Глава 5. Прости

      Прошло четыре очень долгих, бледных дня, за которые шотландская осень, казалось, всецело сошла с ума, словно античная колдунья, напоследок низвергнувшая фрагменты прошедшего великолепия и бахнувшаяся в самую настоящую, беспросветную истерику. Дождь, сей нелюдимый и бессердечный властитель здешних земель, то прекращался, сменяясь промозглым, прохватывающим по самые кости туманом — столь густым и липким, что он, будто живая субстанция, падал на ресницы и волосы, отчего желалось скрыться глубоко под одеялом и не высовываться до весны. От этого тумана, казалось, он проникал повсюду, принуждая факелы в коридорах пламенеть мутнее обычного, а эхо шагов — звучать глухо и обречённо. То, наоборот, стихия с свежей силою начинала колотить по старинным оконным стёклам с такой гневной настойчивостью, словно некто невидимый, огромный и сердитый, швырял в крепость пригоршни мелких холодных камней, требуя впустить его внутрь и расстроить хрупкое тепло очага. В уютной, но уже начинающей подчиняться осенней хандре гостиной Гриффиндора бесконечно летал тяжёлый, дотошный запах сырости от мокрых мантий и плащей, которые ученики, придя с занятий, развешивали обсушиваться у камина на специально установленных ширмах. Сей запах — столь терпкий — перемешивался с обычными запахами пылающих дубовых поленьев, старого дерева и полированного воска, заполняя печальную атмосферу, какая случается лишь в больших ветхих домах глубокой осенью. Казалось, эта затхлая сырая вонь въелась во всё кругом так плотно, что даже излюбленное кресло у огня, в котором Вивиан когда-то читала и мечтала, сегодня не доставляло былого уюта, лишь напоминая о том, что за стенами царствует затхлая безысходность. Даже в своей спальне на девчачьей половине, куда Вивиан сбегала, как только выдавалась хоть малейшая возможность, дабы побыть одной и не напускать на себя ничего не значащий невозмутимый вид, эта сырость и тяжесть преследовали её, просачиваясь через щели старых окошек и заставляя стёкла мелко, сурово звякать при особо мощных порывах ветра. Она чувствовала, как влага въедается в подушечки и одеяла, делая их не такими мягкими и пушистыми, как дома в Годриковой Впадине, напоминая каждую секунду: снаружи — ледяная, затхлая тоска, которая, кажется, не закончится никогда, а внутри — вообще не лучше, ибо слова, сказанные в пылу глупой обиды, грызут душу посильнее всякого шотландского ненастья.       Персефона, скрутившись тугой тёплой булочкой, дремала у неё на коленях, мирно посапывая и изредка подёргивая хвостом во сне. Кошка, казалось, была единственным существом во всём Хогвартсе, которому было абсолютно поровну на творящееся вокруг — ничто не могло нарушить её кошачьего спокойствия. Вивиан, запустив пальцы в густую чёрную шерсть, бессознательно гладила её, чувствуя, как под ладонью размеренно вздымается и опускается мягкий кошачий бок. Это немного успокаивало. Совсем чуть-чуть. Настолько, насколько вообще можно успокоить человека, который сам себе противен до тошноты. Уже думала о том, чтобы залезть под одеяло и не высовываться оттуда, покуда проблема не рассосётся сама собой, как плохой сон.       А проблем, надо признать, было предостаточно.       Она прокручивала тот разговор в голове снова и снова. «Хорошо хоть ты, Сириус, из этого болота вылез. А то смотрела бы я сейчас на тебя с таким же отвращением, как на Снейпа». Господи, ну как можно было ляпнуть такое? Каким местом нужно было думать, чтобы сказать человеку, который…       Который что?       Вивиан зажмурилась, сильнее сжимая пальцы в шерсти Персефоны, и кошка, сердито дёрнув хвостом, полуоткрыла один глаз, но быстро вновь закрыла его, продолжив мерно посапывать.       Который каждый раз сталкивался с ненавистью от половины факультета лишь за фамилию, а от второй половины — потому, что он эту фамилию предал? Он получал письма от матери, от которых у него тряслись руки, но он делал вид, что ему всё равно, что его этим не задеть, пытался показать, что ему плевать на то, что его младший брат, Регулус, сейчас — любимчик, наследник, надежда рода, а он — изгой, позор.       