конечно, у него были другие мысли на этот счёт, но Пэнси сказала, что у неё был срок, явно не совпадающий с их ночью на балу. Он уже видел её. Один раз. Два. Несколько. В Министерстве, в коридорах, на редких встречах, куда он приходил по делам, а она — потому что так требовала её работа. Он не смотрел на неё дольше, чем следовало, но видел всё. Видел, как её рука, сама того не замечая, время от времени опускалась на округлившийся живот. Видел, как в её глазах промелькнуло что-то странное, едва уловимое, когда их взгляды пересеклись на долю секунды. Видел, как быстро она отвела глаза. И он не понимал. Не понимал, зачем тогда был Париж. Если она была беременна уже тогда, почему согласилась на ночь с ним? Почему провела с ним день? Почему вообще смотрела на него так, как будто… как будто хотела большего? Если она любила Уизли, почему не вернулась к нему? Он не знал, но и спрашивать не собирался. Гермиона сделала выбор. А унижаться он не станет. — Ты даже не попытался. Пэнси нарушила тишину так, словно брошенный в воду камень разбил её в клочья. Драко не двинулся. Он просто смотрел на неё — медленно, выжидающе, опасно. Она же, как всегда, улыбнулась, словно вовсе не боялась его молчания, не волновалась о том, как её слова могут ударить. Пэнси всегда била точно, в самое уязвимое место. — Разве для тебя её беременность — проблема? — Пэнси качнула бокал, не отрывая от него глаз. Она чуть наклонила голову, наблюдая за его лицом, ловя каждое движение, каждую тень эмоций, пробегающую в глубине глаз. Драко оставил этот вопрос без ответа, но внутри что-то дрогнуло. Проблема? Нет. Не в этом дело. Он всегда знал, что дети — это ответственность, но если бы он захотел женщину, ребёнок не стал бы причиной отступить. Если бы он любил её… Взгляд его, холодный, отточенный годами самоконтроля, скользнул по Тео, но тот даже не вздрогнул, слишком хорошо зная, что за этой маской скрывается. Четыре месяца. Четыре бесконечных, тягучих, выматывающих месяца. Достаточно ли этого времени, чтобы стереть прошлое? Чтобы выбросить из памяти тон её голоса, то, как она вздёргивает подбородок, когда злится, или как чуть щурится, когда чем-то увлечена? Достаточно ли, чтобы перестать ловить на языке привкус её губ, который упрямо возвращался, стоило закрыть глаза? Драко знал ответ. Нет, этого было недостаточно. Чёртова Грейнджер. Он помнил, как она отвернулась в самолёте, словно приговор вынесен и обжалованию не подлежит. Помнил её взгляд — слишком решительный, слишком закрытый, как будто нечто внутри неё уже давно мертво. Он должен был почувствовать тогда, что-то было не так. Но, как идиот, он поверил в её слова. Она думает, что всё так легко? Что он, разозлившись, бросится к Гермионе и потребует объяснений? А потом что? Она посмотрит на него своим пронизывающим взглядом и скажет: «Я уже сделала выбор». И он снова останется ни с чем. — Иди к чёрту, Пэнси, — бросил он, поднимаясь. В голосе его не было злости, только усталость. — У тебя есть три дня, — крикнула уже без привычной легкости Пэнси ему вслед. Тео молчал. Всегда молчал, когда нужно. Он знал, что это не тот спор, где нужны слова. Потому что, в конце концов, всё зависело не от него, не от Пэнси, а от одного упрямого идиота, который слишком долго пытался убедить себя, что он свободен от всего этого. Драко шагнул в комнату, захлопнув за собой дверь чуть сильнее, чем следовало. Он знал, что Пэнси не остановится. Она всегда играла вдолгую, всегда держалась за свои идеи, пока они не приносили ей желаемого результата. Но это не была её игра. Это был его бой. Только вот, если бы он знал, с кем вообще он сражался. Драко прошёл к столику, не включая свет, и налил себе огневиски. Не торопясь, с тем же выверенным спокойствием, с которым он всю жизнь справлялся со своими эмоциями. Один глоток. Второй. Жидкость приятно жгла горло, но не помогала. Чего вообще она от него хотела? Он не был человеком, который