Глава 9. Начало Рождественских каникул

      Утро дня отъезда началось с такой катавасии и беготни, что вообще нельзя было на чем либо сосредоточиться. Постоянно отвлекали остальные студенты, которые маячили туда-сюда, не зная, за что взяться сначала. Вивиан в мыслях уже проклинала этот день. Стоило ей только взяться за то, чтобы проверить всё ли она сложила в чемодан, как кто-то или что-то обязательно отвлечет её. То кто-то из девочек спросит, не видела ли она какую-то их вещь, то Персефона свалит что нибудь с тумбочки, стола или залезет в открытый чемодан разбросав всё, что в нём аккуратно лежало.       Единственное, что её радовало в этих сборах, было то, что это был последний шажок к тому, чтобы наконец-то уехать домой и крепко-крепко обнять маму с папой, по которым уж очень сильно соскучилась и от которых уже чуяла не отлипнет пол часа, так точно. Ещё и Сириус едет с ними. Родители хоть толком Сириуса и не знали, только из рассказов самих двойняшек, но похоже прониклись этим мальчиком, раз каждые каникулы распрашивали Джеймса, когда он пригласит Сириуса в гости, а Джеймсу приходилось объяснять, что родители никогда в жизни его сюда не отпустят, хотя сам не меньше мечтал о том, чтобы лучший друг приехал погостить, хотя-бы на пару дней, но увы и ах, такие принципы были у Блэков.       Вивиан задумавшись на эту тему не могла понять одного. Почему он в таком случае так быстро согласился на её предложение? Внезапно всё же решил наплевать на то, что скажут родители? Зная Сириуса, скорее всего это и было, ведь неоднократно уже показывал, что терпеть не мог всё это и будь его воля, действительно бы не возвращался домой. Но что пока мог сделать парень, которому чуть больше месяца назад только исполнилось пятнадцать? Просить какой-то помощи, он опят же не привык, да и в свете последних событий Вивиан это так-же поняла, но сейчас ему видимо совсем стало невмоготу, вот и согласился. Да, похоже на то.       Это был очередной момент, когда очень хотелось всё же понять, о чём он думает. Ведь раз он не может выразить многие вещи словами, значит, дабы ему помочь, было бы не плохо залезть к нему в голову. Понимала конечно, что это не правильно, ведь если б с ней кто так поступил, скорее отхватил бы по лицу, а уж в том, чтобы попасть под горячую руку Сириусу, тоже было мало приятного, поэтому приходилось заколотить эту мысль где-то на подкорке. Да и навыков для этого к неё никаких не было. Она слышала про легилеменцию, но из того, что она знала, это было довольно сложное искусство, которым не все взрослые то обладали, не то, что ученица четвёртого курса, так что видимо придётся учится читать Сириуса между строк более приземлёнными способами, хотя уже сомневалась, что это поможет, потому что с другими людьми такой проблемы пожалуй не было. — Вивиан, ты готова? — отвлёк её голос Мэри. — А.? — бросила Вивиан тряхнув головой. — Да-да-да, сейчас, почти. — протараторила она наспех складывая последние вещи в чемодан, закрыв его до щелчка и вместе с ним и клеткой с Персефоной, судя по выражению мордочки которой явно была не в восторге от предстоящей поездки на поезде. В клетке уж сидеть не любила, но вытаскивать её из клетки лишний раз в поезде тоже было нельзя, мало ли, что могло случиться.       Девочки вышли со всеми вещами в гостиную, где их уже ждали Джеймс, Сириус, Римус и Питер.       Джеймс, который, казалось, вовсе не спал этой ночью, а только и делал, что наматывал круги по гостиной в ожидании отъезда, при виде сестры и её чемодана подскочил с дивана, подхватив свой багаж, которую он, судя по всему, собрал ещё затемно, рванул к выходу. — Джеймс, бля, да погоди ты! — крикнула ему вслед Вивиан, поправляя на плече ремень сумки, которая всё время норовила соскользнуть, и пытаясь одновременно придержать клетку с Персефоной. — Мы же все вместе собирались!       Но Джеймс уже у двери, где его, чуть покачиваясь от усталости ждала Марлин. Она зевала так широко и так заразительно, что Питер, стоявший рядом, тоже невольно зевнул. Сириус, стоявший у подоконника, где за окном уже виднелся молочно-белый рассвет, окрашивая заснеженные крыши башен в нежные, пастельные тона, обернулся на звук её голоса. Он был уже полностью одет для поездки. — О чем задумался? — спросила она, останавливаясь рядом с ним и ставя клетку с Персефоной на подоконник. Кошка тут же просунула лапу сквозь прутья. — Всё в порядке? Не передумал ехать? — В порядке, Звёздочка, — отозвался Сириус так нежно, что внутри Вивиан всё сладко заныло. — Не конечно, ты чего? — замотал он головой. — Я наоборот только рад. Вчера написал письмо родителям, что на праздник могут меня не ждать, что я еду к вам. — Не боишься, что они взбесятся? — Вивиан наклонила голову в бок, а Сириус на её вопрос отмахнулся. — Побесятся и успокоятся, что они ещё сделать могут? Я тут понял, что они уже в основном просто терпят меня, ибо уверены, что я всё же возьмусь за ум. — Сириус негромко рассмеялся, а Вивиан закатила глаза сложив руки на груди. — Ну, — раздался голос Римуса, который деликатно кашлянув в кулак, дабы обозначить своё присутствие, — кажется, нам пора. — Идём — идём! — ответил ему Сириус.       В Главном холле ученики всех факультетов ходили туда-сюда, прощаясь до января и обсуждая планы на каникулы. Огромные, украшенные гирляндами из омелы и остролиста двери были распахнуты настежь, и в них врывался морозный, искрящийся утренний свет. Через несколько минут они добрались до больших белых самоходных карет на четыре человека, украшенные золотыми вставками. Никто даже не подозревал о том, кто действительно тягал эти кареты из года в год. Девочки заняли одну кареты, в том время, как мальчики — другую.       Дорога до станции Хогсмид прошла в каком-то странном, полусонном оцепенении. Вивиан, убаюканная мерным покачиванием кареты и негромким, уютным перешёптыванием друзей, сама не заметила, как задремала, положив голову на плечо Лили, но старалась не уснуть. Спасибо за это она могла сказать непосредственно самой Лили, которая периодически тормошила её рукой.       Хогвартс-экспресс, алый, пышущий паром и гулом голосов, уже ждал их, вытянувшись вдоль платформы. Перрон, как и всегда в день отъезда, был полон суеты. Студенты, таща за собой чемоданы, протискивались к вагонам; паровоз, пыхтел, выпуская в морозное небо клубы густого, серого дыма. Карета мальчиков приехала чуть быстрее, как поняла Вивиан заметив парней. Когда карета девочек так-же остановилась недалеко от остальных Лили аккуратно открыв дверь кареты первая вышла из неё, а за ней осторожно последовали Марлин и Мэри. Вивиан тоже собиралась выходить, как к карете подошёл Сириус. — Позвольте мисс Поттер? — широко улыбнувшись протянул ей руку Сириус, на что Вивиан поджав губы, чтобы не заулыбаться как маленькая дурочка, протянула руку в ответ. — Ну вы сегодня сама галантность мистер Блэк. — Всё же не сдержала улыбки Вивиан и была готова уже отругать себя за то, как глупо она наверное сейчас выглядит, но Сириуса похоже ничего не смущало. Она спустилась на землю захватив свой чемодан и клетку с кошкой. — Давай помогу. — руки Сириуса потянулись к клетке, которая не сразу поняла, что он хочет сделать, поэтому не сразу выпустила чемодан из рук, а их пальцы сопрекоснулись. — Ой… Спасибо, не стоило. — расцепила пальцы держащие клетку, передав её в руки Сириуса, благо Персефона похоже крепко уснула и секундная тряска её не разбудила. — Мне не сложно. — пожал плечами Сириус ловко подхватил клетку, от чего Вивиан раскрыла глаза приятно удивлённая этим жестом и зная физическую силу Сириусу, которой он явно обладал, благодаря квиддичу, ему действительно это ничего не стоило, но всё равно было весьма приятно.       