А ведь когда они познакомились, первым делом не представился, а начал её дразнить, потому что не знал, как ещё подойти, ибо тогда ещё совсем глупый был, что уж с него взять. И если честно, то в Косом Переулке, в тот самый первый раз, когда он стоял перед ней такой самодовольный, у него, наверное, точно так же колотилось сердце, как у неё сейчас, когда она сидит в этом кресле, обнимает кошку и чувствует себя последней мразью.       Вивиан с трудом выдохнула, надрывно, так, что Персефона всё же не выдержала, приподняла голову, вытаращилась на неё своими лимонными глазами и недовольно мяукнула. — Знаю, знаю, — шепнула Вивиан, поглаживая её между ушей. — Дура я. Ты-то хоть не осуждай.       Кошка, разумеется, ничего не ответила — лишь ткнулась носом обратно в её живот и вновь заурчала, давая понять, что для неё все эти человеческие горести — сущий вздор, а главное в жизни — это тепло, колени да чтобы кормили вовремя.       Пальцы, запутавшиеся в густой, переливающейся тёмной шерсти Персефоны, казались теперь какими-то чужими, не своими — тонкие, с покрасневшими от холода костяшками, которые она постоянно тёрла, пробуя согреться, и с обкусанными до крови кожицами вокруг ногтей — нервная привычка, от которой мама пробовала её отучить ещё в детстве, но которая возвращалась в моменты сильного стресса, возвращалась всегда, стоило только напряжению достигнуть той критической точки, когда организм уже не мог справляться иначе. Она ненавидела себя за этот день. Необдуманная фраза, что вырвалась так легко, шутки ради, оказалась бритвой по горлу. Старалась прогнать мысли. Не хотелось вновь расплакаться, ибо что и так уже выплакала все возможные слёзы за последние дни, зарываясь в подушку ночами, когда Мэри и Марлин уже сопели в свои одеяла, а Лили, которая всегда дремала чутко, тихо охала со своей кровати, но ничего не говорила. Умница Лили знала: бывает, промолчать лучше, нежели лезть с вопросами, даже если уж очень интересно и слишком переживаешь за подругу. Вивиан была ей за это безумно благодарна.       Персефона, почувствовав, что хозяйка перестала её гладить, требовательно ткнулась носом в ладонь, вынуждая продолжить. Вивиан покорно вновь запустила пальцы в густую, горячую шерсть, чувствуя, как под кожей перекатываются кошачьи мышцы, как размеренно, безмятежно бьётся малюсенькое сердце. Вот кому хорошо. Вот кому нет никакого дела до человеческих драм, до обид, до невысказанных слов и сожалений, которые грызут изнутри. Кошка живёт в своём мире, где есть лишь тепло, еда, сон и ласка. И если бы Вивиан могла сейчас поменяться с ней местами — поменялась бы, не раздумывая. Хотя бы на денёк. Хотя бы на пару часов. Чтобы не думать и не вспоминать. Чтобы не крутить в голове одну и ту же сцену снова и снова, пытаясь понять, как, ну как она могла быть такой дурой.       Она ведь прекрасно знала его историю. Знала про письма, которые он получал от матери, хотя она никогда не спрашивала, о чём там было написано. И он никогда не рассказывал. Но иногда, в редкие минутки откровенности, когда они оставались вдвоём дотемна в гостиной, когда все уже расходились по спальням, а дровишки в камине гасли почти дотла, рассыпаясь в пепел, он мог выдать какую-то фразу — короткую, кинутую небрежно, будто между делом, — от которой у Вивиан мороз шёл по коже. «Они меня, похоже, ненавидят. Иногда задумываюсь, что они, наверное, были бы рады, если б я не был их сыном». — Идиотка, — шепнула она в ткань пледа, чувствуя, как влага просачивается на ткань.       Персефона, услышав её голос, приподняла голову, сощурила свои жёлтые глаза, словно спрашивая: «Ты это мне?», а потом, не получив ответа, снова ткнулась носом в её живот и заурчала громче, будто пытаясь перебить эту внутреннюю, разъедающую боль.       И ведь самое ужасное было даже не в том, что она обидела его. Самое страшное было в том, что она поняла: где-то в глубине души она вправду так думала. Не про Сириуса. Про остальных. Про этих чопорных, гордых чистокровных, кои глядели на всех свысока, которые считали, что кровь определяет всё, которые плевали на тех, кто был «не таким». «А что, если они правы? Что, если я действительно такой же? Что, если я просто притворяюсь?»       Она не знала, задавал ли он себе эти вопросы. Но она бы задавала. На его месте — точно. И от этого становилось ещё хуже. Потому что она не просто обидела друга, а сделала не слабый такой плевок в душу.       