возвращается туда, откуда его однажды уже выгнали. Этот самолёт. Эти чёртовы слова. «Я не остыла к Рону». Он отшвырнул стакан на ближайший столик и встал, зажмурив глаза. Это не поможет. Это не изменит ничего. Это не вытравит из его головы воспоминания, которые цеплялись, не давали покоя, возвращались, когда он меньше всего был к этому готов. Он провёл рукой по волосам и шагнул к окну. Свет фонарей отсвечивал в стекле, отражая его собственное лицо. Драко смотрел на себя, на эту версию себя, которая давно потеряла контроль над тем, что должно было оставаться в прошлом. — Будто я могу что-то сделать, — пробормотал он. — Всегда можно что-то сделать. Он вздрогнул. Голос. Спокойный, выдержанный, чуть насмешливый, но с той мягкостью, которая выдавала заботу, спрятанную под слоями формальностей. Драко развернулся. В дверях стояла его мать. Элегантная, как всегда. В её одежде не было ни единой складки, осанка безупречна, как если бы её жизнь до сих пор зависела от того, как именно она держит голову. Только вот в глазах её было нечто, от чего внутри что-то дрогнуло. — Мама. — Сын мой, — Нарцисса наклонила голову, изучая его. — Давно я не видела тебя таким. Нарцисса не сводила с него глаз, но в её взгляде не было ни упрёка, ни осуждения — только выжидание, тонкое, внимательное, безмолвно требующее ответа. — Не начинай. — И не собиралась. Она прошлась по комнате неспешно, с тем изяществом, которое казалось врождённым, но было выучено годами. Её пальцы скользнули по спинке кресла, по резному краю столика, где ещё осталась тонкая дорожка от разлитого огневиски, но она ничего не сказала, только чуть сжала губы. — Пэнси пришла ко мне. Драко фыркнул. — Разумеется, пришла. — Она обеспокоена, — заметила Нарцисса, присаживаясь на один из диванов, не спеша, с той грациозностью, которая всегда была в ней, даже когда мир рушился вокруг. — А я, кажется, начинаю её понимать. Драко прошёлся по комнате, сунул руки в карманы брюк, пытаясь найти хоть какое-то занятие, которое отвлекло бы его от этого разговора. Он не хотел говорить об этом, но мать была здесь, и это значило, что он не отвертится. — Я не собираюсь обсуждать с тобой Грейнджер. Нарцисса чуть вскинула брови, но не отреагировала на его резкость. — Ты думаешь, я собираюсь говорить о ней? — с лёгким, но искренним негодованием сказала она. Драко остановился. Он смотрел на неё, и вдруг понял, что в её словах что-то было не так. Он ждал от неё лекции, безапелляционного давления, которое всегда было в её голосе, когда она хотела чего-то добиться. Но её тон был спокойным, даже немного грустным. — Я не спрашиваю о ней, Драко. Я спрашиваю о тебе. — Я в порядке, — он сказал это чётко, уверенно, так, как говорил все эти месяцы, когда в нём бушевало нечто, чему он не мог подобрать название. Нарцисса посмотрела на него так, что ему вдруг стало не по себе, будто она видела его насквозь. Его плечи остались расслабленными, осанка — безупречной, но внутри что-то смутно заворочалось, отзываясь неприятным ощущением под рёбрами. Только мать могла разрушить его стены так быстро. — Как долго ты будешь наказывать себя за то, чего не сделал? Голос её был мягким, но твёрдым, и Драко почувствовал, как что-то в нём дрогнуло. — Ты даже не знаешь всей истории. — Зато знаю тебя. Прекрати лгать себе Драко, — она плавно встала, приблизилась, подняла руку и положила её ему на щёку, как когда-то давно, в детстве, когда он приходил к ней с ссадинами и ушибами, когда он пытался скрыть, что ему больно. — Если эта девушка так сильно тебя волнует, ты должен перевернуть мир, но вернуть её. Её ладонь была тёплой, но Драко не позволил себе прижаться к ней. Он не ответил, лишь на мгновение закрыл глаза. А когда разомкнул веки, она улыбнулась — немного печально, немного горько. Посмотрела в его глаза так, словно пыталась передать какое-то сокровенное послание, а затем ушла, оставив его наедине с тем, что пожирало его все эти месяцы.