Они вошли в вагон, где их тут же поглотила шумная толпа студентов. Коридоры были забиты чемоданами, клетками с совами и жалобно мяукающими кошками. Вивиан, лавируя между снующими туда-сюда учениками, старалась не отставать от Сириуса, который, ловко орудуя свободной рукой и клеткой с Персефоной, прокладывал им путь. Джеймс, шедший впереди, уже нашёл свободное купе и, распахнув дверь, с победным видом плюхнулся на сиденье у окна, закинув ноги на противоположное.       Сириус, осторожно поставил клетку с Персефоной на сиденье рядом с Вивиан, а сам уселся напротив, вытянув длинные ноги в проход. Персефона, которая, как оказалось, вовсе не спала, а лишь притворялась, недовольно заворочалась в клетке и, просунув лапу сквозь прутья, попыталась зацепить когтями край его рукава. Сириус, почувствовав это, одёрнул руку и усмехнулся. — Твоя кошка меня, кажется, всё ещё не любит. — подметил Сириус. — Она просто ревнует, — ответила Вивиан, рассеянно поправляя плед на коленях, и тут же прикусила язык, осознав, как это прозвучало. Румянец пробрался на её щёки. И она, пытаясь скрыть смущение, отвернулась к окну, за которым проплывали заснеженные пики гор и тёмные, укутанные в снег ели.       В купе постепенно набились остальные. Римус, тихо извинившись, сел в углу, прислонившись виском к холодному стеклу, и тут же закрыл глаза — похоже, усталость после вчерашнего вечера в Хогсмиде давала о себе знать. Марлин, всё ещё не отошедшие от утренней сонливости, устроились рядом с ним. Мэри же села рядом с Лили, кинув на них быстрый взгляд. Джеймс сидел на против Лили, явно с трудом сдерживался, чтобы не заговорить с ней, но вспоминая вчерашнюю взбучку помалкивал лишь почёсывая затылок, вздохнув.       Поезд тронулся. За окном медленно, словно нехотя, поплыли назад заснеженные платформы Хогсмида, крошечные фигурки провожающих, старый, покосившийся фонарь у железнодорожного полотна. Хогвартс-экспресс, набирая ход, уносил их прочь от замка, от Чёрного озера, от всех осенних тревог и невысказанных слов, и Вивиан, глядя на мелькающие за окном пейзажи       Персефона, которой, видимо, надоело сидеть взаперти, принялась скрестись в дверцу клетки и режуще уши мяукать. — Ладно-ладно, — прошептала Вивиан, не в силах больше терпеть этот кошачий концерт, и, щёлкнув замком, приоткрыла дверцу ровно настолько, чтобы Персефона могла высунуть голову и осмотреться. Кошка, тут же воспользовавшись моментом, ловко, словно змея, выскользнула из клетки и, спрыгнув на пол, принялась обнюхивать ботинки Сириуса, обходя их по кругу. — О, Мерлин, она опять за своё, — вздохнул Сириус.       Персефона, закончив осмотр, неожиданно для всех — и, кажется, для самой себя — вдруг подпрыгнула и одним грациозным движением запрыгнула к Сириусу на колени. Тот замер, боясь пошевелиться, и перевёл на Вивиан ошеломлённый, даже испуганный взгляд. — Что это с ней? — шёпотом, словно боясь спугнуть, спросил он, глядя на кошку, которая, покрутившись немного, свернулась клубком у него на коленях и, прикрыв свои ярко-жёлтые глаза, громко, заурчала. — Похоже, ты ей всё-таки понравился, — ответила Вивиан, раскрытыми глазами, подняв брови смотрела на происходящее, задержав взгляд на том, как руки Сириуса нерешительно застыли в воздухе над чёрной, блестящей шерстью, а затем на его по-детски растерянное лицо. — Ну, — Сириус осторожно, едва касаясь кончиками пальцев, погладил кошку по спине, и та, выгнувшись, продолжала мурлыкать, — Теперь я, кажется, обязан жениться. Кошка твоя меня приняла, а это, знаешь ли, главное благословение.       Вивиан, услышав это, поперхнулась воздухом и закашлялась, а Сириус без какого либо зазрения совести рассмеялся. — Ты чего? Я же пошутил. — с улыбкой до ушей признался он.       Джеймс, который тоже услышал слова друга сидел выпучив глаза и побледнел. — Вы двое. — прокашлялся он. — Когда-нибудь доведёте меня до инфаркта. — Джеймс, — нахмурился Сириус. — Я тебя сейчас ёбну. — Молчу, молчу, — Джеймс поднял руки в знак поражения.       Персефона, убаюканная мерным покачиванием поезда и теплом, исходящим от тела Сириуса, окончательно задремала. Сириус, перестав наконец бояться дышать, осторожно опустил одну руку на кошачью спину, и его пальцы, медленно, почти машинально задвигались в ритме успокаивающего, монотонного поглаживания.       Через несколько часов поезд замедлился прибыв на вокзал, где уже собрались семьи встречая своих детей. Компания поспешно, дабы более менее спокойно покинуть поезд без давки с остальными студентами встали со своих мест и направились к выходу. Сойдя с поезда они отошли в сторонку. — Ну что ребят, счастливого Рождества. — с улыбкой сказал Джеймс обняв Римуса, похлопав его по спине. — Береги себя Римус. — Постараюсь. — неловко почесал затылок Римус, когда Джеймс выпустил его из объятий. — Счастливого Рождества Джеймс. — подал голос Питер, на что Джеймс с улыбкой принялся трепать его по волосам, взъерошивая его волосы, а Питер смеясь пытался отделаться от его рук.       Тем временем Вивиан скучковалась с подругами. — Не пропадай там, пиши почаще. — Лили обняла Вивиан, а Мэри и Марлен присоединились к объятьям. — Конечно девчонки и вы тоже. — ответил Вивиан на объятья. Ждите двадцать пятого, подарки совой! — Обязательно Виви! И ты тоже. — счастливо пропищала Мэри. — Счастливого Рождества Вив. — улыбнулась Марлин, чмокнув подругу в щёку. — Счастливого Рождества. — улыбкой ответила Вивиан, и окончательно попрощавшись с друзьями она, Джеймс и Сириус направились чуть дальше по перрону.       Пройдя сквозь барьер между платформами и ступив на маггловскую сторону вокзала Кингс-Кросс, она на секунду зажмурилась от яркого, бьющего сквозь высокие окна света, а когда открыла глаза, то увидела их. Папа и мама. Они стояли чуть поодаль, в стороне от основного потока пассажиров и их взгляды шарили сквозь толпу в поисках любимых кровиночек. — Мам! Пап! — крик Джеймса, раздавшийся откуда-то слева, перекрыл шум вокзала. Он, бросив свой чемодан и тележку с вещами, прямо посреди прохода — чем заслужил неодобрительный взгляд от какого-то чопорного маггла в котелке, — рванул к родителям, лавируя между спешащими пассажирами с ловкостью, выработанной годами квиддичных тренировок.       Вивиан же, напротив, замедлила шаг. Она видела, как мама, раскинув руки, заключила Джеймса в объятия, как папа, улыбаясь, похлопал его по плечу, и ей вдруг до боли захотелось оказаться там, в этом уютном, тёплом коконе родительской любви, забыть обо всех тревогах и сомнениях, что мучили её последние месяцы. Она прибавила шагу, и её каблучки застучали по мраморному полу вокзала чаще и громче. — Вивиан, родная моя! — Юфимия, заметив дочь, высвободилась из объятий сына и шагнула ей навстречу. Глаза её сияли, а лицо лучилось такой любовью и нежностью, что Вивиан, не выдержав, почти бегом бросилась к ней, уронив чемодан прямо на ногу какому-то бедолаге-волшебнику, который, ойкнув, отскочил в сторону. — Мамочка! — выдохнула она, утыкаясь лицом в мягкую, маминого плаща. Руки Юфимии сомкнулись вокруг неё, крепко-крепко, и Вивиан почувствовала, как её, словно маленькую девочку, начинают поглаживать по спине, знакомыми с детства, успокаивающими движениями. — Соскучилась, моя хорошая? — прошептала Юфимия, целуя дочь в макушку и чуть отстраняясь, чтобы заглянуть ей в лицо. — Дай-ка на тебя посмотреть. Осунулась… Бледненькая какая-то… Опять, небось, ночами над книгами сидела? — Мам, ну перестань, — Вивиан, смахивая непрошеную слезинку, улыбнулась. — Всё со мной в порядке, правда. Просто… устала немного. — Ничего, ничего, — вмешался Флимонт, подходя ближе и заключая дочь в свои медвежьи, чуть пахнущие табаком объятия. — Сейчас приедем домой, Стабби уже, наверное, весь извёлся — печенья напёк, пирог приготовил… Откормим тебя в два счёта. И тебя, Джеймс, — добавил он, бросив на сына шутливо-строгий взгляд, — тоже не мешало бы. — Эй! — возмутился Джеймс, но беззлобно. Он как раз в этот момент, пыхтя и отдуваясь, подтаскивал к родителям свои и сестры вещи.       