Персефона заворочалась, сердитая тем, что её гладят слишком сильно и резко, и легонько цапнула Вивиан за палец. — Ай, — тихо сказала Вивиан, глядя на тонкую белую полоску, оставленную кошачьим клыком. — И ты туда же.       Кошка, вовсе не раскаявшись, вытаращилась на неё, и в этом взгляде читалось нечто человеческое — то ли укор, то ли насмешка, то ли просто усталость от того, что её покой нарушают эти бесконечные девичьи терзания. — Знаю, знаю, — вздохнула Вивиан, откидываясь на подушку и смотря в потолок, где играли блики от догорающих в гостиной дров. — Я себя тоже бесить начала. Но поделать ничего не могу.       Она закрыла глаза и попыталась представить, что будет завтра. Или через неделю. Или через месяц. Сможет ли она посмотреть на него без этой ноющей, грызущей боли в груди? Сможет ли он когда-нибудь снова смотреть на неё так, как раньше — с этим своим постоянным вызовом в глазах и еле заметной, лишь для неё предназначенной усмешкой?       Или всё, что было между ними за три года, обернулось в пепел от одной её глупой, необдуманной фразы?       Она не знала ответа. И это отсутствие ответа, эта чёртова неразбериха была похуже всякого самого ужасного предположения. Потому что когда не знаешь худшего — можешь выдумать его сам. И твоё воображение всегда будет в сто раз беспощаднее реальности.       Тишину спальни нарушил тихий, осторожный стук в дверь. Вивиан вздрогнула, выныривая из невесёлых мыслей, и Персефона, ощутив её напряжение, подняла голову, насторожив уши. — Вив? — раздался сдавленный голос Джеймса. — Ты там?       Вивиан замерла, даже не подумав, как ему удалось обмануть чары на лестнице к спальням девочек, которые превращали лестницу в горку, когда мальчик пытался подняться по ней, но, видимо, некий вариант всё же был, ведь несмотря ни на что, Джеймс, надо отдать ему должное, всегда был на редкость находчивым, когда дело касалось того, чтобы добиться своего. Джеймс вообще был на редкость умелым, и эта вечная, мальчишеская уверенность в том, что нет ничего невозможного, если очень сильно захотеть и проявить капельку хитрости… Сердце, которое ещё секунду назад ныло ровной, глухой болью, врасплох дёрнулось и забилось быстрее. Она хотела крикнуть, что не хочет никого видеть и чтобы её вообще оставили в покое, но голос, словно на зло, куда-то пропал, застряв на полпути.       Персефона, ощутив её напряжение, перестала мурлыкать и настороженно уставилась на дверь. Кошка, кажется, единственная во всём этом проклятом замке не осуждала её. Или просто была выше таких понятий, как «осуждение» и «стыд». Вивиан на секунду позавидовала этой кошачьей безмятежности — когда ничего не болит, когда не нужно извиняться, когда можно просто лежать, греться и чтобы кто-то гладил тебя по спинке, не задавая глупых вопросов. — Вив, я знаю, что ты там, — снова раздался голос Джеймса. — Заходи, — выдавила она наконец, и голос её прозвучал глухо, сипло, будто она практически разучилась разговаривать, что, в общем-то, было почти правдой. Она говорила только с Персефоной, да и то шёпотом, да с подругами.       Дверь приоткрылась, и в спальню просунулась кудрявая голова брата. Джеймс выглядел… взволнованным? Скорее даже испуганным — брови сдвинуты, губы сжаты в тонкую линию, глаза бегают по комнате, будто он ожидал увидеть невесть что.       Войдя, он осмотрел спальню — пустую, потому что Мэри, Марлин и Лили ещё были на занятиях, — и его взгляд остановился на Вивиан, которая сидела на кровати, закутанная в плед, с кошкой на коленях и красными, опухшими глазами. — Мерлин… — выдохнул он, подходя поближе и опускаясь на край её кровати. — Виви, выглядишь ужасно. — Джеймс, хоть ты душу не трави. Мне и девочки последние дни говорят об этом, уже устала, честное слово. — Выдохнула Вивиан, пытаясь подбирать слова, ведь брату нагрубить не хотелось, и так много чего натворила уже. От этой мысли снова взгрустнулось, отчего опустила взгляд на колени.       Джеймс помолчал, нерешительно так, потирая затылок — жест, который у него всегда выдавал сильное волнение. — Я хотел зайти раньше, но… — Он замялся, подбирая слова, желая звучать как можно аккуратнее, чтобы ненароком не испугать её ещё больше, да и хотя бы попробовать дать немного спокойствия, которого ей так сейчас не хватало. — Не знал, что сказать. Да и ты, похоже, не очень-то хотела разговаривать.       