Часть 22

Сознание возвращалось медленно, её вытягивали из вязкой тьмы за тонкие нити реальности. Голоса вокруг звучали глухо, сначала лишь раскаты волн где-то на фоне, но затем, с каждым мгновением, они становились чётче, проникая в сознание, пронзая её, будто холодные лезвия. — Не делай из меня идиота, Паркинсон! Ты знала с самого начала! Гермиона едва вздрогнула, но не открыла глаз. — Драко, успокойся, выслушай её. Голос Пэнси был низким, почти умоляющим, но Драко не слушал. Она чувствовала, как гнев пульсирует в нём, ощутимо, почти осязаемо, как буря, которая вот-вот сорвётся с привязи. — Она скрывает от меня моего ребёнка, а ты на её стороне? Какого чёрта происходит вообще! Гермиона резко вдохнула, зажмурившись сильнее, как если бы это могло вернуть её обратно в беспамятство. Но это не могло. Он знал. О, Мерлин. Сознание возвращалось, и с ним — резкий, удушающий ком в горле, тяжесть в груди, боль в висках. Мир плыл, но не от слабости, а от осознания, которое обрушилось на неё, как лавина, сметающая всё на своём пути. — Гермиона? Ты в порядке? Пэнси. Голос её был тёплым, но тревожным. Она подошла ближе, мягко сжимая запястье, склонившись так, чтобы их взгляды встретились. Гермиона не сразу ответила. Её пальцы невольно сжались на ткани подола, как будто этот жест мог вернуть ей хоть каплю равновесия. Но затем, краем глаза, она заметила его. Драко стоял у окна, напряжённый, холодный, застывший. Он отвернулся, избегая её взгляда, но она чувствовала — его гнев не угас, он бурлил внутри, пылая яростным, подавленным огнём. Она сглотнула. — Да, всё хорошо, Пэнс. Пэнси прищурилась, её глаза сверкнули недоверием. — Ты уверена? Гермиона слабо кивнула. — Ты должна вернуться к гостям. — Гермиона… — Пэнси. Её голос был мягким, но твёрдым, едва уловимо дрожащим. Пэнси не отступила сразу, но Гермиона видела — она уже поняла. — Не омрачай свой день. Вернись к гостям, к Тео. Всё будет хорошо. Она вложила в эти слова всю силу, всю убеждённость, что у неё ещё оставалась. Ложь или правда — сейчас это не имело значения. Пэнси поколебалась, но в конце концов тяжело выдохнула, на секунду коснулась её плеча и, бросив последний взгляд на Драко, молча вышла. Как только дверь закрылась, тишина захлопнулась вокруг них, вязкая, непробиваемая. Гермиона медленно перевела дыхание и посмотрела на него. Теперь, когда они остались одни, убежать не мог ни один из них. Она медленно начала вставать, выжидая, словно давая ему возможность заговорить первым. Но Драко молчал. Он продолжал стоять у окна, спиной к ней, руки сцеплены за спиной в привычном жесте аристократической выдержки, но она видела — плечи напряжены, дыхание глубокое, чуть более отрывистое, чем должно быть. Она не знала, как он узнал. Не могла представить, какой именно момент выдал её, но это не имело значения. План провален. А второго у неё не было. Не в этот раз, не в этом вопросе. Она выдохнула, проводя ладонями по шёлковой ткани платья, будто могла этим движением стереть напряжение, скопившееся в воздухе. — Как ты узнал? Она задала вопрос не потому что надеялась, что всё ещё можно отрицать. Нет, она приняла реальность. В этом голосе не было вызова, не было страха. Только необходимость услышать ответ. Драко не повернулся сразу. Он смотрел на отражение в стекле, на свет, дрожащий в хрустале бокалов далеко в зале, на узоры ночного Лондона, разбросанные огнями. А потом, наконец, пересилил себя. И его взгляд был тем самым, которого она боялась. — Это всё, что ты можешь мне сказать? — его голос не был громким, но в нем звучало слишком многое: тяжесть, недоверие, скрытый гнев, которого он, возможно, даже не осознавал. Она сжала пальцы, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, но не опустила взгляд. Гермиона сглотнула, пытаясь найти в себе хоть тень уверенности, но внутри было пусто. Она видела, как его пальцы сжались в кулак, как уголок рта дёрнулся в резком, безрадостном движении. — Я… — она попыталась заговорить, но голос застрял в горле. Драко усмехнулся — коротко, сухо, почти механически. — Что? Ты хотела мне сказать? Или ты даже не думала об этом? Она качнула головой, больше для себя, чем для него, но он понял это движение по-своему. — Чёрт возьми, Грейнджер. — Он резко отвернулся, провёл рукой по волосам, будто пытаясь сбросить напряжение, но оно только усилилось. — Я узнал об этом вот так. Случайно. Магия, мать её, решила, что я должен узнать правду именно таким образом. Ты хотя бы представляешь, каково это — узнать о своём ребёнке вот так? Драко смотрел прямо на неё — взгляд невыносимый. В нём не осталось ни ярости, ни отчаяния, лишь разочарование, разрушающее её изнутри. Она никогда не слышала, чтобы он говорил таким тоном. Ни в школьные годы, когда они были по разные стороны баррикад, ни тогда, когда в их словах звучал вызов, ни даже в Париже, когда