И только теперь, когда первая волна радости от встречи немного схлынула, взгляд Юфимии, скользнув за плечо дочери, остановился на юноше, который стоял чуть поодаль, в двух шагах от их семьи, держа в руках свою дорожную сумку и клетку с Персефоной, и смотрел на всю эту сцену с каким-то странным, застывшим выражением на лице, которое говорило, что он явно не привык наблюдать такое проявление таких тёплых семейных чувств. — А это, должно быть… — начала Юфимия, чей голос дрогнул в вопросительной интонации. — Ах, да! — встрепенулся Джеймс, хлопнул себя по лбу и, широко улыбнувшись, шагнул к Сириусу, хлопнув его по плечу. — Мам, пап, это Сириус. Сириус Блэк. Мой друг. Ну, я вам о нём сто раз рассказывал. Помните? — Ну как же, как же, — закивал Флимонт и прищуренные глаза с интересом изучали стоящего перед ним юношу. Он шагнул вперёд и протянул Сириусу руку — Рад наконец познакомиться с вами лично, мистер Блэк. Джеймс о вас столько рассказывал, что мы с женой, кажется, уже знаем вас так же хорошо, как собственного сына. — Очень приятно, сэр, — Ответил Сириус непривычно сдержанно. Он пожал протянутую руку и Вивиан заметила, как его пальцы дрогнули. — Спасибо, что пригласили меня. — Ну что ты, дорогой, — Юфимия, улыбнувшись своей тёплой, материнской улыбкой, сделала шаг к Сириусу и, не колеблясь ни секунды, легко, приобняла его за плечи. — Друзья наших детей — всегда желанные гости в нашем доме. Мы очень рады, что ты согласился провести с нами Рождество. Правда, Флимонт? — Абсолютная правда, — честно подтвердил Флимонт. — Ну что ж, семейство, — он хлопнул в ладоши, привлекая всеобщее внимание, — по машинам!       Выйдя на морозный воздух маггловского Лондона, Сириус, казалось, немного расслабился. Во всяком случае, хватка на ручке его дорожной сумки перестала быть такой судорожной, а взгляд, сделался скорее задумчивым. Он шёл чуть позади остальных, пропуская вперёд Вивиан и Джеймса, и с каким-то непривычным, безмолвным любопытством озирал широкую, забитую маггловскими автомобилями парковку. Флимонт, шедший во главе остановился у их машины. — Ну-с, молодые люди, — Флимонт, достав из кармана пальто волшебную палочку и убедившись, что рядом нет магглов, легонько взмахнул ею, и багажник автомобиля с тихим, гостеприимным щелчком распахнулся, — Загружаем вещи. Джеймс, не стой столбом, помоги сестре. — Да пап, сейчас, — отозвался Джеймс, который, кажется, всё ещё пребывал в состоянии радостного возбуждения от возвращения домой и от того, что его лучший друг наконец-то едет с ними.       Он подхватил чемодан Вивиан и, пыхтя, но не теряя задора, водрузил его в недра багажника поглотил этот чемодан вместе с остальным багажом без малейшего труда. — Ну чего, Сириус, — он обернулся к другу, который всё ещё стоял на тротуаре, сжимая в руках клетку с Персефоной, — давай сюда свою сумку. И эту пушистую вредину тоже. — Я сам, — коротко ответил Сириус, аккуратно, стараясь не потревожить задремавшую кошку, поставил клетку на край просторного багажника, а затем, закинув следом свою дорожную сумку, а после отступил на шаг, словно не зная, что делать дальше.       Юфимия, которая в этот момент как раз усаживалась на заднее пассажирское сиденье, заметила эту его минутную растерянность. Она мягко, понимающе улыбнулась и, чуть приоткрыв дверь, сказала: — Сириус, дорогой, садись-ка ты вперёд. Рядом с мистером Поттером. Там и места побольше, и дорогу лучше видно. А эти двое, — она кивнула в сторону Джеймса и Вивиан, которые уже успели пихнуть друг друга локтями, оспаривая место у окна на заднем сиденье, — пусть уж сидят сзади. — Я… — Сириус на секунду замялся, бросив быстрый, почти затравленный взгляд на Вивиан, ища у неё поддержки или подсказки, как себя вести. — Спасибо, мэм. С удовольствием.       Вивиан, поймав этот взгляд, лишь едва заметно кивнула ему, в надежде, что это придаст ему хоть немного уверенности и судя по тому, как напряжение в его фигуре спало и как он скользнул в машину, он всё понял.       Вивиан наконец-то отвоевав у Джеймса место у окна, прижалась виском к холодному, чуть запотевшему стеклу, и смотрела, как мимо, постепенно ускоряясь, проплывают серые, украшенные рождественскими гирляндами улицы Лондона.       Джеймс, сидевший рядом с ней, на удивление быстро успокоился и, кажется, уже начал клевать носом, убаюканный мерным покачиванием автомобиля и тихим, уютным разговором, который завязался между его отцом и другом на передних сиденьях. — Так значит, мистер Блэк, — говорил Флимонт, ловко выруливая на более широкую магистраль, ведущую прочь из города, — Джеймс писал нам, что вы играете в команде по квиддичу. Охотник, верно? Как в этом году? Слизерин, поди, опять не давал спуску? — Всё верно, сэр, охотник, — ответил Сириус, и Вивиан, слушавшая их разговор краем уха, отметила, что его голос, хоть и звучал всё ещё чуть более сдержанно, чем обычно, уже был более уверенным. — Слизерин силён, этого не отнять. Но мы их сделали. Джеймс, — он на мгновение обернулся, бросив короткий взгляд на дремлющего друга, — поймал снитч в последнем матче. Почти из-под носа у их ловца. — Да, Джеймс упоминал об этом в своём последнем письме, — вставила Юфимия с такой материнской гордостью за успехи сына. — Правда, он, кажется, больше описывал то, как эффектно он при этом выглядел, нежели саму тактику игры. — Ма-а-ам, — сонно протянул с заднего сиденья Джеймс, не открывая глаз, — я всё слышу.       Вивиан тихо фыркнула, и в этот момент её взгляд встретился в зеркале заднего вида со взглядом Сириуса. Он смотрел на неё всего секунду, но в тот момент пронеслось столько мыслей о том, что не стоит так обращать на неё внимание. Не мог объяснить себе, почему всегда пытается найти её взгляд, почему порой путаются слова, когда он разговаривает с ней и по ходу чего пытается не подавать вида отдышки от сбитого дыхания, когда она могла прикоснуться к нему, от чего кружилась голова. Ему пожалуй можно было вручить медаль за смелость или сверх-выдержу, чтобы не грохнуться перед ней. Он сглотнул скопившуюся слюну и отвёл взгляд.       Дорога до Годриковой Впадины пролетела незаметно. Серые, промозглые пригороды Лондона сменились заснеженными полями и перелесками, над которыми в сгущающихся зимних сумерках загорались первые звёзды. Флимонт, ведя машину одной рукой, рассказывал Сириусу о своей коллекции маггловских изобретений, о том, как он однажды пытался починить тостер без помощи магии и чем это закончилось, и Сириус, к немалому удивлению Вивиан, слушал его с неподдельным, живым интересом, задавал вопросы и даже пару раз, рассмеялся явно впечатленный этой историей.       А потом, за очередным поворотом, когда солнце уже почти полностью скрылось за горизонтом, окрасив край неба в нежно-розовый и лиловый цвета, показалась и сама деревушка. Родные, знакомые для двойняшек очертания домов с заснеженными крышами, из труб которых в морозное небо поднимались ровные, прямые столбы дыма, обещая тепло и уют. Огромный, засыпанный снегом луг, на котором они с Джеймсом когда-то гоняли на игрушечных мётлах; старая, покосившаяся церквушка на холме, за которой начинался тёмный, запретный в их детстве лес. И наконец, в самом конце главной улицы, утопающей в снегу и огнях, показался их дом, с крыши которого сейчас свисали длинные, прозрачные сосульки, и деревянным крыльцом, перила которого были укутаны пушистой, мерцающей в свете фонарей гирляндой из еловых лап. Свет в окнах гостиной горел мягким, золотистым светом, тепло камина и уюта родного дома.       