Вивиан ничего не ответила. Потому что он был прав. Она избегала всех. Не спускалась в гостиную, в Большой зал ходила только когда там почти никого не было, а если и сталкивалась с кем-то из компании, то отделывалась короткими, ничего не значащими фразами и тут же исчезала. Джеймс пытался поговорить с ней пару раз, но она просто закрывалась, как улитка в раковину, и он, зная её упрямство, не настаивал. До сегодняшнего дня. — Он тоже не в себе, — тихо сказал Джеймс, и Вивиан почувствовала, как внутри всё сжалось. — Сириус, я имею в виду. — Я не хочу об этом говорить, — перебила Вивиан, отворачиваясь к стене. — А надо бы, — на удивление решительно ответил Джеймс. — Вив, вы оба ведёте себя как… — он замялся, подбирая слово, — как маленькие дети, честное слово. Он ходит мрачный, ни с кем не разговаривает, на меня рычит, если я к нему лезу. А ты заперлась в спальне и плачешь в подушку четвёртый день подряд. Это не выход.       Вивиан резко повернулась к нему, и в её глазах запылал огонёк гнева, с которым она частенько хотела дать брату подзатыльника, чтобы не издевался. — А какой выход, Джеймс? Что мне делать? Подойти к нему и сказать: «Извини, я назвала тебя таким же, как твоя помешанная семейка, но я не со зла»? Думаешь, он меня вообще слушать станет? — А ты пробовала? — тихо спросил Джеймс, и от этой безмятежной интонации Вивиан стало ещё хуже.       Она закусила губу и отвернулась. Нет, она не пробовала. На этой реакции Джеймс и подловил её, поняв это, отчего тот заулыбался. — Я не знаю, как к нему подойти, — прошептала она, и в голосе её послышались слёзы. — Я понятия не имею, что сказать. Я боюсь, Джеймс. — Послушай меня, — сказал Джеймс. — Сириус никогда зла на тебя не держит. Я даже удивлён, ибо грешки других припомнить любит, — он тихо усмехнулся. — Никогда не слышал, чтобы он о ком-то отзывался так хорошо, как о тебе. Но, если что, я тебе этого не говорил, хорошо? Да, он взбесился тогда. Да, он обиделся. Но он не идиот, Вив. Он знает тебя. Он знает, что ты не хотела его обидеть. Просто… дай ему время. И дай себе время. А когда оба немного успокоитесь — просто поговори с ним.       Вивиан замялась. Мысль о том, чтобы выйти из спальни, снова оказаться в коридорах, среди людей, встретиться с Сириусом… Её замутило. — Не знаю… — Иди, — мягко, но настойчиво сказал Джеймс. — Тебе надо проветриться. И к тому же, — он коварно прищурился, — если ты не появишься, профессора начнут задавать вопросы. А мне потом отдуваться, что у сестрички истерика из-за парня. — Это не из-за парня! — возмущённо воскликнула Вивиан, и краска залила её щёки. — Ну-ну, — протянул Джеймс с такой интонацией, что Вивиан захотелось швырнуть в него чем-то тяжёлым. — Пошёл вон, Джеймс, — сквозь зубы процедила Вивиан, хватая подушку и швыряя её в брата, а тот ловко увернулся, и подушка, пролетев мимо, стукнулась о дверь. — Ухожу, ухожу! — заливался громким смехом Джеймс, выходя из спальни и закрывая за собой дверь. Вивиан это и саму вынудило улыбнуться.       Она запрокинула голову, устремив взгляд в потолок, быстро моргая от ощущения, будто что-то попало в глаз. Медленно выдохнула, пытаясь заставить сердце биться хотя бы не так сильно, ибо этот звук внутри заставлял волноваться ещё больше, и тогда уж точно не сможет ничего ни сказать, ни сделать. Мысленно она была безумно благодарна брату за этот разговор. Без него она и правда бы не решилась, но поняла, что шаг к примирению ей сделать всё-таки нужно, ибо виноватой была она.       Также за время минувших дней видела попытки Джеймса помочь сестре и другу. К примеру, бывало, услышит краем уха, как Джеймс что-то шепчет Сириусу, который явно не особо-то хотел разговаривать, отчего противился, пытаясь уйти.       Да только Джеймс не из тех, кто привык просто всё бросить, а уж тем более то, что касалось любимой сестрёнки и лучшего друга. Даже мысли не допускал о том, чтобы выбирать между ними в каком-либо конфликте, насколько бы серьёзным он ни был. Для него это просто невозможно. Вивиан прямо диву давалась, когда Джеймс выдавал какую-то, вроде бы очевидную, но при этом здравую и разумную мысль. Понимал ведь, что проблемы Виви сами не рассосутся, а значит, нужно идти решать.       