между ними рушились стены. Это был голос человека, который не ожидал удара, но получил его. Гермиона выдохнула, обхватывая руками живот, словно пытаясь хоть за что-то зацепиться в этом разговоре. Драко шагнул ближе, словно потерял способность сдерживать себя, словно все эти месяцы молчания, все эти подавленные эмоции требовали выхода. — Ты так отчаянно пыталась вернуть Уизли, что готова была скрыть от меня ребенка? — Его голос звенел напряжением, почти хрипел от сдерживаемого гнева. — Твою мать! Моего ребенка! Что, Грейнджер, это было проще? Скрыть правду, сделать вид, что это не моя ответственность, не мой ребёнок? Дать ему моё место? Гермиона молчала. — Я даже не знаю, какой из вариантов хуже. То, что ты устроила какую-то изощренную проверку перед тем, как решить, что я не достоин знать правды или что ты воспользовалась мной, а после решила выкинуть меня не только из своей жизни, но и из жизни ребенка! Он взмахнул рукой, как будто отбросив в сторону эмоции, которые не умещались в его груди, и продолжил, даже не давая ей вставить слово: — Ты действительно верила, что я никогда не узнаю? Это, Грейнджер, низко даже для тебя. Его голос с каждым словом становился тише, но от этого не менее острым. Он не кричал, не обрушивал на неё громкие обвинения — его злость была ледяной, размеренной, от чего удары слов становились ещё болезненнее. Гермиона сжимала пальцы на ткани платья, слушая, как он судит её, как рушит каждую её попытку защитить его. И в какой-то момент его слова начали сливаться в сплошной гул. Она не могла разобрать, где его голос, а где её собственные мысли, где его обвинения, а где её страхи, где его боль, а где её сожаление. Всё смешалось, затянулось в один мутный водоворот, и только одно всплыло на поверхность, отчётливое, ясное, холодное. Слова Нарциссы. Гермиона подняла голову. — Я соврала. Драко резко замолчал. Она посмотрела ему прямо в глаза, а её голос прозвучал ровно, спокойно. — У меня нет чувств к Рону. Тишина упала между ними, вязкая, тягучая, почти осязаемая. Драко смотрел на неё, и впервые за всё это время в его взгляде было не только бешенство. Теперь там была растерянность. Он думал, что знал, что произошло. Думал, что понял её поступки, что разгадал её логику. Но теперь… Теперь он не понимал ничего. Гермиона видела, как эмоции сменялись в его глазах, как он пытался осмыслить её признание, но оно, словно кинжал, вонзилось в его логику и разрушило её на части. Всё, что он думал о ней, о её решении, о причинах, что он выстроил в голове — рушилось, как карточный домик. Она сглотнула. Её сердце билось так громко, что, казалось, этот звук был единственным, что сейчас заполняло пространство. Драко стоял напротив, ни звука, ни движения, только его глаза — тёмные, изучающие, неумолимые. Он не перебивал, не вставлял колкости, не насмехался. Просто ждал. И именно это было хуже всего. — Я не сказала тебе, потому что… — её голос дрогнул, но она взяла себя в руки, выпрямилась, будто собираясь произнести самую важную речь в своей жизни. — Потому что я боялась. Он всё так же молчал. Она только наблюдала, как он переваривает её слова, как его привычная броня трещит, но не разламывается. Как он пытается не выдать себя, но внутри — она это видела — он уже проиграл. — Ты сказал, что, наконец, получил свободу. Что теперь можешь делать то, что действительно хочешь. А я… Я не могла отнять это у тебя. Ни единого намёка на реакцию. Лицо Драко оставалось бесстрастным, но его пальцы, Гермиона это заметила, чуть дрогнули. — Я видела, каким ты был тогда. Видела тебя без груза обязательств, без вечного давления. Ты был живым. Ты был… счастливым. И я не смогла сказать. Её голос стал тише, но каждое слово было выверено, наполнено тем самым чувством, которое мучило её столько месяцев. — Я не хотела, чтобы ты снова стал тем, кем тебе приходилось быть. Я не хотела, чтобы ты отказался от себя ради кого-то ещё. Ради меня. Ради ребёнка. Она глубоко вдохнула, но от этого в груди не стало легче. — Ты заслуживал жить, Драко. И я просто хотела… Хотела, чтобы у тебя был этот шанс. Думала, что так будет лучше для тебя. Драко усмехнулся. Глухо, без капли веселья, почти горько. — Ты ждёшь, что я в это поверю? Его голос больше не был ровным. Теперь в нём было что-то рваное, едва сдерживаемое, что-то, что клокотало слишком долго и вот теперь прорвалось наружу. Гермиона подняла на него взгляд, но, прежде чем она успела ответить, он шагнул ближе, и его слова ударили по ней быстрее, чем она успела собраться с мыслями. — Ты — Грейнджер, чёрт тебя побери! Самая рациональная, самая расчётливая, самая логичная женщина на этой грёбаной планете. Ты хочешь сказать, что вдруг решила принести себя в жертву ради меня? — Я считала, что это правильный выбор. — Выбор?! — он резко рассмеялся, но в этом смехе не было радости, только