День свадьбы Паркинсон-Нотт

Комната, залитая мягким дневным светом, напоминала декорации к сцене, где каждая деталь, каждый жест, каждый отблеск на зеркале были продуманы до мелочей. Воздух был пропитан ароматом свежих цветов, дорогого парфюма и тонкой пудры, оседающей лёгкой вуалью на фарфоровые плечи. Белые атласные занавески чуть подрагивали от сквозняка, создавая ощущение уюта и лёгкости. В центре этого хаоса из лент, шпилек, драгоценностей и шелковых тканей восседала Пэнси Паркинсон — невеста, чьё лицо сияло предвкушением. Её волосы, ещё не уложенные, свободно ниспадали на плечи, тогда как макияж уже был завершён и выглядел безупречно. Её губы мерцали приглушённым розовым оттенком, глаза подводкой были выделены так, чтобы они казались ещё более глубокими и завораживающими. Однако даже вся эта тщательная подготовка не могла скрыть главного — Пэнси наслаждалась каждым мгновением, будто бы впитывала в себя атмосферу этого утра. Она не была той нервной невестой, которая паниковала бы из-за каждой мелочи, а напротив — расслабленно потягивала шампанское из бокала, который, судя по лёгкому румянцу на её щеках, был далеко не первым. Гермиона, сидя на кушетке у окна, наблюдала за происходящим с мягкой улыбкой. Её собственное платье было идеальным в своей простоте, но в нём было что-то особенное. Атлас мягко струился по её телу, нежно обволакивая округлый живот, создавая ощущение комфорта и лёгкости. Цвет был приглушённо-розовым, оттенком чайной розы, благородным, но не вычурным. Как говорила Пэнси, идеально подходил к цветовой гамме мероприятия. Лиф с элегантной драпировкой подчёркивал её фигуру, а короткие воздушные рукава с лёгкими сборками добавляли образу невинности и романтичности. Оно было таким удобным, что впервые за долгое время Гермиона не чувствовала себя скованной в одежде, выделяющей её живот. Все хлопоты, шумные разговоры и легкомысленные пересуды стихли, когда пришло время остаться только вдвоём. Пэнси, поддавшись какому-то внезапному чувству, встала, подойдя к зеркалу, рассматривая своё отражение. В этот момент Гермиона встала и немного неуверенно протянула ей бархатную шкатулку. — Что это? — Пэнси приподняла бровь, переводя взгляд с коробочки на подругу. — Традиция, — просто сказала Гермиона, и в её голосе было что-то тёплое, мягкое, как утренний свет. — Мы знаем, что у тебя уже есть все аксессуары, но… Просто хотели оставить тебе что-то на память. Ты можешь их даже не надевать, просто… Пусть у тебя будет это от нас. Пэнси с любопытством открыла крышку, и её глаза расширились. Перчатки из тончайшего кружева — не белоснежные, а цвета слоновой кости, с вышитыми вручную узорами. Они принадлежали Нарциссе Малфой и хранились в семье Блэк поколениями. Перчатки были настоящим произведением искусства, хрупким напоминанием о старой аристократии, где каждая деталь имела свою историю, а каждая вещь — своё предназначение. Их тончайшее кружево цвета слоновой кости, сплетённое вручную, казалось невесомым, как дыхание, но узоры на ткани говорили о наследии, уходящем корнями в века. Изящные завитки, едва заметные в искусственном освещении, раскрывались целыми картинами, когда свет падал под правильным углом. Что-то старое. Ожерелье, аккуратно уложенное на бархат, сверкало, словно в нём отражалось само небо. Аквамариновые камни, вырезанные так искусно, что каждый из них казался каплей застывшего океана, соединялись между собой в изящном серебряном плетении. Оно не кричало о богатстве, не было вычурным или выспренним, но в нём было нечто… личное. В нём чувствовалась рука того, кто выбирал его не просто как подарок, а как нечто большее. Его передала Нарцисса, но было сделано на заказ от Драко. Это был его жест, его вклад, его слово, пусть даже и молчаливое. Что-то голубое. Роскошные серьги, расположившиеся в той же коробке, сразу же привлекали внимание своим изысканным исполнением. Они не были простым дополнением, нет — их дизайн будто бы завершал всю композицию, соединяя прошлое с настоящим. Изящные завитки металла, филигранно вплетённые между камнями, придавали украшению мягкую, но при этом уверенную структуру. Эти серьги были подарком от Блейза, и он, зная Пэнси лучше многих, наверняка выбрал их неслучайно. Что-то новое. И наконец, серебряная заколка. В отличие от других вещей, она не