В голову пробрался новый вопрос. Как подойти к человеку, который сейчас, наверное, ненавидит тебя всем сердцем? Это она, конечно, себе надумала под влиянием переживания, от которого и сейчас потряхивало, хоть и куда меньше. Наконец-то нашла в себе силы встать с кровати, подошла к зеркалу и аж ужаснулась, увидев своё отражение. Лицо, в частности глаза, отекла от слёз, а волосы растрепались. Она забыла, когда брала в последний раз в руки расчёску. Ей было страшно осознавать, что в таком виде она могла ещё передвигаться по замку, когда заставляла себя посетить занятия. — Ооох… — печально протянула Вивиан, трогая лицо руками.       Полчаса на душ, расчёсывание и переодевание — и она теперь больше походила на человека. Было, конечно, грустно, что усталость и головная боль, которую доставила вся эта история, не смылись водой, потому что это, как поразмыслила Вивиан, было бы весьма неплохо.       Волосы, еле расчёсанные и собранные в низкий, неаккуратный хвост, смотрелись печально и сиротливо. Глубоко вздохнув так, что заломило в груди, направилась к двери. Дверца со скрипом отворилась, выпуская её в коридор, ведущий к лестнице в гостиную. Тишь здесь, на девчачьей половине, стояла такая, что было слышно, как где-то далеко, этажом ниже, измученно тикают старые напольные часы, которые, кажется, стояли в гостиной Гриффиндора ещё со времён основания Хогвартса. Сердце колотилось, мешая дышать. Она завернула за угол и замерла.       У камина, в кресле сидел Сириус. Он был один, Джеймс, Римус и Питер, похоже, разбежались по своим делам. Его мантия была расстёгнута, рубаха под ней — неряшливо выбилась из брюк, волосы, обычно такие аккуратные, даже чуть напомаженные, торчали в стороны, словно он бесконечно взъерошивал их от раздражения либо от бессилия.       Он не произнёс ни слова. Просто глядел на неё. А она стояла посреди гостиной, как истукан, и чувствовала, как щёки заливает краска стыда. Сириус даже не обернулся, когда она подошла. Молчание затягивалось.       Вивиан чувствовала, как страх сменяется раздражением — на него, ведь она не просто так вообще-то сюда пришла, а он даже посмотреть на неё не хочет, и на себя, вспоминая причину. — Сириус, — повторила она громче. — Посмотри на меня.       Он медленно повернул голову.       И Вивиан пожалела, что попросила. — Чего тебе? — без доли энтузиазма спросил он. — Я хочу извиниться, — сказала она, смотря ему прямо в глаза, стараясь не отводить взгляд, не моргать, не показывать, как ей страшно. — Я была неправа. Я сказала ужасную глупость, и я… — Ты просто сказала вслух то, что все думают. Чего ты хочешь? Чтобы я тебя похвалил за смелость? — насмешливо прозвучал тон Сириуса, и он поднялся с места. — Прекрати! — выкрикнула Вивиан, и её голос эхом разнёсся по гостиной, отражаясь от высоких каменных стен. Она сделала шаг вперёд. — Сириус, бля, я тебе тут душу изливаю, а ты издеваешься! — Она протянула руку и схватила его за воротник рубашки, притягивая к себе.       Сириус глядел на неё сверху вниз — она и не заметила, как сильно он вытянулся за эти годы. Она хотела продолжить что-то голосить ему, как он негромко рассмеялся. — У тебя лицо всё красное. И нос распух. Ты похожа на хорька. — Заткнись, — всхлипнула Вивиан, но не отпустила его воротник. — Или я тебя придушу, честное слово. — Да пожалуйста, — хитро ухмыльнулся Сириус, на что Вивиан нахмурила брови. — Ладно, ладно.       Она отпустила его воротник, и тот отошёл от неё совсем не чуть-чуть. Сириус смотрел на неё. Так долго, что Вивиан уже начала отчаиваться.       И она очутилась в его объятиях.       Одна секунда — и она стояла, вцепившись в его мантию, а другая — и её лицо упёрлось куда-то в район его ключицы, потому что за эти три года Сириус вымахал чёрт знает как, и теперь, даже когда она была на каблуках, он всё равно возвышался над ней, как некая башня.       Поначалу она подумала, что это ей кажется. Что он просто хотел её оттолкнуть, но рука, скользнувшая по её спине, легла лихо и уверенно, притискивая ближе, и от этого жеста у Вивиан перехватило дыхание. — Сириус… — шепнула она, уткнувшись носом в его мягкую, приятную по ткани рубашку. — Я правда не хотела… — Виви, перестань ты уже, всё хорошо, — перебил он с улыбкой, посмотрев в её лицо. Его пальцы скользнули выше, к её затылку, и он убрал выбившуюся из хвоста прядь волос, заправив её за ушко.       