недоверие, напряжение, сквозившее в каждом выдохе. — Ты выбрала за меня! Ты решила, что мне нужно, как будто имела на это право! Как будто ты меня знала! — А если знала? — её голос уже готов был сорваться на крик от давления, которое стояло между ними как натянутая тетева. Он замер, но ненадолго, собирая всю свою уверенность, которая с каждой секундой выплывала у него из-под пальцев. — Ты понятия не имеешь, кто я, Грейнджер. Ты знала меня в школе, ты видела меня один день в Париже и сделала выводы? Ты выбрала за меня, потому что решила, что я не справлюсь! Что я сбегу! Что я всё ещё тот, кого ты помнишь, а не тот, кем я стал! Но даже так ты не имела право скрывать от меня эту правду, лишь потому что сомневалась во мне, — его голос взвился, срываясь в рычание. — Я не сомневалась в тебе! — её голос дрожал, но не от страха, а от гнева, от накопленного отчаяния, от тяжести всех этих месяцев. — Я знала, что ты поступишь правильно, как бы тебе этого ни хотелось! Я знала, что ты не оставишь меня, Драко, что снова поставишь кого-то выше себя. А я не могла этого позволить! Ты сам сказал, что не хочешь детей, Драко. — А ты не подумала, что я сказал это специально?! Ради тебя! Её дыхание сбилось. Он сам осознал, что сказал, только когда слова уже повисли между ними, оглушительно, беспощадно. Но отступать он не собирался. — Ты начала говорить, что развелась, потому что не желала заводить детей. И я сказал это, чтобы… дать себе шанс. Хотя бы шанс, на то, чтобы у нас что-то получилось! Она думала, что была внимательной, что всё понимала, что её решения были продиктованы заботой о нём. Она думала, что поступает правильно, что это единственный выход. Но теперь, когда он сказал это вслух, когда слова застыли в воздухе между ними, тяжёлые, неизбежные, она вдруг увидела всю картину целиком. Все мелкие детали, обрывки фраз, напряжённые паузы, моменты, когда она ловила его взгляд на себе, но не придавала этому значения. Его приглашение на день в Париже, его осторожные касания, его слова, которые она принимала за попытку уберечь себя, но которые, оказывается, были чем-то большим. Она увидела, как он шаг за шагом прокладывал путь к тому, что могло бы стать началом, но она сама его разрушила. Она выстроила стену, уверенная, что спасает его, не понимая, что он сам пытался её преодолеть. Драко Малфой не просто оставался рядом с ней в тот день. Он не просто делал красивые жесты, не просто давал ей пространство. Он выбрал её. Он сделал шаг в её сторону ещё тогда, в Париже, когда сказал, что не хочет больше детей, надеясь, что это развеет её сомнения. Он сказал это не потому что не хотел семью, а потому что хотел её. Она смотрела на него, но больше не видела в нём того человека, которого отвергла на борту самолёта. Теперь перед ней стоял мужчина, который, возможно, впервые в жизни сделал ставку на кого-то, кто не входил в его тщательно выстроенный мир, и этот человек оказался ею. И она разбила всё это, даже не поняв, что делает. Гермиона сжала пальцы, крепко, так, что ногти впились в кожу. В голове гремел шум, мысли столкнулись в хаотичном вихре, не давая опоры, но одно было ясно. Она причинила ему боль. Она забрала у него не просто возможность быть отцом их ребёнка — она забрала у него возможность быть с ней. Она открыла рот, но ни одного слова не нашлось. Её язык словно онемел, мысли были спутаны, а в груди разливалось вязкое, удушающее чувство вины. Всё, что она говорила себе все эти месяцы, всё, чем оправдывала своё решение — теперь не имело смысла. Она отняла у него этот шанс. Не потому что он был не готов, не потому что он был слаб, не потому что он не хотел этого ребёнка. А потому что она решила за него. — Драко… — её голос был слабым, тихим, почти неуверенным, и она ненавидела это. Он смотрел на неё, напряжённо, выжидающе. В глазах не было больше ни злости, ни ярости, ни даже обиды — лишь ледяное, выжженное изнутри разочарование. — Что? — он сказал это ровно, без намёка на прежнюю вспышку эмоций. — Что ты хочешь сказать теперь, Грейнджер? Что ты не знала? Что ты не понимала? Или, может быть, что тебе жаль? Каждое его слово резало, оставляя глубокие, невидимые раны. — Я правда думала, что поступаю правильно, — она судорожно сглотнула. — Если бы я сказала тебе тогда, всё было бы иначе? Драко посмотрел на неё, долго, изучающе, словно пытался понять, зачем она задаёт этот вопрос, если уже знала ответ. — Да, — наконец произнёс он. — Всё было бы иначе. Гермиона кивнула, словно принимая приговор. — Но ты этого не сделала. И это была последняя истина, которую ей предстояло проглотить. Она смотрела ему в спину, чувствуя, как в груди нарастает паника, но голос не слушался, он застрял где-то в горле вместе с сотнями несказанных слов. Драко шел прочь, размеренно, уверенно, и от каждого его шага холод внутри неё разрастался, охватывая лёгкие, мешая