Машина, мягко прошелестев шинами по расчищенной от снега гравийной дорожке, остановилась прямо перед калиткой. — Ну вот мы и дома, — объявил Флимонт, глуша двигатель.       Едва автомобиль замер, а фары погасли, как входная дверь дома с лёгким скрипом распахнулась, и на заснеженное крыльцо, кутаясь в огромный, явно с чужого плеча, вязаный кардиган, выскочил Стабби. Домовой эльф, чьи уши сейчас мелко-мелко дрожали то ли от холода, то ли от переполнявших его чувств, всплеснул длинными, узловатыми руками и, издав какой-то совершенно нечленораздельный, но полный безграничной радости писк, бросился открывать калитку. — Маленькие хозяева! — запричитал он, едва Джеймс, первым выскочивший из машины, и Вивиан, вышедшая следом, ступили на дорожку. — Стабби так ждал, так ждал! Хозяйка Юфимия велела Стабби приготовить комнаты, и Стабби всё-всё приготовил! И печенье с корицей, как маленькая мисс Вивиан любит! И горячий шоколад! И камин в гостиной растопил! — Здравствуй, Стабби, — Вивиан, присев на корточки, ласково потрепала эльфа по плечу, затянутому в чистую, хоть и старую, наволочку. — Мы тоже по тебе скучали. Спасибо тебе большое. — Ох, маленькая мисс так добра к Стабби! — эльф, казалось, готов был расплакаться от счастья. Его огромные, круглые глаза увлажнились. — Стабби счастлив, что хозяева вернулись!       Джеймс, который, несмотря на свою показную взрослость, тоже питал к эльфу самые тёплые чувства, легонько хлопнул его по спине, отчего тот, не удержавшись на ногах, сделал пару шагов вперёд, но тут же выпрямился и заулыбался ещё шире, обнажая мелкие, редкие зубы. А потом его взгляд упал на Сириуса, который как раз в этот момент, ссутулившись и засунув руки в карманы, выходил из машины. Эльф тут же замер, переведя взгляд с незнакомого юноши на хозяев и обратно. — А это, Стабби, — громко объявил Джеймс, выпрямляясь и положив руку на плечо друга, — наш гость. Сириус. Он пробудет с нами все каникулы. Так что, будь добр, позаботься и о нём. — О-о-о! — эльф, казалось, осознав масштаб задачи, принял необычайно важный, сосредоточенный вид. — Гость! Друг хозяина Джеймса! Стабби всё понял! Стабби проследит, чтобы гость ни в чём не нуждался! Для Стабби это большая честь!       Сириус, который, очевидно, не привык к такому бурному проявлению чувств со стороны домашних эльфов — в доме Блэков к ним относились иначе, — на мгновение опешил. Он перевёл взгляд на Вивиан, и она, заметив его растерянность, тихо прикусила кулак, чтобы не рассмеяться. — Пойдёмте в дом. — позвала всех Юфимия.       Внутри дома их встретила та самая, знакомая с детства атмосфера любви и уюта, которая, казалось, была впитана в каждую деревянную балку, в каждый половичок, в каждую фотографию на каминной полке, где улыбающиеся, ещё совсем маленькие Джеймс и Вивиан махали руками с колдографий. В воздухе витал божественный аромат запечённой индейки с травами, корицы и свежей хвои, идущий от огромной, уже наряженной, но ещё не зажжённой ёлки, что стояла в углу гостиной. Персефона, которую наконец-то выпустили из клетки, тут же, задрав хвост трубой, умчалась исследовать родные владения.       Юфимия, войдя в прихожую, тут же приняла командование на себя. С мягкой, но непреклонной настойчивостью она отправила Джеймса наверх, разбирать вещи, а Сириусу, который всё ещё мялся у порога, не зная, куда себя деть, сказала: — Твоя комната, дорогой, на втором этаже, прямо напротив комнаты Джеймса. Стабби тебя проводит и всё покажет. Чувствуй себя как дома. И если ты, как и эти двое, — она с улыбкой кивнула в сторону Вивиан. И Джеймса, — проголодался с дороги, то ужин будет готов через полчаса. Флимонт, проследи, чтобы наш гость добрался до своей комнаты без приключений. — Всенепременно, душа моя, — шутливо отсалютовал Флимонт, снимая с вешалки свой старый, видавший виды пиджак.       Вивиан, оставшись с мамой наедине в прихожей, тут же попала в её крепкие, тёплые объятия во второй раз за этот вечер. — Ну, рассказывай, — тихо, почти шептала, Юфимия, и не расжимая объятья легонько поглаживая дочь по спине. — Что на самом деле случилось? Твои письма стали такими… тревожными в последнее время. И этот мальчик… Сириус… Ты так и не рассказала, почему он вдруг решил остаться в замке на Рождество.       Вивиан, уткнувшись носом в мягкую, пахнущую вкусными, такими сладенькими духами, ткань маминой блузки, на мгновение замерла. Ей так много нужно было рассказать, столько всего накопилось за эти месяцы, что она даже не знала, с чего начать. Ссора с Сириусом, его странное, пугающее поведение, встреча с Барти, бессонные ночи и глупые, девчачьи мысли, которые она никак не могла выбросить из головы… Но вместо этого она лишь тихо вздохнула и, чуть отстранившись, заглянула в тёплые, всё понимающие глаза матери. — Всё сложно, мам, — ответила она устало. — Очень сложно. Но я безумно рада, что он здесь. Я тебе потом всё-всё расскажу, обещаю. Сейчас мне просто хочется… побыть дома.       Юфимия, будучи женщиной понимающей и можно выразиться, по материнский мудрой, услышав этот тихий, усталый ответ, не стала больше ни о чём спрашивать.       Она ещё раз крепко, но бережно прижала Вивиан к себе, коснувшись губами её макушки, и отстранилась, поправляя выбившуюся из причёски дочери тёмную прядь. — Ну, ладно, моя хорошая, — сказала она мягко, и голос её прозвучал успокаивающе, словно журчание ручья. — Не хочешь — не рассказывай сейчас. Время ещё будет. И, ради Мерлина, надень на ножки что-нибудь потеплее. Полы уже остыли, Стабби, при всей его расторопности, не может успеть за каждой сквознящей щелью.       Вивиан, улыбнувшись маминой заботе, которая проявлялась в таких вот мелочах — кивнула и, подхватив свой чемодан, который заботливый Флимонт уже успел занести в прихожую, направилась к лестнице. Поднимаясь по скрипучим, знакомым с детства ступеням, она провела рукой по тёмным, отполированным перилам.       Тем временем, наверху, в маленькой, но очень уютной гостевой комнате, что располагалась аккурат напротив спальни Джеймса, Сириус стоял у окна и смотрел на заснеженную, безмолвную улицу Годриковой Впадины. Стабби, только что с тихим хлопком исчезнувший, дабы проверить, достаточно ли прогрелся ужин, оставил после себя ощущение какой-то суетливой, но очень тёплой заботы — на прикроватной тумбочке уже стоял графин с ледяной, родниковой водой и стакан, а на спинке стула висело полотенце.       Он думал о том, как легко, как просто и естественно приняли его родители Поттеров. Как Юфимия обняла его так, как не обнимала собственная мать уже много лет. А Флимонт… Флимонт, этот чудаковатый, увлечённый маггловскими штуковинами волшебник с добрыми, лучистыми глазами и вечным запахом табака, говорил с ним не как с отпрыском древнего рода, а как с обычным мальчишкой, другом его сына. Спрашивал о квиддиче, о метлах, даже о какой-то ерунде, вроде новой модели маггловского автомобиля.       И это чувство было настолько необычным, что он боялся даже дышать. В дверь его комнаты тихо, но настойчиво постучали, и голос Джеймса, громкий и полный нетерпения, разорвал тишину: — Блэк, ты там живой? Мама зовёт!       Сириус, услышав это, невольно улыбнулся. Он в последний раз бросил взгляд на заснеженную улицу. — Иду, Поттер! — отозвался он.