Вивиан кивнула, чувствуя, будто с души валится огромный, тяжкий булыжник, как один из тех, что находились на берегу Чёрного озера. — Ладно, пойдём на обед, а то нас увидит кто-нибудь — подумают, что у нас роман, будут ещё слухи ходить, — довольно заулыбался Сириус.       Вивиан издала негромкий смешок. — Не смеши меня, Блэк. У нас с тобой никакого романа нет и не будет. — А я и не предлагал, — хитро ответил Сириус и потрепал её по голове.       Вивиан на это ничего не ответила, закатив глаза и сложив руки на груди. — Ладно, пошли, а то чувствую, Джеймс будет переживать, что двоих нас тут оставил. — Боится, что мы тут поцелуемся, что ли? — приподнял бровь Сириус. — Пусть знает, что я не претендую, — прибавил он, и Вивиан, не сдержавшись, рассмеялась.       Они вышли из гостиной в коридор, и холодный, прелый воздух тут же обдал лицо, заставив Вивиан поёжиться. Коридоры Хогвартса в это время дня были почти пусты — большинство учащихся уже сидели в Большом зале, наслаждаясь обедом и спасаясь от сырой осенней хандры за чашечками тыквенного сока и дымящимися тарелками с жареным мясом.       Сириус шёл впереди, чуть расслабленно, засунув руки в карманы брюк, и Вивиан смотрела на его широкие плечи. — Ты чего плетёшься, как черепаха? — не оборачиваясь, издевательски спросил он. — А ты чего торопишься, будто за тобой кто-то гонится? — огрызнулась Вивиан, ускоряя шаг, чтобы поравняться с ним. — И вообще, если ты забыл, я четыре дня почти не ела. У меня сил нет даже на то, чтобы с тобой спорить. — Четыре дня? — переспросил он, нахмурившись, и в его серых глазах промелькнуло беспокойство. — Совсем дурочка, что ли? — прозвучало это даже ласково. — А ты? — Вивиан потёрла нос, стараясь не смотреть на него, потому что знала: если сейчас встретится с ним взглядом… — Сам хорош. Мне Джеймс рассказал всё, что у тебя всё ничуть не лучше было. — Джеймс много себе позволяет в последнее время, — промычал Сириус, судя по лицу которого, очень хотел дать Джеймсу подзатыльник за излишнюю болтливость. — Я, между прочим, имел полное право злиться. — Я знаю, — тихо ответила Вивиан, и все её внутренности снова скрутило в тугой, болезненный узел. — Я знаю, Сириус. И я правда, правда сожалею. Я не должна была… — Да прекрати ты, — перебил он, и его голос вдруг стал каким-то уставшим. — Я же сказал уже — всё хорошо. Не заставляй меня повторять это по десять раз.       Вивиан подняла на него глаза. Сириус смотрел на неё с высоты своего роста, и выражение его лица было… странным, каким-то… открытым, что ли. — Ладно, ладно, уговорил, — явно стушевалась она.       Большой зал встретил их обыкновенным гулом голосов, звоном посуды и ароматами, от коих у Вивиан, четыре дня почти не прикасавшейся к еде, заурчало в животе так громко, что Сириус, услышав это, тихо хохотнул.       Они направились к столу Гриффиндора, и Вивиан заметила, как Джеймс, сидевший на своём месте, увидев их, задорно улыбнулся и даже привстал, словно намеревался мчать навстречу. Римус монотонно перемешивал еду в тарелке. Питер, который как раз в этот момент запихивал в рот огромный кусок пирога, застыл с набитыми щеками, выпучился на них и издал какой-то одобрительный, мычащий звук. — Ну привет! — воскликнул Джеймс, когда они подошли ближе, и его голос прозвучал слишком бодро, аж наигранно, будто он боялся, что между ними вновь что-то пойдёт не так, отчего Вивиан на секунду стало стыдно. — А то я уж думал, придётся вас двоих растаскивать силой. — Не дождёшься, — отчеканил Сириус, плюхаясь на скамью и тут же потянувшись к тарелке с жареным картофелем.       Сев, Вивиан перебросила взгляд на стол. Еда парила в воздухе, поднимаясь из блюд, которые материализовались из ниоткуда, стоило лишь протянуть руку. Ароматы ударили в нос с такой ошеломляющей силой, что у неё закружилась голова — жареное мясо, запечённые овощи, свежий хлеб, вкусный соус, от которого текли слюнки, и тыквенный сок, холодный, приторно-сладкий, с лёгкой ароматной ноткой, что всегда напоминала ей о доме.       