дышать. — Драко… — она позвала, хрипло, тихо, но он не остановился. Он не обернулся. — Это день Пэнси и Тео, мы должны вернуться, — его голос был пугающе ровным, сухим, безразличным. Не осталось ни намёка на прежние эмоции, словно их и не было вовсе. — Мы обсудим всё остальное потом, но я не прощу тебя, Гермиона. Знай это. Он произнёс её имя. Впервые. Но не так, как она когда-то представляла. Не так, как хотелось бы. Не с нежностью, не с теплом, не с той почти шутливой насмешкой, что проскальзывала в его голосе, когда он называл её «Грейнджер». Он сказал это так, будто ставил точку. Он ушёл, а она осталась стоять посреди комнаты, обхватив руками живот, словно пытаясь удержать что-то хрупкое, ускользающее. И только спустя несколько секунд осознала, что её трясёт. Слёзы хлынули без предупреждения, сминая грудь судорожными вдохами. Она сжалась, опустившись на кресло, закрыла лицо ладонями, и всё её тело затряслось от беззвучных рыданий. А потом услышала шаги. Лёгкие, осторожные. — Гермиона? Она замерла, заморгала, поднимая голову. Перед ней стоял Скорпиус. В его глазах было беспокойство. В его чертах — что-то до боли родное. Гермиона быстро вытерла лицо, пытаясь улыбнуться, но у неё не вышло. — Ты плачешь? — спросил он, нахмурившись. Она покачала головой, но голос выдал её, когда она ответила: — Нет, малыш, просто… немного устала. Скорпиус скептически прищурился, но не стал спорить. — Значит у всех так бывает. Папа тоже так ответил, но я ему не поверил. Гермиона глубоко вдохнула, проглатывая новую волну слёз. — Да, — только и смогла выдохнуть она. — Взрослые обычно плачут от усталости. Скорпиус подошёл ближе, неуверенно переминаясь с ноги на ногу, словно что-то обдумывал. Он был таким маленьким, но в его лице уже читалась та же сосредоточенность, что и в глазах его отца. — Я плачу, когда мне больно, может у тебя что-то болит? — наконец сказал он, заглядывая ей в лицо с трогательной настойчивостью. Гермиона улыбнулась, хотя улыбка получилась слабой. — Всё хорошо, просто иногда усталость бывает разной, малыш. Мальчик кивнул, словно делая для себя пометку, а затем внезапно подошёл к дивану и сел возле неё. — Тогда я тут посижу, — сообщил он, устраиваясь поудобнее и аккуратно заглядывая ей в глаза с улыбкой на маленьких губах. Его румяные щечки приподнялись, делая лицо слишком милым. — Ты можешь поплакать, если хочешь. Бабушка говорит, что иногда можно плакать. Гермиона выдохнула, чувствуя, как её сердце сжалось. Они сидели пару минут в тишине, пока Скорпиус лишь подёргивал ногами, а девушка пыталась взять себя в руки. Но детское любопытство не выдержало, и он посмотрел на неё снизу вверх, с совершенно невинным вопросом. — У тебя точно не болит живот? Кажется, ты много кушаешь. Гермиона улыбнулась. — Нет, он такой, потому что там растет малыш. Глаза мальчика стали размером с монетку, а его маленькие ручки закрыли открывающийся от удивления рот в резком и быстром движении. — Ты съела ребёнка?! Гермиона едва сдержалась, чтобы не рассмеяться вслух, но её губы всё же дрогнули в улыбке. Скорпиус смотрел на неё с искренним ужасом, широко распахнув глаза, и его выражение лица было настолько чистым, настолько потрясённым, что она просто не могла оставить его в таком состоянии. — Нет, конечно же, нет! — она быстро покачала головой, всё ещё пряча улыбку. — Там растёт мой ребенок. В животе у мамы появляется маленькая звездочка, сначала он размером с горошину. Он там растёт, пока не станет достаточно большим, чтобы родиться. Скорпиус ещё немного поразмышлял над этим, покачиваясь на месте, а затем хмыкнул, словно сделав для себя вывод. — Тогда папа точно не знал, что дети несъедобные. Гермиона едва не подавилась воздухом. — Что?! — Ну… — мальчик пожал плечами, глядя на неё с полной серьёзностью. — Когда я был маленьким, папа говорил, что готов меня съесть. А ещё он говорит так, когда я хорошо что-то делаю. Например, нарисовал ему картинку. — он сжал плечи и округлил глаза, передразнивая отца, и добавил уже тише, почти заговорщически: — Но я-то знаю, что он не съест. Гермиона прикрыла рот рукой, чтобы не рассмеяться, но не смогла сдержать лёгкий смешок, хотя глаза начало снова щипать. — Да, ты абсолютно прав. Думаю, твой папа всё же знает, что дети несъедобные. Скорпиус гордо кивнул, а затем снова посмотрел на неё, теперь уже с каким-то новым, более мягким выражением лица. — А ты… Ты не боишься, что он съест и твоего малыша? Гермиона чуть сильнее обняла живот руками, ощущая странное тепло от этих слов. — Нет, милый. Я уверена, что он сделает всё, чтобы защитить его. Скорпиус посмотрел на неё, будто пытался что-то понять, что-то важное, а потом кивнул. Он снова уселся рядом, совершенно довольный своим выводом, а Гермиона только молча смотрела на него, думая о том, как иногда дети могут быть намного мудрее взрослых.