принадлежала чьему-то наследию и не была куплена в дорогом бутике. Её история была личной. Гермиона хранила её с собственной свадьбы, бережно, не как реликвию, а как напоминание о том, кем она была и через что прошла. Она не блистала, не кричала о роскоши, но в ней была особая, тёплая красота. Тонкий металл, розоватые камни, мерцающие мягким светом, — её мать подарила заколку в день, когда Гермиона должна была начать новую жизнь. Теперь она отдаёт её Пэнси, словно передавая что-то невидимое, но важное. И несмотря на окончание её брака, эта заколка совершенно не несла этого бремени, сохраняя лишь самое лучшее из того дня. Что-то взятое взаймы. Пэнси сначала молчала. Затем перевела взгляд на подругу. И неожиданно… разрыдалась. Не просто всплакнула от умиления, а всхлипнула, захлопнув коробочку, будто бы боялась, что не сможет больше сдерживать эмоции. Она рухнула прямо на пол, закрыв лицо ладонями, а Гермиона, совершенно не ожидавшая такой реакции, испуганно наклонилась к ней. — О, Мерлин, Пэнс, я сделала что-то не так? — обеспокоенно спросила она, протягивая руку, но Пэнси только махнула ею в воздухе, жестом давая понять, что это вовсе не от горя. — Нет… — голос её дрожал, она глубоко вдохнула, а затем, подняв глаза, всхлипнула. — Просто вы, чёртовы идиоты, самые лучшие люди в моей жизни. Четыре вещи, четыре смысла, четыре оттенка судьбы. И когда Пэнси смотрела на них, в её глазах отражалась не просто благодарность, но что-то куда более глубокое — осознание, что она больше не одна. Что в этот день с ней рядом не просто друзья, а люди, которые сделали для неё больше, чем она когда-либо просила. Семья. Гермиона ощущала это тепло каждой клеточкой — оно заполняло комнату, пронизывало воздух, цеплялось за их голоса и улыбки, растворялось в лёгких шорохах шёлка, смехе и приглушённом звоне бокалов. Это был тот самый момент, когда весь мир за пределами этих стен переставал существовать, когда ни прошлое, ни будущее не имели значения. Здесь были только они — женщины, которым суждено было встретиться, сплести судьбы в узор, понятный лишь им самим. Они говорили так же легко как и всегда, но сегодня их разговоры имели особый оттенок, как если бы каждая эмоция стала чуть глубже, каждый взгляд — чуть теплее. Пэнси смеялась искренне, с той свободой, которую нечасто себе позволяла. Её глаза сияли, и это был не блеск шампанского — это было счастье, редкое, безоговорочное, настоящее. Гермиона поймала себя на том, что совершенно забыла о тревогах, которые мучили её по дороге сюда. Всё, что казалось сложным, тяжёлым, пугающим, растаяло в этом уютном пространстве, где даже воздух, казалось, был соткан из доверия и понимания. Здесь не существовало былых ошибок, страха, воспоминаний, от которых хотелось убежать. Здесь было только то, что по-настоящему важно. Но вскоре Пэнси забрали — ещё одна деталь, ещё одно уточнение, ещё один финальный штрих, чтобы её день стал безупречным. Гермиона осталась одна, наслаждаясь тишиной, которая не была гнетущей, а напротив, приносила с собой спокойствие. Она провела рукой по ткани платья, чувствуя его мягкость, и подумала, что впервые за долгое время ощущает себя частью чего-то правильного. Когда дверь снова открылась, Гермиона подумала, что вернулась Пэнси, но, подняв взгляд, увидела перед собой Нарциссу Малфой. Их пути не пересекались раньше — лишь письма, несколько скупых строк, наполненных сугубо практическим смыслом. Они обсуждали детали, собирали шкатулку, выбирали символичные вещи, благодаря которым Гермиона впервые увидела другую сторону Пэнси — ту, что была чувствительной, сентиментальной, которая прятала нежность глубже всех своих защитных слоев. Но саму Нарциссу она не видела с момента их последнего, пусть и краткого, столкновения для передачи вещей. Они не приветствовали друг друга, как делают знакомые, не обменялись привычными формальностями. Их разговор начался иначе — с паузы. Той самой, которая бывает между двумя людьми, прекрасно осознающими важность предстоящих слов. — Я не сказала тебе этого утром. Ты выглядишь превосходно, Гермиона. Она произнесла это сдержанно, но в её голосе не было ни капли дежурной вежливости. Слова, хоть и звучали просто, несли в себе больше, чем могли бы сказать любые сложные обороты. — Спасибо, миссис Малфой. Нарцисса чуть склонила