***

      Тем временем, в сотнях миль от залитой теплым, золотистым светом Годриковой Впадины, в маленьком, словно притаившемся на краю света домике, что сиротливо ютился на окраине царила совсем иная, но от того не менее драгоценная тишина. Тишина эта была не пустой и не гнетущей — она была наполнена тихим, уютным потрескиванием дров в небольшом, сложенном из грубого, нетесаного камня камине, мерным тиканьем старых, видавших виды часов с кукушкой, что висели на выбеленной известкой стене, за окном, завывая и бросая в маленькие, подслеповатые окошки пригоршни колючего, мокрого снега, беснуется зимняя вьюга, а ты сидишь в тепле, среди любящих тебя людей.       Римус, сидевший за грубо сколоченным, но чисто выскобленным деревянным столом, что занимал почти всю центральную часть их крошечной, совмещённой с кухней гостиной, обхватив ладонями большую, щербатую кружку с дымящимся, терпким чаем.       Его мать, Хоуп Люпин, урождённая Хауэлл— женщина маглл, сотрудница страховой компании, с усталым, бледным, но всё ещё хранящим следы былой, тихой красоты лицом, обрамлённым рано поседевшими, собранными в небрежный пучок волосами, — сидела напротив него, подперев подбородок рукой и глядя на сына с той особенной, материнской нежностью, от которой у Римуса всегда, сколько он себя помнил всегда теплело внутри. Её глаза, с лучиками мелких морщинок в уголках, которые появлялись, когда она улыбалась, сейчас были серьёзны и чуть печальны, но лучились такой безграничной, безусловной любовью, что Римусу на мгновение стало стыдно за все те бессонные ночи, за все те страхи и волнения, что он невольно причинял ей одним лишь фактом своего существования.       Лайалл Люпин, его отец, стоял чуть поодаль, прислонившись спиной к дверному косяку. Это был высокий, слегка сутулый мужчина с такими же, как у Римуса, русыми, тронутыми преждевременной сединой волосами и глубокими, затаёнными в уголках глаз морщинами — следами многолетней, изнурительной борьбы, которую он вёл сначала за жизнь и здоровье своего единственного, горячо любимого сына, а затем — за его место в этом мире, который, как он слишком хорошо знал, мог быть жесток и беспощаден к таким, как Римус. Он молчал, скрестив руки на груди и задумчиво глядя на сына, но весь его вид, излучал ту же безмолвную, несокрушимую поддержку, что и мягкий, успокаивающий голос его жены. — Ты сегодня приехал какой-то уж совсем измученный, родной, — тихо, почти шёпотом, нарушила затянувшееся молчание Хоуп, и её пальцы, тонкие и прохладные, легонько коснулись руки Римуса, лежавшей на столе рядом с кружкой. — Даже бледнее обычного. Ты ведь знаешь, что можешь рассказать нам всё. Мы с отцом всегда тебя выслушаем.       Римус вздрогнул от её прикосновения, но руки не отдёрнул. Напротив, он накрыл её прохладные пальцы своей ладонью — чуть более широкой, с выступающими костяшками и тонкими, едва заметными шрамами, пересекавшими тыльную сторону. Шрамами, которых с каждым месяцем становилось всё больше. — Всё нормально, мам, — ответил он, стараясь, чтобы его голос звучал как можно более ровно и беззаботно, хотя внутри у него всё сжималось от этого привычного, почти машинального вранья. — Правда. Просто… конец семестра, знаешь ли. Экзамены, эссе, бессонные ночи в библиотеке. Сама понимаешь. Ничего такого, с чем я бы не справился.       Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла какой-то кривой, жалкой, и он тут же опустил глаза, боясь, что мать, с её невероятной, почти сверхъестественной способностью читать его мысли и чувства, мгновенно распознает эту ложь. Он ненавидел врать им. Особенно ей. Но он так же ненавидел и тот страх, ту боль и то бессилие, что появлялись в их глазах каждый раз, когда речь заходила о его… состоянии. О том, что он носил в себе, словно проклятие, с того самого страшного, перевернувшего всю их жизнь дня, когда ему было всего пять лет.       Лайалл вздохнул и, отлепившись от дверного косяка, сделал шаг к столу. Его деревянный стул с высокой, прямой спинкой жалобно скрипнул, когда он тяжело опустился на него рядом с женой и, положив свои большие, натруженные, ладони на выскобленную столешницу, уставился на свои руки.       Мы же видим, Римус, что ты что-то недоговариваешь, — произнёс он своим низким, чуть скрипучим голосом, в котором слышалась такая безграничная, вселенская усталость, что у Римуса защемило сердце. — И мы не будем давить на тебя, ты же знаешь. Ты уже взрослый, и у тебя есть своя жизнь, свои друзья, свои секреты. Это нормально. Твоя мать и я… мы просто хотим, чтобы ты знал: что бы ни случилось, ты всегда можешь рассчитывать на нас. Мы — твоя семья. И мы любим тебя.       Последние слова он произнёс с особенным, почти болезненным нажимом, и в наступившей вдруг тишине, нарушаемой лишь воем ветра в трубе. Римус почувствовал, как к горлу подступает тугой, горячий ком, и ему пришлось сделать над собой невероятное усилие, чтобы не разрыдаться прямо тут, за этим столом, перед этими двумя людьми, которые отдали ему всё, пожертвовали всем — карьерой отца, спокойной жизнью, уважением в мире волшебников, — только ради того, чтобы у него был шанс на нормальную жизнь. Знал, что они не спали ночами, прислушиваясь к каждому шороху, доносящемуся из-за двери его спальни, и с ужасом ожидая того самого дня, когда его тайна, тайна, которую они так тщательно оберегали долгих почти десять лет, раскроется самым страшным, самым непоправимым образом. И от этого знания на душе становилось ещё гаже. — Я… — начал он, и его голос, сорвавшись, прозвучал неожиданно хрипло и беспомощно. — Я знаю, пап. Знаю, мам. И я… я безумно вам благодарен. За всё. Просто эти последние месяцы… они и правда были какими-то… трудными.       Он замолчал, пытаясь подобрать нужные слова, но они, как назло, не шли. Как рассказать им о том, что его лучшие друзья, сами того не подозревая, дали ему то, о чём он и мечтать не мог? Как объяснить, что каждое полнолуние, пока они, укутавшись в мантии, рыщут по замку в поисках приключений, он, Римус, корчится в заброшенном доме, обрастая шерстью и теряя человеческий облик, и единственной его компанией в эти часы был дикий, нечеловеческий вой, рвущийся из его собственной груди? Как признаться, что он до дрожи в коленях, до тошнотворного, ледяного ужаса боялся того дня, когда они узнают? Боялся увидеть в их глазах отвращение и страх.       Хоуп, внимательно наблюдавшая за его лицом мягко, по-матерински, вздохнула и, поднявшись со своего места, обошла стол, чтобы встать за спиной сына. Её руки, тёплые и ласковые, легли на его напряжённые, словно окаменевшие плечи и принялись их бережно, но сильно, умело массировать, разгоняя застывшую в мышцах боль и усталость. — Трудными, говоришь? — переспросила она тихо. — Ох, родной мой. Я знаю. Знаю, что тебе приходится нести эту ношу. И я каждый день молюсь всем богам, чтобы тебе стало хоть чуточку легче. И единственное, что придаёт нам с отцом сил, — это то, что у тебя, наконец, появились друзья.       