***

Она вышла в зал, держа ребенка за руку, и вдруг поняла, насколько сильно её сердце успокоилось рядом с ним. Всё, что казалось неразрешимым, всё, что давило, что разрывалось внутри, рядом с этим мальчиком превращалось в что-то далёкое, словно касалось совсем другого человека. Скорпиус шагал уверенно, с видом первоклассного проводника, ведущего её сквозь толпу. Он не просто держал её за руку — он вёл её, оглядывался каждые пару секунд, чтобы убедиться, что она всё ещё рядом. — Ты уверена, что знаешь дорогу? — он прищурился, будто сомневался в её навигационных способностях. — Ну… — Гермиона пожала плечами, с трудом скрывая улыбку. — Думаю, если я потеряюсь, ты найдёшь меня? Мальчик важно кивнул. — Конечно! Я очень хорошо умею искать. — Тогда я полностью в твоих руках, — произнесла она с лёгкой иронией, но Скорпиус, похоже, воспринял её слова всерьёз. Он крепче сжал её пальцы и продолжил вести её через зал. Гости весело переговаривались, кто-то уже вышел на танцпол, кто-то стоял у столов, смеясь над очередным анекдотом подвыпившего дяди со стороны семьи Нотта. Гермиона не смотрела по сторонам, но чувствовала на себе взгляды, знала, что они замечают её и мальчика. И, возможно, кто-то уже нашёптывает что-то друг другу, пытаясь сложить собственные догадки. Но ей было всё равно. Она чувствовала это тепло в груди, ощущала, как в сердце медленно распускается что-то мягкое, осторожное, но неизбежное. Она начала ощущать любовь к этому ребёнку. Не как чужого сына, не как напоминание о чём-то сложном, а просто — как Скорпиуса. Он был светом, который внезапно пробивался сквозь все её сомнения. — Мы на месте! — гордо объявил он, останавливаясь рядом с центральным столом. Гермиона не смотрела на Драко за столом, явно рассматривающего их. Вместо этого она посмотрела вниз и встретила сияющий взгляд мальчика. Он был таким светлым, таким бесконечно добрым, что ей на миг захотелось просто обнять его, крепко-крепко, чтобы показать, как сильно он важен. Но она лишь улыбнулась и сжала его руку. — Спасибо, Скорпиус. Ты самый лучший провожатый.

***

Вечер постепенно начал стихать и подходить к концу, всё это время Гермиона и Драко сидели за президиумом, делая вид что не ощущают присутствие друг друга. Когда последние гости покинули зал, Пэнси подошла к Гермионе. — Ты останешься? — Пэнси говорила тихо, её голос был мягким, но в глазах сквозило что-то большее — не просто вежливый интерес, а настоящая забота. Гермиона, которая до этого лишь наблюдала за мелькающими фигурами покидающих зал гостей, медленно перевела на неё взгляд. Она понимала, о чём спрашивала подруга, и в этом вопросе скрывалось нечто большее, чем простое любопытство. — Думаю, мне пора, — ответила она, слабо улыбнувшись. Пэнси задумчиво кивнула, её руки всё ещё держали подол платья, словно она сама не была уверена, стоит ли говорить что-то ещё. Но в итоге она всё же наклонилась ближе, сжала её ладонь и произнесла: — Спасибо, что пришла. Это прозвучало искренне, слишком искренне, и Гермиона вновь почувствовала ту нежную привязанность, которая возникла между ними за эти месяцы. — Это твой день, Паркинсон, я бы его не пропустила, — усмехнулась она, но в её словах не было иронии. Пэнси посмотрела на неё долгим взглядом, затем, улыбнувшись про себя, выпустила её руку. — Ну, раз так, проводи меня до выхода. Всё-таки, кто-то должен убедиться, что я не запутаюсь в этом платье. Гермиона кивнула, поднимаясь с места, ощущая, как на неё тут же опустилось лёгкое головокружение — за этот день она устала больше, чем за последние несколько месяцев. Когда они шли через пустой зал, до неё вдруг дошло, что Драко так и не поднялся со своего места, так и не произнёс ни единого слова после их последнего разговора. Дома было тихо. Не просто спокойно, а пугающе безмятежно. Гермиона сидела на диване, босиком, с распущенными волосами, в одной из своих любимых ночных сорочек, давно забыв про весь этот свадебный фасад. Платье лежало на кресле аккуратной складкой, словно просто ещё одна деталь этого вечера, которую она сняла и оставила позади. Она опустила ладони на кожу под которой беспокойно лежал маленький человек, медленно провела пальцами, словно пытаясь наощупь убедиться, что ребёнок был здесь, с ней, что он — единственное, что имеет смысл во всей этой истории. — Всё будет хорошо, — выдохнула она в пустоту. Она не знала, говорила ли это себе или тому, кто находился под её сердцем. Не знала, от кого пыталась скрыть свою дрожь — от себя или от него. — Просто… Всё будет хорошо. Мама ошиблась, но всё исправит. Тишина не ответила ей, только лёгкое движение внутри напомнило, что она не одна. И всё же, эта ночь была самой одинокой за всё последнее время. Когда она уже решила пойти спать, раздался стук в дверь, который не на шутку напугал её. Она не ждала никого, тем более в такой поздний час. Она замерла. В её мире не было никого, кто мог бы прийти в этот час. Никого, кроме… Стук повторился, глухой, выверенный, без излишней настойчивости, но он заставил её сердце сжаться. На мгновение она подумала, что ослышалась, что её разум, утомлённый всем пережитым за день, просто играет с ней злую шутку. Но нет. Гермиона медленно поднялась, пригладив ткань ночной сорочки, машинально провела рукой по волосам, как будто это могло что-то