Она взяла ложку, зачерпнула суп — грибной, густой, с капельками сметаны, плавающими на поверхности медового бульона, — и поднесла ко рту.       Вивиан закрыла глаза и чуть не застонала от удовольствия. Мерлин, как же она голодна. Как же она устала. — Очень, — кивнула Вивиан, и голос её прозвучал на удивление ровно, без той противной хрипотцы, которая изнуряла её последние дни. — А то, — хмыкнула Марлин, сидевшая через два места от неё. — Я уже хотела силой в тебя еду пихать. — Марлин! — воскликнула Вивиан и шлёпнула подружку по плечу. — Ладно, ладно. Я шучу. Вив, мы все очень рады, что ты наконец-то выползла. — Спасибо, — тихо произнесла Вивиан, чувствуя, как к щекам приливает горячая волна — то ли от супа, то ли от этого внезапного, почти оглушающего внимания.       Мэри, сидевшая с другой стороны, молча придвинула к ней тарелку с хлебом — свежеиспечённым, с хрустящей корочкой, присыпанной крупной солью и семенами тмина. Вивиан признательно кивнула, отломила кусочек и макнула в суп. Хлеб впитал бульон, стал мягким, почти тающим на языке, и на секунду ей показалось, что ничего вкуснее она в своей жизни не ела. — Ну что, — громко сказал Джеймс, когда все немного утолили первый голод, — теперь, когда наши голубки помирились, может, обсудим что-нибудь более приятное? — Кто тебе сказал, что мы голубки? — вскинулась Вивиан, но Сириус опередил её: — Джеймс, я тебя убью. — Да ладно вам, — отмахнулся Джеймс, размазывая масло по кусочку хлеба с таким видом, словно речь шла о чём-то совершенно обыденном. — Я ж любя. Так вооот… — Джеймс, — ласково, но с такой твёрдой ноткой в голосе произнесла Вивиан, — заткнись, пожалуйста. А то я расскажу Лили, как ты в прошлом году… — Всё, молчу! — тут же поднял руки вверх Джеймс, и его лицо стало таким испуганным, что даже Римус, обычно сдерживающий эмоции, не выдержал и рассмеялся в голос. — Что вы там обо мне шепчетесь? — спросила Лили, повернувшись к ним и прищурившись. — Ничего, Лили! — слишком быстро ответил Джеймс, и его уши залились предательской краской, на что Эванс вздохнула, вернувшись к еде.       Когда обед подошёл к концу и тарелки начали неспешно пропадать со столов, Вивиан почувствовала, что силы — не физические даже, а моральные — потихоньку возвращаются. Она ещё не была готова к длительным разговорам и тем более к тому, чтобы отвечать на вопросы «как ты» и «что случилось», но хотя бы перестала чувствовать себя выжатым лимоном, который кто-то халатно швырнул на обочину. — Ладно, ребят, — произнесла она, отодвигая стул и поднимаясь. — Я пойду, пожалуй. Надо к завтрашнему зельеварению подготовиться. — Точно, — кивнул Римус, и в его голосе послышалась едва уловимая интонация облегчения — видимо, он боялся, что она вновь запрётся в спальне. — Задание на завтра. Я тоже ещё не всё прочитал. — Может, вместе? — предложила Вивиан, и Римус, чуть помедлив, кивнул. — Я в библиотеке буду через час. — Договорились.       Она забрала свою сумку, которую предусмотрительно взяла с собой в Большой зал — не хотелось возвращаться в спальню за ней, а потом вновь спускаться, — и, кивнув остальным, устремилась к выходу. Джеймс что-то крикнул ей вслед, но она не расслышала — слишком гулко гремело в ушах, слишком много мыслей толпилось в голове, мешая сконцентрироваться на чём-то одном.       Через час она шла по замку и свернула в боковой коридор, ведущий к библиотеке. Там было тише, почти пустынно — лишь парочка первокурсников копалась у одной из картин, пытаясь вспомнить пароль к своей гостиной, да какая-то староста с серебряным значком на груди бегло прошла мимо, даже не взглянув в её сторону. — Вивиан.       Она вздрогнула и остановилась.       Барти Крауч стоял у стены, прислонившись к холодному камню, с книжкой в руках. — Ты куда-то пропала, — сказал он, подходя к ней.       Вивиан отвела взгляд, делая вид, что поправляет сползающую с плеча сумку. — Да так, — расплывчато сказала она, стараясь, чтобы её голос звучал как можно беззаботнее. — Нездоровилось. — Я заметил, что ты не ходила на зелья в среду. И на трансфигурацию в четверг. Профессора спрашивали о тебе, кстати.       