Она на мгновение замолчала, и её пальцы, перебиравшие ворот его старого, заштопанного на локтях свитера, чуть дрогнули. — Мы с отцом, знаешь ли, долго спорили, отпускать ли тебя в Хогвартс, — продолжила она после паузы. — Папа, — она бросила короткий, полный благодарности взгляд на мужа, который всё так же молча сидел, уставившись на свои руки, — Верил, что Дамблдор сможет обеспечить тебе безопасность. Что там, в школе, ты не будешь один. А я… я просто боялась. Боялась, что кто-нибудь узнает. Что тебя обидят. Что ты не справишься. — Но я справился, мам, — тихо, почти шёпотом, ответил Римус, не оборачиваясь — Благодаря вам. И благодаря им. — Да, — кивнула она, и её голос, тихий и ровный, наполнился вдруг какой-то новой, неожиданной силой. — И поэтому сейчас, я понимаю, что мы поступили правильно. Нет, — она мягко, но решительно покачала головой, предугадывая его возражения, — не говори ничего. Я знаю, что ты хочешь сказать. Что это опасно. Что ты всё равно чувствуешь себя одиноким. Что тебе страшно. Но, Римус… — она наклонилась и, обняв его за плечи, прижалась щекой к его макушке, вдыхая знакомый, чуть горьковатый запах его волос, — этот страх… он никогда не уйдёт. Он — часть тебя. Но он не должен управлять твоей жизнью. Ты заслуживаешь счастья, мой мальчик. Самого обыкновенного, простого человеческого счастья. Друзей, которые принимают тебя. Учёбы, которая тебе интересна. Дома, где тебя любят и ждут.       Лайалл, наконец поднял глаза на сына. В его взгляде, обычно таком суровом и немногословном, сейчас стояли слёзы, которые он, как истинный волшебник старой закалки, изо всех сил пытался сдержать. Он прокашлялся, прочищая горло, и его голос, когда он заговорил, прозвучал глухо, но твёрдо. — Мать права, сынок, — сказал он, и его большая, шершавая, словно наждак, ладонь легла поверх руки Римуса. — То, что ты носишь в себе… это не твоя вина. Это — несчастный случай, проклятие, называй как хочешь, — он на мгновение прикрыл глаза, — но это не делает тебя хуже. Не делает тебя монстром. Ты — наш сын. Хороший, добрый, умный мальчик и я не позволю какой-то… какой-то болезни отнять у тебя право на нормальную жизнь.       Он замолчал, тяжело дыша, словно эта короткая речь отняла у него все оставшиеся силы, и в гостиной снова повисла тишина. Римус, чувствуя на своих плечах тёплые, любящие руки матери, а на своей руке — тяжёлую, надёжную ладонь отца, наконец-то позволил себе выдохнуть. Он не решился рассказать им всё, ибо это было слишком больно, лично и фантастично, чтобы облекать в слова. Но он рассказал им о главном. О том, что ему было страшно. О том, что он устал. И о том, что он бесконечно, безмерно благодарен им за всё. — Знаете, — произнёс он наконец, и его голос, хоть и прозвучал всё ещё тихо, был уже гораздо спокойнее и ровнее, — в этом году… каникулы выпадают как раз на полнолуние. — произнёс он более обыденно, хотя внутри у него всё сжалось от привычного, тошнотворного страха. — Я подсчитал. Оно будет двадцать пятого. В Рождество.       Хоуп, услышав это, лишь крепче прижала его к себе, и Римус почувствовал, как её тело на мгновение напряглось, но она тут же взяла себя в руки. — Что ж, — сказала она, и её голос, прозвучавший над его ухом, был тих, но чётким. — Значит, Рождество мы встретим чуть раньше. Устроим праздничный ужин двадцать четвёртого, а на следующий день… — она на секунду запнулась, подбирая слова, — …ты проведёшь его дома. Мы с отцом будем рядом. Мы, как и всегда, позаботимся о тебе, родной. И не смей даже думать о том, что ты испортишь нам праздник. Потому что для нас с отцом самый большой праздник — это то, что ты жив, что ты с нами, что ты вернулся домой целым и невредимым.       Лайалл, который в этот момент поднялся со своего места и, подойдя к камину, принялся ворошить угли кочергой, заставляя пламя вспыхнуть с новой силой, лишь молча кивнул, подтверждая каждое слово жены. — Мы подготовимся, сын, — глухо, не оборачиваясь, произнёс он, — Всё будет хорошо. Обещаю тебе.

***

      В те же самые часы, за много миль оттуда, в мире, где о магии не имели ни малейшего понятия и где снег, выпавший за ночь, к утру уже был перемешан с серой, чавкающей слякотью бесчисленных автомобильных шин, в небольшом, крытом красной черепицей домике на окраине индустиального города Коукворта в доме семьи Эванс, который стоял чуть поотдаль от своих близнецов-соседей, отделённый от них узкой, сейчас совершенно белой полоской газона да жидкой, по-зимнему голой живой изгородью из кустов бирючины, на ветвях которой, сиротливо темнели несколько сморщенных, прихваченных морозцем ягод. Сам дом, сложенный из добротного, чуть потемневшего от времени и сырости кирпича, глядел на улицу тремя ярко освещёнными окнами — двумя на первом этаже, где располагалась гостиная, и одним, поменьше, на втором, что принадлежало спальне родителей.       Из трубы, притулившейся к покатой, местами заплатанной более новым, рыжим шифером крыше, в промозглое, низкое небо поднимался ровный, почти отвесный столб серого дыма, который, казалось, дрожал и рассыпался на ветру, смешиваясь с запахом горящего угля и чего-то вкусного, что готовилось внутри.       Внутри же, в тесноватой, но вылизанной до зеркального блеска кухне, что одновременно служила и столовой, царило то особенное, немного нервное, но полное нежности оживление, какое всегда сопутствует возвращению любимого чада из долгой отлучки.       Пахло запечённым в духовке мясом, истекающим прозрачным, ароматным соком и обложенным по кругу крупными, должно быть, рассыпчатыми картофелинами; пахло подгоревшим на сковороде луком, который кто-то, видимо, забыл вовремя помешать; пахло яблочным пирогом — тем самым, что сейчас, истекая янтарной карамелью, остывал на решётке у открытого, заклеенного на зиму полосками старой газеты «Коуквортский Вестник» окна. В углу гостинной стояла рождественская ёлка. Её только-только, видимо, принесли с улицы, и с её пушистых, тёмно-зелёных лап, отягощённых ещё не растаявшим, настоящим, а не магазинным, инеем, на старый, потерпевший виды, но чистый ковёр медленно, с тихим, едва различимым стуком падали редкие, тяжёлые капли.       И над этой-то ёлкой, вооружившись большой картонной коробкой, из которой во все стороны торчали спутанные мотки серебряной канители, стеклянные, пыльные ещё с прошлого года бусы и нечто, отдалённо напоминавшее ангела с отбитым крылом, колдовала бы, если бы умела, какое уж там колдовство в доме магглов, — хлопотала Петунья Эванс. Старшая сестра Лили.       Петунья была высокой, худощавой, даже какой-то излишне угловатой девушкой шестнадцати лет, светлыми, словно солома, волосами, которые она, следуя последней маггловской моде, укладывала в замысловатый, лакированный начёс, делавший её голову похожей на диковинный, перевёрнутый кондитерский рожок. Лицо её — тонкое, с длинным, чуть заострённым носом и бледными, вечно поджатыми в каком-то неодобрительном выражении губами — было бы, пожалуй, даже миловидным, если бы не это вечное, застывшее на нём выражение брезгливого недовольства всем и вся. Сейчас она, прикусив от усердия кончик языка и наморщив лоб, пыталась водрузить на самую макушку ёлки большое, уродливое — плод её собственного творчества, как она с гордостью заявляла, — украшение из алюминиевых трубочек и бисера. Ёлка, впрочем, была против — она угрожающе покачнулась, и с её ветвей дождём посыпалась мишура. — Петунья, ради всего святого, оставь ты эту несчастную ёлку в покое! — раздался от двери гостиной усталый, но полный, какого-то обречённого терпения женский голос. — Она и так хороша.       