изменить, как будто это имело значение. Она подошла к двери и, глубоко вдохнув, распахнула её. Драко. Он стоял на пороге, высокий, хмурый, невообразимо уставший. Она знала зачем он пришёл. Никаких ночных признаний, никаких объяснений о том, что было или что могло бы быть. Он стоял на её пороге не как мужчина, с которым у неё была история, а как отец её ребёнка. Когда она открыла дверь, он не стал смотреть на неё дольше, чем требовалось. Его взгляд скользнул по её лицу, по домашней одежде, по её рукам, опущенным вдоль тела, но он не задержался ни на чём. — Нам нужно поговорить, — его голос был ровным, выверенным, будто он старательно держал себя в узде. Она медлила, словно её разум пытался найти выход, придумать способ избежать этого разговора. Но выхода не было. Гермиона отступила, пропуская его внутрь. Драко вошёл, его шаги гулко отозвались в тишине её дома. Он огляделся мельком, но без особого интереса. Его присутствие наполняло собой всё пространство, заполняя воздух напряжением, которое тяжело давило на плечи. — Я должен быть в курсе всех твоих обследований, всего, что может касаться моего ребенка. После рождения он возьмет фамилию Малфой, это не обсуждается. Перед тем как это откроется всей Англии, Пэнси подготовит тебя к интервью, — он начал сразу же как только переступил порог, взгляд был холодным. — Драко! — После рождения у нас будет полноправная опека с разделением времени 50 на 50. Если ты будешь выбирать грудное вскармливание, то первое время необязательно этого придерживаться, но я… — Малфой! Он замолчал, но в его взгляде не было даже тени сомнения или вопроса. Гермиона смотрела на него, пытаясь осознать весь поток слов, которым он буквально обрушился на неё. Всё было чётко, структурировано, разложено по полочкам, как если бы он провёл в голове десятки обсуждений, прикидывая возможные варианты. Как если бы он встал перед свершившимся фактом и моментально построил план действий. — Ты уже всё решил? — она выдохнула, чувствуя, как напряжение сдавливает грудную клетку. Драко чуть склонил голову, будто не понимая смысла её вопроса. — Разумеется. — Разумеется? — переспросила она, её голос сорвался на тихий смешок, в котором отчётливо слышалась усталость. — Ты просто пришёл и объявил, как теперь будет? — Это не переговоры, Грейнджер, — его голос был твёрдым, непреклонным. — Это мой ребенок, и я не собираюсь оставаться в стороне. — Ты даже не спросил, что думаю я, — её руки сжались на ткани халата, но Драко уже не отступал. — А разве ты спрашивала меня, когда врала и обманывала? — его слова прозвучали резко, как хлёсткий удар. — Теперь моя очередь. Она почувствовала, как что-то в ней обрушилось. Не от злости, нет. От беспомощности. От того, что впервые за долгое время она не могла ничего изменить. — Я не против, — голос её был тише, чем она хотела. Драко молча смотрел на неё, оценивая, насколько её слова соответствовали правде. — Тогда мы договорились. Если потребуются какие-то расходы, я всё покрою, — подытожил он, а затем, чуть смягчившись, добавил. — Я не позволю этому ребёнку чувствовать себя нежеланным. Гермиона прикрыла глаза, сдерживая желание сказать, что он никогда не был нежеланным. Но это ничего бы не изменило. Она уже потеряла право на объяснения, но перед его скоропостижным уходом смогла вымолвить только: — Прости меня. Он замер, словно её слова застали его врасплох, но лишь на миг. Лицо его осталось непроницаемым, взгляд — отрешённым, холодным, будто она говорила это не ему, а кому-то другому. — За что? — Голос его прозвучал ровно, без эмоций. Гермиона сжала пальцы на ткани халата, с трудом подавляя желание сказать всё, что не сказала раньше. Всё, что рвалось наружу, что стучало в висках, что хотело быть услышанным. Прости за то, что не доверилась тебе. Прости за то, что выбрала за нас обоих. Прости за то, что ранила тебя больше, чем кто-либо другой. Но слова остались несказанными. — За всё. Он медленно выдохнул, но даже этот жест не выдал в нём эмоций. А затем молча развернулся и вышел, оставляя после себя лишь приглушённый звук захлопнувшейся двери.

***

Гермиона провела ночь, затерянная в собственных мыслях и слезах, которые, казалось, не собирались заканчиваться. Она позволила себе горевать — о нём, о себе, о том, как легко рушится то, что ещё вчера казалось прочным. Она почти позволила эмоциям одержать верх, но вовремя остановилась, напомнив себе, что сильный стресс может повлиять на ребёнка. Это заставило её взять себя в руки. Не ради себя — ради него, маленького, живого существа под её сердцем. Но оставаться в доме стало невозможным. Каждая стена, каждый угол комнаты напоминали о том, что случилось. О его словах. О том, как он смотрел на неё. О том, как она сама разрушила всё. Поэтому утром она решила выйти. Свежий воздух, движение, жизнь города должны были помочь ей отвлечься. Но стоило ей ступить на оживлённую улицу, как мир вокруг будто изменился. Она сразу почувствовала это — лёгкое напряжение в воздухе, взгляды, которые скользили по ней дольше обычного. Не просто любопытные, нет. Пристальные, настойчивые. Люди оборачивались, перешёптывались, переглядывались. Гермиона нахмурилась. Она ускорила шаг, но только стало хуже. Теперь она отчётливо замечала, что почти у каждого, кто на неё смотрел, в руках была газета.