Барти помолчал. Его тёмные, практически чёрные глаза изучали её лицо — красные, ещё не до конца отошедшие от опухания веки, блёклую кожу, тонкие полоски от слёз, которые она плохо замаскировала тональным кремом, одолженным у Марлин. Вивиан вздохнула. Конечно, он заметил. Всё же он был довольно бдительным человеком, и об этом многие говорили. — Ничего серьёзного, — сказала она, наконец поднимая на него взгляд. — Честно. Просто… плохо себя чувствовала. Но сейчас уже всё в порядке. — Хорошо, — произнёс он. — Рад, что ты поправилась. — Спасибо, — протяжно ответила Вивиан, чувствуя себя неловко. — Я тут подумал… — чуть стушевался Барти, потирая затылок, а после едва улыбнулся. — Может, завтра прогуляемся? У Чёрного озера. Погоду обещают хорошую, да и тебе, судя по всему, развеяться не помешает. Заодно, если захочешь, расскажешь подробнее, что у тебя такого случилось за эти дни, — он чуть сощурил глаза, а усмешка стала чуть шире, слегка шутливой. — А то мне что-то не особо верится в то, что…       Вивиан на секунду задумалась. Эта идея казалась вполне разумной. — Спасибо, — сказала она тихо, почти шёпотом. — Честно. Я… я ценю это. — На секунду забыла, что ещё хотела сказать, но, вспомнив, что нужно бы дать ответ на приглашение, собралась. — А насчёт встречи… Я согласна. — Отлично. — Барти издал лёгкий смешок. — Тогда завтра, после обеда. До встречи! — продолжил он, на что она только кивнула, откликнувшись ему улыбкой, а после проводив его взглядом, когда тот ушёл.       Она пошла по коридору, и её шаги — до этого тяжёлые, нерешительные — сейчас звучали легче, почти упруго. «Барти Крауч, — поразмыслила она, сворачивая за угол. — Кто бы мог подумать».       Она почти долетела до библиотеки, когда услышала за спиной знакомый голос: — Вив!       Она обернулась. К ней бежал Джеймс. В руках он сжимал какое-то письмо — судя по конверту, от родителей. — Ты чего? — спросила она, когда он, запыхавшись, встал рядом. — Мама прислала, — он протянул ей конверт. — Спрашивает, как у тебя дела. Я, конечно, ответил, что всё отлично, но… — он замялся, переминаясь с ноги на ногу, — …ты же знаешь маму.       Вивиан вздохнула. Она не хотела, чтобы родители тревожились, и в такие моменты ей было очень стыдно от своей непутевости. — Напишу, — сказала она, пряча письмо в сумку. — Обещаю. — Вот и хорошо, — выдохнул Джеймс и, помолчав, добавил: — А я видел, как ты с Краучем разговаривала. — И что? — Вивиан приподняла бровь, стараясь, чтобы её голос звучал безразлично. — Ничего, — пожал плечами Джеймс, но в его глазах плясал такой задорный огонь. — Я просто удивлён, что он, кажется, не такой уж и плохой. — Ты это говоришь? — не поверила своим ушам Вивиан. — Ни за что бы не поверила. — Ой, да ну тебя, — буркнул Джеймс. — Ладно, иди уже. А мне надо к Римусу, мы договаривались позаниматься. — Иди-иди, — кивнул Джеймс и, развернувшись, почти сразу же пропал за поворотом.       Вивиан покачала головой, усмехнулась и, поправив сумку на плече, толкнула тяжёлую дубовую дверь библиотеки.       Она огляделась и в помещении с большим количеством длинных дубовых стеллажей книг и свитков увидела в дальнем углу, у окна, знакомую фигуру — Римус, склонившись над стопкой книг, что-то писал, временами останавливаясь и вдумчиво смотря в потолок.       Она подошла тихо, пытаясь не шуметь, и опустилась на стул напротив. — Привет, — прошептала она, вытаскивая из сумки учебник по зельеварению и раскрывая его на нужной странице. — Привет, — так же тихо ответил Римус, поднимая на неё свои усталые, но тёплые глаза. — Как ты? — Лучше, — ответила Вивиан, заулыбавшись другу и получив улыбку в ответ.       Римус возвратился к своим записям, а Вивиан — к учебнику, нежданно-негаданно застав себя на мысли, что, похоже, сейчас она поработает гораздо продуктивнее, чем за последнее время, жаждая вернуться в нормальный ритм учёбы. Тем более когда сей процесс будет проходить с Римусом, который за время, что они знакомы, стал её — не побоялась бы Вивиан этого слова — союзником.       Она посмотрела в окно. Тучи за толстым библиотечным стеклом всё ещё висели тяжёлыми, свинцовыми лохмотьями, и дождик — мелкий, противный, как назойливая муха — продолжал моросить, заставляя стёкла покрываться мутной, вибрирующей пеленой. Но где-то там, за этой серой, печальной завесой, уже проглядывал бледный, застенчивый лучик света.