Это была Розмари Эванс — мать. Женщина лет сорока пяти, невысокая, худая, с добрым, простым, чуть морщинистым лицом, рыжими волосами, которые носила с красивой объёмной укладкой. На ней было простое, но опрятное домашнее платье в мелкий, нежно-голубой цветочек и передник, испачканный мукой. Она стояла, прислонившись к дверному косяку и вытирая руки о края передника, и её взгляд, тёплый и немного усталый от предпраздничной суеты, был устремлён на старшую дочь. — Мам, ты ничего не понимаешь. — не оборачиваясь, буркнула Петунья, продолжая терзать несчастное украшение. У все всё красиво. А это, — она брезгливо, двумя пальцами, сняла с ветки старое, вырезанное из картона и раскрашенное гуашью сердечко, которое, судя по кривой, старательной подписи «Для мамы и папы», было творением рук самой Лили ещё до Хогвартса, — это просто мусор какой-то. — Петунья! — в голосе миссис Эванс прорезались неожиданно строгие нотки. Она быстро пересекла комнату и, забрав у дочери картонное сердечко, бережно повесила его обратно, на самое видное место, прямо под светящейся гирляндой. — Не смей так говорить. Это делала твоя сестра. И она приезжает сегодня. — Ах, ну да, — Петунья наконец соизволила оторваться от своего занятия и, обернувшись, смерила мать долгим, полным плохо скрываемого сарказма взглядом. Её бледные, тонкие губы скривились в подобии усмешки. — Наша маленькая мисс «Особенная». Возвращается из своей спецшколы для… — она на мгновение запнулась, подбирая слово помягче, но, не найдя такового, выпалила как есть, — уродов. — Ты же прекрасно знаешь, что это не так. Мы столько раз тебе объясняли… Это школа-интернат для очень одарённых детей… — Одарённых! — фыркнула Петунья, складывая руки на плоской груди и воинственно вскидывая свой острый подбородок. — Одарённых! Скажешь тоже! Да кому нужны эти её… фокусы? Только и умеет, что… — она замялась, не решаясь произнести это вслух, — …что делать всякие странные вещи, от которых у людей волосы дыбом встают! Ты же помнишь, что она вытворила с моим любимым платьем, когда мне было двенадцать? Оно же село так, что я его только на куклу могла надеть! И всё по её милости! А вы с папой только и делали, что ахали да охали, да твердили, что это «чудесно»!       Голос дрожал — не столько от злости, сколько от той старой, детской, так до конца и не изжитой ревности, что копилась в ней годами, с того самого дня, как она, ещё будучи совсем маленькой, отчаянно, до дрожи завидовала сестре, которая могла делать то, чего не могла она сама. — Довольно! — на пороге гостиной, словно из ниоткуда, возникла фигура отца. Уильям Эванс, невысокий, коренастый мужчина с добрым, обветренным лицом и такими же ярко-зелёными, как у Лили, глазами, которые сейчас, впрочем, смотрели на старшую дочь с выражением сурового, непреклонного осуждения, стоял, уперев руки в боки и сдвинув свои густые брови к переносице. В своём слегка поношенном, но чистом твидовом пиджаке, из кармана которого торчал сложенный в несколько раз номер «Дейли Мейл», он казался воплощением того простого, рабочего, но несокрушимого достоинства, которое было так свойственно людям его поколения. — Я сказал, довольно, Петунья. Я не позволю тебе в этом доме, в канун Рождества, говорить такие гадости о своей сестре. Ты слышишь меня?       Петунья, встретившись с тяжёлым, как ей показалось, даже угрожающим взглядом отца, на мгновение стушевалась. Её щёки, до этого бледные, покрылись неровным, лихорадочным румянцем, а пальцы, унизанные дешёвыми, но яркими, кричащими колечками, принялись нервно теребить край её шерстяной, мышиного цвета юбки. Но она не была бы Петуньей, если бы так просто сдалась. — Я просто говорю то, что есть, папа, — произнесла она, и её голос, хоть и звучал уже тише, всё ещё был полон яда. —. Это правда. Она… странная. И все её дружки оттуда — они тоже странные. Я видела одного такого на вокзале в прошлом году. Одет как чучело огородное. И говорил какие-то глупости про «квиддич». Что это вообще такое, спрашивается? — Это не твоего ума дело, чем они там занимаются, — отрезал Уильям, и его голос прозвучал так резко, что Петунья невольно вздрогнула и отступила на шаг. — Твоя сестра — хорошая, добрая, умная девочка. И не тебе её судить. Ты бы лучше порадовалась, что она возвращается домой, а не стояла тут с таким лицом, будто уксусу хлебнула. — Уильям, ну хватит, — устало вздохнула Розмари, примирительно поднимая руки. Она уже привыкла к этим стычкам, которые, казалось, стали такой же неотъемлемой частью их семейной жизни, как воскресный обед с жареным ростбифом. — Давайте не будем ссориться. Завтра сочельник. Лили скоро будет здесь, и я хочу, чтобы мы встретили её как полагается — дружной, любящей семьёй. Петунья, дорогая, — она подошла к старшей дочери и, взяв её холодные, непослушные пальцы в свои тёплые, мягкие ладони, заглянула ей в глаза, — я знаю, что тебе тяжело. Знаю, что ты не понимаешь… всего этого. Но прошу тебя, ради меня. Постарайся быть… помягче. Хотя бы сегодня. Для Лили. Хорошо?       Петунья, встретившись с этим умоляющим, полным такой беззащитной надежды взглядом матери, на мгновение смягчилась и в бледных, водянистых глазах промелькнуло что-то похожее на стыд. Она выдернула свою руку из маминых ладоней — не резко, но решительно, — и, отвернувшись к ёлке, принялась с преувеличенным усердием поправлять какое-то украшение. — Ладно уж, — буркнула она себе под нос, но достаточно громко, чтобы родители услышали. — Постараюсь. Но ничего не обещаю.       Розмари и Уильям обменялись быстрыми, понимающими взглядами, но прежде чем кто-либо из них успел что-то ответить, тишину зимнего вечера, нарушаемую лишь потрескиванием дров в камине да далёким, приглушённым воем ветра за окном, разорвал звук. Резкий, дребезжащий, хорошо знакомый всем троим звук подъезжающего к дому автобуса. А затем — последовавший за ним короткий, требовательный звонок в дверь. — Лили! — в один голос, но с совершенно разными интонациями — радостной у матери и отца и какой-то напряжённой, почти испуганной у Петуньи — воскликнули все трое.       Розмари, забыв о своём переднике, испачканном мукой, о недомытой посуде в раковине и о пироге, что всё ещё остывал на окне, бросилась к двери. Одним движением она распахнула тяжёлую, обитую старым, потемневшим от времени деревом дверь, и в прихожую, ворвалась Лили.       