«Ежедневный пророк»

Её сердце пропустило удар. Мужчина, проходивший мимо, небрежно выбросил выпуск на ближайшую скамейку, и Гермиона, едва дыша, протянула руку, чтобы взять его. Газета была ещё тёплой, как будто только что из печати, а крупный жирный заголовок почти горел на первой странице.

ШОК! СЕНСАЦИЯ!

Бывший Пожиратель смерти Драко Малфой и непреклонная мисс Грейнджер: тайный роман или судьбоносная ошибка?

Специальный репортаж от Риты Скитер

Не так давно мы сообщали о возвращении в Лондон Драко Малфоя — скандальной фигуры, имя которого неразрывно связано с событиями военных лет. Однако, как стало известно нашему изданию, цель его прибытия вовсе не ограничивается бизнесом и новой карьерой. Наши источники подтверждают: вчера вечером на свадьбе высокопоставленных представителей магической аристократии — миссис Паркинсон-Нотт и мистера Теодора Нотта — произошло нечто, что потрясло весь высший свет. Главными шаферами церемонии выступили Драко Малфой и Гермиона Грейнджер, что само по себе казалось неожиданным выбором для невесты и жениха. Однако самым поразительным оказался не сам факт их участия, а обстоятельства, связанные с их прошлым, настоящим и будущим. По всей видимости, отец ребёнка, которого мисс Грейнджер носила под сердцем уже несколько месяцев — никто иной, как Драко Малфой. Эта информация раскрывает завесу тайны над внезапным разводом мисс Грейнджер с её давним супругом, Рональдом Уизли. Напомним, их брак считался образцом прочности, однако он закончился столь же неожиданно, как и начался. Многие полагали, что причиной разрыва стали измены мужчины, но теперь версия событий выглядит несколько иначе. Возможно, это касалось сердца мисс Грейнджер, которое принадлежало вовсе не бывшему супругу, а мистеру Малфою? Но и на этом у нас не всё! Мистер Малфой прибыл в Лондон не один. Его сопровождал сын, четырёхлетний Скорпиус Малфой. И тут всплывает новый вопрос: возможно ли, что этот ребёнок не только наследник древнего рода, но и общий сын Драко Малфоя и Гермионы Грейнджер? Совпадение по возрасту выглядит слишком удобным, а наша редакция располагает сведениями, что Грейнджер неоднократно навещала Францию в год его рождения. Выходит, что всё это время Гермиона Грейнджер скрывала не только истинные причины своего развода, но и существование первого ребёнка от Малфоя? Вопросов остаётся слишком много. Что это — запоздалое признание, разрушившее её брак с Уизли? Или же они с Малфоем уже давно вели тайную жизнь, держась в тени? Какова была настоящая причина её отказа от семейной жизни с Роном? Возможно ли, что Малфой использовал свою бывшую школьную соперницу, а затем бросил её, как это некогда делали его предки? Ответов пока нет. Но одно очевидно: магическая Британия только начинает осознавать масштаб этой сенсации. Редакция «Ежедневного Пророка» продолжает следить за развитием событий. Желудок Гермионы скрутило так, что она невольно прижала ладонь к животу. Как? Как это могло случиться? Она быстро оглянулась, словно пытаясь найти источник этого кошмара, будто мог существовать кто-то, кто прямо сейчас возьмёт её за руку и скажет, что это ошибка, что она просто неправильно прочитала. Но ничего не изменилось. Газета была реальной. Она сидела, сжимая в руках газету, как будто ещё мгновение, и её ладони прожгут тонкую бумагу насквозь. Мир вокруг, такой живой, такой шумный, вдруг стал глухим, словно погрузился в вязкую тишину, где слышно было только собственное сердцебиение — глухие удары, слишком громкие, слишком быстрые. Она перечитывала строки снова и снова, будто пыталась отыскать в них ошибку, неточность, незначительное «но», которое опровергло бы всю статью. Но слова оставались неизменными. Безжалостными. Каждый абзац — удар, каждое предложение — трещина в её хрупком мире. Они разорвали её историю, переиначили факты, сплели ложь с правдой так искусно, что даже у неё самой закралась мысль: а вдруг это действительно выглядело именно так? Воздух казался тяжёлым, липким. Казалось, ещё чуть-чуть, и ей просто не хватит сил вдохнуть. Она смотрела в газету, но уже не видела букв. Перед глазами вставал образ Драко, его взгляд, полный ярости, когда он понял, что она скрыла от него ребёнка. А теперь? Что он сделает теперь? Толчок реальности — шорох ткани, едва слышные шаги рядом. Гермиона моргнула, очнулась, осознав, что вокруг неё всё ещё движется жизнь. И только тогда заметила движение рядом. Толпа репортеров была словно живой организм — единое, гудящее, давящее существо, которое не оставляло пространства для воздуха, не давало времени на побег. Гермиона не знала, как они нашли её так быстро, но в этом и не было необходимости. Её существование больше не принадлежало ей одной, и уж тем более не теперь, когда жёлтая пресса решила превратить её жизнь в драму национального масштаба. Кто-то первым прокричал её имя, и этого было достаточно. — Мисс Грейнджер! — первый голос, громкий, настойчивый, разорвал остатки тишины, в которой она находилась