голову, словно давая время исправить оговорку. — Нарцисса, — поправила она ровным тоном. — Просто Нарцисса. Пауза затянулась, но не стала неловкой. Тишина между ними была той редкой разновидностью, которая не давит, а позволяет обдумать каждое слово перед тем, как оно будет произнесено. — Я понимаю, — продолжила она наконец, глядя на Гермиону с проницательностью, от которой невозможно было скрыться, — что между тобой и моим сыном сложились… обстоятельства. Но независимо от них я хочу сказать тебе спасибо. Гермиона чуть нахмурилась, но Нарцисса продолжала, не отводя взгляда. — Спасибо за то, что, несмотря ни на что, ты осталась рядом с Пэнси. Она мне как дочь, и я бы не смогла вынести мысли, что в этот день её сердце будет чем-то омрачено. Гермиона не сразу нашла, что ответить. Она ожидала чего угодно — ледяного предупреждения, тонких, укутанных в бархат фраз, которые можно было бы трактовать, как угодно, но не этого. — Пэнси… — она глубоко вдохнула, касаясь пальцами гладкого шёлка платья. — Она заслуживает быть счастливой. Нарцисса скользнула к ней ближе, её движения были плавными, отточенными, как у женщины, которая привыкла всегда держать себя в абсолютном контроле. Но сейчас в её взгляде не было той ледяной сдержанности, что некогда внушала трепет. Сейчас в нём читалось что-то другое — мягкость, мудрость, понимание. — А ты? Гермиона замерла. Она не ожидала этого вопроса. Казалось, воздух стал гуще, заполнил собой всё пространство комнаты, делая каждое слово весомее. — Прости за мою бестактность, но я уже ношу статус бабушки и могу говорить прямо, — продолжила Нарцисса с той спокойной, почти ленивой уверенностью, в которой не было ни капли осуждения. — И сразу скажу: дело не в моём сыне или ваших взаимоотношениях. Она чуть склонила голову набок, изучая её, словно пыталась разгадать, что именно скрывается за этой выверенной маской. — Я смотрю на тебя и не вижу в твоих глазах того, что должно в них быть. Ты улыбаешься своей прекрасной улыбкой, но глаза… Глаза выдают многое. Гермиона не знала, что сказать. — Что бы ни происходило, позволь старой женщине дать тебе непрошеный совет. Она подошла ближе. Её движения были лёгкими, почти невесомыми, но в этом приближении ощущалось что-то материнское, что-то очень личное, от чего внутри всё скрутилось. В одну секунду ей показалось, что Нарцисса замешкалась, но это ощущение быстро рассеялось, когда её ладонь поднялась. — Милая, ты слишком много берёшь на себя, это заметно. Её рука переместилась выше, тонкие пальцы на мгновение скользнули по волосам Гермионы в почти невесомом движении. — Но порой стоит слушать не только здесь, — её пальцы вновь задержались у сердца, — но и здесь. Она не ответила. Просто выдохнула, позволяя улыбке расцвести на губах — лёгкой, почти невесомой, но не менее искренней. Нарцисса не ждала слов в ответ. Её взгляд скользнул ниже, задержался на округлом животе Гермионы, и, когда она заговорила вновь, в её голосе звучало нечто, что сложно было разобрать — не приказ, не совет, даже не сочувствие, а лишь знание, которое приходило с годами. — Матери часто жертвуют собой, — её голос был тихим, но от этого звучал ещё весомее. — Но лишь время показывает, была ли твоя жертва во благо. Гермиона на секунду перестала дышать. Эти слова прозвучали слишком точно. Слишком чётко. Словно эта женщина видела её насквозь, словно знала всё, даже если не знала ничего. Пэнси не могла рассказать. Если бы она проболталась, Нарцисса не ограничилась бы этими словами — нет, она бы уже сейчас стояла перед ней с суровым взглядом и ледяным спокойствием, с той самой интонацией, что не терпит возражений. Гермиона медленно вдохнула, скользнула взглядом по отражению в зеркале. Всё это время она думала, что прячет свои мысли, свои страхи, свою истину за выверенными словами и правильными поступками. Что, пока она говорит убедительно, пока не даёт себе расслабиться, никто не сможет заподозрить ничего лишнего. Но Нарцисса не слушала её слова. Она смотрела. И если даже та, кто видел её впервые за долгие годы, смогла разглядеть то, что Гермиона отчаянно пыталась скрыть… значит ли это, что он тоже мог? Она медленно провела ладонью по животу, будто пыталась найти там ответы на все вопросы, которые тревожили её. Но даже её собственное отражение смотрело на неё с сомнением.

***

Зал был окутан золотым светом свечей, отражающимся в зеркальных поверхностях мраморного пола, струился по высоким арочным сводам, наполняя пространство мягким сиянием. Магия здесь чувствовалась в каждом вдохе — она струилась в воздухе, переливалась тонкими искрами среди сотен цветов, парящих в воздухе без видимой поддержки. Гобелены с гербами Паркинсонов и Ноттов переплетались, словно закрепляя союз не только двух людей, но и двух семей, навеки вплетая их судьбы в единое целое. Гермиона стояла справа от алтаря, почти напротив него. Слишком близко. Достаточно, чтобы видеть, как мягкий свет играет на изгибах его скул, как он стоит с идеально выверенной осанкой — не напряжённый, не расслабленный, а словно высеченный из камня. Она отвела взгляд, прежде чем он смог это заметить. Когда они увидели друг друга с двух разных концов зала перед церемонией, всё было почти привычно — короткие кивки, вежливая формальность, будто между ними не было ни ночи в Париже, ни несказанных слов, ни непреодолимой пропасти. Тео выглядел так, как должен выглядеть мужчина, который ждал этот день всю свою жизнь. В его глазах светилась тихая уверенность, без следа сомнений, без капли нервозности — только пламя, направленное в одну точку зала, туда, откуда через несколько мгновений выйдет Пэнси. И когда музыка сменилась, уступая место тонким переливам арф, воздух в зале сгустился в предвкушении. Пэнси шла медленно, безукоризненно выверенно, гордо выпрямив спину, с лёгкой улыбкой, что таилась в уголках губ, а не сияла во всю силу. Белоснежная ткань её платья струилась волной, как жидкое серебро, окутывая её, подчёркивая изгибы фигуры, но не отвлекая внимания от самой женщины, шагавшей к алтарю. Она вышла, касаясь запястьем руки Нарциссы Малфой, и этого жеста было достаточно, чтобы многие в зале задержали дыхание. Это был выбор. Выбор, который говорил больше чем любые речи. Их семей не было в этих стенах, они отреклись от тех, кто поставил ложные суждения выше собственных детей. Тут были только дальние родственники, с кем они не были в натянутых отношениях, общие знакомые и коллеги. На самом деле они могли бы обойтись и без них, но Пэнси мечтала о широком торжестве. Нарцисса повела её к алтарю, гордо подняв голову, как будто сама отдавала часть себя. И когда их руки разъединились, передавая Пэнси Теодору, что-то неуловимое вспыхнуло в воздухе. Что-то старинное, что-то вечное. Нотт легко кивнул Нарциссе и одарил её своей красивой улыбкой, переключаясь на самую важную женщину в его жизни. И затем начались клятвы. Гермиона думала, что сможет сосредоточиться только на них. На словах, на голосах, на силе момента. Но это было невозможно. Потому что едва Тео произнёс первое слово, едва Пэнси ответила ему взглядом, в котором было столько любви, что мир вокруг них мог бы исчезнуть — в этот момент, совершенно неосознанно, Гермиона подняла глаза. И встретилась с его взглядом. Мир замер. Слова молодых звучали вокруг, пропитывая воздух магией клятвы, но она больше не слышала их. Она тонула в этих серых глазах, в холодной безмятежности, которой он прикрывался так же искусно, как и всегда. Это был не тот Драко, которого она оставила в Париже. Не тот, что говорил с ней в полумраке старого французского ресторана, не тот, чьи руки сжимали её талию, когда они терялись в шумных улицах, не тот, кто смотрел на неё с лёгкой насмешкой и тёплой нежностью одновременно. Перед ней был тот самый Драко Малфой, которого знали все. Безупречный, холодный, отчуждённый. Гермиона почувствовала, как внутри неё что-то натянулось болезненной