ещё несколько секунд назад. — Это правда, что у вас с мистером Малфоем был роман ещё во времена войны? — Министерство намерено провести проверку вашего прошлого? — Вы покинете пост из-за конфликта интересов? — Как отреагировал мистер Уизли на вашу измену? — Вы планировали брак с Уизли как политический ход? — Вы были под Империусом? Или всё-таки добровольно примкнули к Пожирателям? Гермиона замерла, осознав, что газета, которую она держала, уже давно смялась в её руках. Голоса сливались в единый, монотонный поток. Лица расплывались, камера вспышек слепили глаза, вспарывая картину происходящего белыми всполохами. Её имя снова и снова разносилось по улице, бросаемое как вызов, как обвинение, как приговор. Бежать. Она медленно встала, но это было ошибкой. Толпа тут же подалась вперёд, разрывая оставшееся между ними расстояние. Вопросы сыпались, как град, обрушиваясь со всех сторон, и чем меньше она отвечала, тем более настойчивыми становились репортёры. Гермиона отшатнулась, но позади уже была преграда из чужих тел, из толкающихся плеч и камер, из бесконечно бьющихся о неё вопросов. Её дыхание сбилось, сердце застучало гулко, будто пытаясь перекричать шум. Слишком близко. Слишком тесно. Руки сами сжались на животе. Она не думала, не осознавала этого жеста, просто инстинктивно прикрыла собой то, что было важнее всего. Она пыталась заговорить, сказать, чтобы они остановились, чтобы они дали ей пространство, но голос не слушался. Горло было пересохшим, словно лишённым способности издавать звуки, а вокруг, наоборот, было слишком много шума. Она почувствовала, как внутри всё напряглось, как страх сжал её в тисках, крепче и сильнее, чем любое давление толпы. Но в следующую секунду, когда казалось, что выхода не будет, когда она была на грани того, чтобы упасть в этот беспощадный водоворот из голосов и вспышек, всё резко изменилось. Толпа расступилась. Не сама, не по доброй воле. Кто-то врывался в её гущу, прорывался, с силой отталкивая тех, кто стоял ближе всего. Чьи-то крики сменились удивлёнными вскриками, вспышки дрогнули, камеры зашатались. И только когда её дыхание всё ещё было сбивчивым, но перед ней наконец появилось пространство, она увидела его. Драко. Он стоял напротив, лицо было каменным, глаза тёмными от сдерживаемого гнева. Одет строго, по-деловому, но это ничуть не оттеняло его ярость. Он не говорил ни слова, просто продолжал расталкивать людей, отделяя её от них собой, словно воздвигая невидимую стену. — Расступитесь! — его голос прозвучал резко, безупречно ровно, но каждый слог был наполнен сталью. Толпа вздрогнула, но никто не посмел двинуться, Драко оглядел её с ног до головы, пытаясь убедиться в её целостности и сохранности. Вопросы уже были другими, репортёры обращались к ним обоим, но Драко не обращал внимания, пока не прозвучал один самый мерзкий из них. — Мистер Малфой, не считаете ли вы что это слишком низко опуститься до союза с такой как мисс Грейнджер? — Что ты сказал?! — Голос Драко ударил, как хлёсткий, режущий воздух плетью. Толпа снова замерла, но этот раз не от его привычного ледяного презрения, а от ярости, прорвавшейся сквозь его маску. Гермиона почувствовала, как внутри всё сжалось. Это было мгновение, в котором все замерли, ожидая, что он сделает дальше. Она видела, как напряглась его челюсть, как пальцы, только что удерживавшие её за запястье, сжались в кулак. Репортер, задавший этот вопрос, вдруг утратил свою дерзость. Человек с круглым лицом и сальными волосами попятился, но тут же нашёл поддержку в рядах коллег, жадно впитывающих происходящее. — Я… Я всего лишь задал вопрос… — его голос прозвучал гораздо менее уверенно, чем прежде. Драко сделал шаг вперёд, опасно медленный, контролируемый, но в каждом его движении чувствовалось напряжение хищника, готового к прыжку. — Повтори. — Голос низкий, почти мягкий, но в нём гремела гроза. — Повтори, что ты сказал о моей женщине? Мужчина сглотнул. Другие репортёры напряженно наблюдали, не решаясь ни вмешиваться, ни отворачиваться, ведь они чувствовали — они присутствуют при чём-то гораздо большем, чем просто вспышка гнева. Гермиона сжала его руку, её пальцы были прохладными, но прикосновение — уверенным. — Драко, — она произнесла его имя так, как не произносила уже долгое время. Без колкости, без защиты, просто… спокойно. Он не посмотрел на неё, но этого касания оказалось достаточно. Напряжение в его плечах ослабло, но лишь на долю секунды. — Убирайтесь, пока я не сделал с вами то, что мне действительно хочется, — процедил он, отбрасывая журналиста взглядом, как нечто грязное, что случайно попалось под руку. Толпа разом зашевелилась. Никто не осмелился возразить, а те, кто ещё секунду назад готовы были накинуться с вопросами, теперь поспешно отступали, делая вид, что никогда их и не задавали. Гермиона наконец выдохнула, но прежде, чем что-то сказать, почувствовала, как Драко крепче сжал её запястье. — Уходим. Это был не вопрос и не просьба. Это был приказ.