струной. Тео что-то говорил, а Пэнси смеялась сквозь слёзы. А они просто стояли напротив друг друга. Два человека, связанных чем-то большим, чем простое прошлое, но каждый держался за свою сторону пропасти. Вино лилось рекой, звон бокалов переплетался с заливистыми голосами гостей, музыка то оживала в быстром ритме, то стихала в мягких переливах. Весь вечер плавно перетекал из одного момента в другой, и Гермиона наслаждалась каждым из них, сидя рядом с Пэнси, окружённой смехом, лёгкими колкими замечаниями, наблюдая как та, в своём королевском великолепии, принимает поздравления и кокетливо отмахивается от особенно пылких речей. Они сидели за свадебным президиумом, чуть выше всех, с идеальным обзором на зал. Гермиона с наслаждением впитывала атмосферу: настоящую, ту, что чувствовалась не в словах, а в самих людях. Ей хотелось запомнить эту версию Пэнси — лучащуюся радостью, с искренним блеском в глазах, той, что могла позволить себе быть не идеальной, не выверенной, а просто счастливой женщиной, которая любила и была любима. — Если этот мужчина скажет ещё один тост, я начну подозревать, что он сам хочет жениться на Тео, — тихо прошептала Гермиона, склонившись к подруге. — Этот? — Пэнси кивнула в сторону говорившего, а затем закатила глаза. — О, поверь, он ещё несколько лет назад думал, что сумеет завоевать меня. — Бедняга. Должно быть, его мир рухнул. — Он-то переживёт, а вот его эго — вряд ли, — фыркнула Пэнси, с явным удовольствием наблюдая, как мужчина продолжает разоряться в своих словах, вызывая в зале взрывы смеха. — Жаль, что Забини остался один в этот день. — О, поверь, ему точно не скучно, — Пэнси указала в место, где высокий харизматичный парень уже прижимался к какой-то симпатичной девушке. Они переглянулись, обменялись ухмылками и вернулись к обсуждению гостей, легко, весело, небрежно. Гермиона ловила себя на мысли, что не помнит, когда в последний раз так беззаботно смеялась. И всё было прекрасно, пока музыка не сменилась. Тео поднялся, и весь зал мгновенно стих. Он посмотрел на свою жену так, что воздух между ними, казалось, искрился, и, протянув руку, пригласил её на танец. Гермиона затаила дыхание. Она знала, что сейчас будет. Танец молодых. И всё бы ничего, если бы не одно «но». Когда Пэнси и Тео встали, она снова почувствовала его присутствие. Все эти часы она искусно избегала этого понимания, хотя он всегда был неподалёку. Она не смотрела в его сторону, не ловила его взгляды. Но сейчас между ними не было перегородок. Пространство стало единым, разделённым лишь кругом гостей. И она знала — он там. Знала, но не смотрела, не поворачивалась. Музыка звучала тихо, наполненная чем-то глубоким, настоящим, обещающим вечность. Пэнси кружилась в объятиях Тео, и на её лице не было ни маски, ни привычной уверенности, только чистая, искренняя любовь. В этот момент Гермионе захотелось встать и выйти, но она не успела. Потому что раздался новый голос, объявивший: — А теперь приглашаем всех желающих присоединиться к молодожёнам в медленном танце. И прежде чем она осознала что происходит, рядом появился Драко. — Грейнджер. Она замерла. Сердце сжалось, дыхание сбилось, но она осталась внешне спокойной, как будто не почувствовала, как её фамилия, вырвавшаяся из его губ, вывела её из равновесия. Она медленно подняла голову. А он уже стоял перед ней, протягивая руку. Она молча вложила свою руку в его, осторожно, нерешительно, будто в любой момент могла передумать. Внутри всё кричало — беги, уходи, не рискуй, но тело не слушалось. И вот они уже на середине зала, среди других пар, среди шелеста платьев, света свечей, медленно качающихся теней. Снова танец. Снова прикосновения. Но не такие. Совсем не те. В тот вечер, под куполом магии и тайн, его ладонь на её талии была требовательной, уверенной, горячей. Сейчас — осторожная, почти невесомая. Тогда их тела двигались в безмолвном вызове, играя в обольщение и власть, а сейчас… Сейчас между ними стояла пропасть. И всё же он вёл её, так же плавно, так же уверенно, как будто ничего не изменилось. Ей было неловко. Гермиона чувствовала себя чужой в этом танце, потому что её тело больше не принадлежало только ей. Пять с лишним месяцев беременности — это уже не просто лёгкий намёк, а явственная округлость, напоминающая о каждом её решении, каждом выборе. Танцевать так было странно, неудобно, но Драко не подавал вида. Он просто держал её, аккуратно, бережно, так, будто всё это не имело для него никакого значения. Он смотрел в сторону, а она — на него. И она не знала, что хуже. Она резко замерла, застыла, как будто её окатило ледяной водой. Её ребёнок. Её ребёнок, который до этого спокойно дремал, вдруг решил напомнить о своём существовании самым предательским образом. Лёгкий толчок под рёбрами, затем ещё один — как будто протест, как будто осуждение, как будто насмешка судьбы, которая слишком долго ждала этого момента. — Грейнджер, — его голос был тихим, но наполненным едва сдерживаемым весельем, — расслабься, иначе твой ребёнок сейчас вытолкнет меня. Она моргнула, открывая и закрывая рот, не зная, что сказать, как среагировать. Ну почему именно сейчас? Обычно шевеления были не такими активными или сильным, как в этот раз, они начались даже не так давно. Драко чуть наклонил голову, его губы дрогнули, но взгляд оставался пристальным, изучающим. Гермиона судорожно вдохнула, пытаясь вернуть себе самообладание. — Обычно он не пинает мужчин, с которыми я танцую, — пробормотала она, стараясь шуткой сгладить напряжение, но её голос выдал её. Драко усмехнулся, но его ладонь на её талии чуть сжалась — не сильно, едва ощутимо, но этого было достаточно, чтобы её сердце сорвалось в новую бездну. — Уизли даже тут успевают меня ненавидеть. Она услышала его слова, но не смогла ответить. Всё вокруг словно исказилось, звуки приглушились, воздух сгустился, и её собственное тело вдруг перестало ей подчиняться. Ощущение, что она падает в пустоту, в нечто холодное, неизбежное. Её пальцы, цеплявшиеся за его плечо, ослабли, а затем… темнота. Драко поймал её раньше, чем кто-то успел осознать, что происходит. Её тело обмякло в его руках, лёгкое, хрупкое, совершенно беззащитное. Всё вокруг внезапно пришло в движение — голоса, звуки шагов, звон бокалов, всполохи суеты. Кто-то выдохнул сдавленно, кто-то вскрикнул её имя. Но он этого не слышал. Он ничего не слышал. Он только чувствовал. Когда его пальцы сомкнулись вокруг её тела, когда он поднял её, придерживая за спину и под колени, его пронзило ощущение, от которого перехватило дыхание. Это было не просто тепло её кожи, не просто вес её тела, не просто страх, что с ней что-то случилось. Это была магия. Магия рода. Магия крови. И в этот миг, в этот короткий, как вспышка, момент, он вдруг понял. Он не мог этого не понять, это ощущение было ему знакомо. Его глаза расширились. Пальцы сжались сильнее. Всё внутри него перевернулось, каждый нерв пылал осознанием, которое обрушилось на него всей своей силой. Он смотрел на её бледное лицо, на её приоткрытые губы, на ресницы, дрожащие на щеках, и в груди взорвалось нечто дикое, необузданное, требовательное. Ребёнок. Он почувствовал своего ребёнка.