Она стояла на пороге, вся укутанная в своё светло-серое, припорошенное уже начавшим таять снегом пальто, сжимая в одной руке ручку небольшого, аккуратного кожаного чемодана, а в другой — клетку, внутри которой, распушив перья и недовольно косясь на незнакомую обстановку, сидела маленькая, пепельно-серая сова. Её рыжие волосы, выбившиеся из-под вязаной, кремового цвета шапочки, влажными от растаявшего снега прядями обрамляли раскрасневшееся от мороза лицо, а ярко-зелёные глаза, казалось, сияли ярче всех рождественских огней, вместе взятых. — Мамочка! — выдохнула она, роняя чемодан и клетку прямо на пол, и в следующее мгновение уже висела на шее у Розмари, крепко-крепко прижимаясь к ней всем телом. — Дорогая моя, родная! — шептала Розмари, покрывая лицо и макушку дочери частыми, бессвязными поцелуями и она, смеясь и плача одновременно, всё никак не могла выпустить Лили из своих объятий. — Как же я скучала! Как ты доехала? Не замёрзла? Голодная, наверное? — Мам, всё хорошо, правда, — Лили, тоже глотая слёзы, улыбалась, не в силах оторваться от матери. — Я так рада быть дома. Так рада! — Ну-ка, дай и мне обнять свою девочку, — раздался за спиной Розмари густой, чуть дрогнувший от волнения голос Уильяма. Он стоял в дверях гостиной, и его зелёные, такие же, как у Лили, глаза сияли такой неприкрытой, отцовской гордостью и любовью, что у Лили, заметившей это, сердце сладко заныло. Она высвободилась из маминых объятий и шагнула к отцу, который тут же заключил её в свои крепкие обхятья. — Папочка, — прошептала она, утыкаясь носом в его плечо. — Как же я по тебе скучала. — И я по тебе, цветочек, — тихо, ответил Уильям, и его ладонь бережно погладила дочь по волосам. — Проходи в дом, а то весь холод впустишь. Мать там такого наготовила — пальчики оближешь.       Лили, улыбнувшись и смахнув последние слезинки с ресниц, наклонилась, чтобы поднять с пола свой чемодан и клетку с совой, но отец опередил её. — Я сам, я сам, — проворчал он, подхватывая и то и другое с лёгкостью, которая удивила даже его самого. — Иди, иди. Погрейся.       Лили, освобождённая от ноши, шагнула в глубь прихожей и только теперь заметила её. Петунья стояла в дверях гостиной, прислонившись спиной к косяку и скрестив руки на груди, окидывая сестру холодным взглядом. — Здравствуй, Тунья, — тихо, но отчётливо произнесла Лили, останавливаясь в шаге от сестры. Она знала этот взгляд. Они не были близки — никогда не были, сколько Лили себя помнила. Слишком разными они были, слишком непреодолимой казалась пропасть, что пролегла между ними с того самого дня, как Лили, ещё совсем маленькой девочкой, впервые сотворила что-то, чего не могла объяснить. Но сейчас, в этот самый момент, Лили вдруг отчаянно, захотелось хотя бы попробовать перекинуть мостик через эту пропасть. Она сделала ещё полшага вперёд и, чуть поколебавшись, коснулась холодных, унизанных колечками пальцев сестры. — Я… я рада тебя видеть.       Петунья дёрнулась от этого прикосновения, словно от удара током. На мгновение в её глазах промелькнула некая паника, но она тут же взяла себя в руки и, отдёрнув ладонь, процедила сквозь зубы, криво усмехнувшись: — Здравствуй, Лили. Долго же ты добиралась. Мы уж думали, ты решила вовсе не приезжать. Или тебя там, в твоей… школе… научили летать на метле, и ты добиралась на ней? — Петунья, — предострегающе произнёс из-за спины Лили голос отца, который как раз в этот момент вносил в прихожую её чемодан.       Но Лили, против обыкновения, не стала обижаться. Она лишь покачала головой, и на её губах, всё ещё хранящих вкус морозного воздуха, заиграла мягкая, чуть грустная улыбка. — Нет, Тунья, — ответила она спокойно, глядя сестре прямо в глаза. Было бы слишком холодно и далеко. Так что я, как и все нормальные люди, ехала на поезде. И я правда, правда очень рада наконец-то быть дома.       Петунья, которая уже открыла было рот, чтобы отпустить очередную колкость, так и застыла с приоткрытым ртом. Она не привыкла к тому, чтобы Лили отвечала на её язвительные выпады вот так — спокойно, с достоинством и этой своей мягкой, обезоруживающей улыбкой. Это сбивало с толку, выбивало почву из-под ног. Петунья не знала, что с этим делать. И потому, после секундного замешательства, она просто фыркнула, резко развернулась скрылась в гостиной, откуда через мгновение донёсся звук передвигаемой с места на место мебели.       Лили проводила её долгим, задумчивым взглядом. Она знала, как тяжело приходилось сестре. Знала, что за этим колючим, неприступным фасадом скрывается всего лишь маленькая, обиженная девочка, которая когда-то тоже очень хотела получить письмо из Хогвартса, но так его и не дождалась. — Не обращай внимания, милая, — раздался над её ухом тихий, полный материнской нежности голос Розмари. Она обняла Лили за плечи и, прижав к себе, легонько подтолкнула в сторону кухни. — Ты же знаешь, это всё от неуверенности. На самом деле она скучала по тебе не меньше нашего. Просто не умеет этого показать. Ну, пойдём. Давай снимем с тебя это мокрое пальто, и я налью тебе горячего чаю. И ты мне всё-всё расскажешь. Про своих подруг, про этих… мальчишек, про которых ты писала, про этого настырного Поттера, который, если верить твоим письмам, проходу тебе не даёт.       Лили, услышав про «настырного Поттера», закатила глаза и издала стон, полный комического отчаяния, но уголки её губ при этом предательски дрогнули в улыбке. Она позволила маме увести себя на кухню, где было тепло и уютно, где на плите тихо булькало что-то в кастрюле, а на столе, застеленном чистой, выглаженной скатертью в красную и белую клетку, уже стояли две чашки и большой, пузатый заварочный чайник, из носика которого вился тонкий, ароматный парок.       Следующий час пролетел словно одно мгновение. Лили, устроившись за столом и обхватив ладонями горячую, согревающую чашку с чаем, в который мама, как в детстве, добавила ложечку мёда, рассказывала. Она рассказывала обо всём: о занятиях, которые с каждым курсом становились всё сложнее и в целом о последних новостях связанных и с её друзьями, как знали родители: весёлой, неунывающей Мэри, чьи афро-кудри были предметом зависти всей их спальни, и немного взбалмошной, но преданной Марлин. Она рассказала о Римусе, самом тихом и задумчивом из компании Джеймса, с которым, по её словам, было удивительно легко и приятно молчать, читая книги в библиотеке, и о Питере, который, несмотря на свою неуклюжесть и постоянные жалобы на жизнь, был, в сущности, довольно безобидным и даже забавным. И, конечно же, она рассказала о Вивиан — о том, как она сперва показалась Лили заносчивой, но потом они сдружились и как она порой смотрит на одного парня.       Розмари слушала её, затаив дыхание, лишь изредка вставляя короткие, удивлённые или смешливые замечания. Она смотрела на свою дочь — такую повзрослевшую, — и на душе у неё становилось необычайно светло и покойно. Она мало что понимала в этом волшебном мире, о котором рассказывала Лили — все эти «трансфигурации», «зельеварение» и «защита от тёмных искусств» были для неё чем-то из области фантастики, — но она безоговорочно верила дочери и была благодарна судьбе за то, что у Лили есть этот мир, эти друзья, эта тайная, непостижимая для обычных людей жизнь.       Уильям, который во время их разговора тихо сидел в углу, делая вид, что читает свою газету, на самом деле не прочитал ни строчки, а слушал и улыбался до ушей чувствуя, как от гордости за свою младшую дочь его грудь распирает так, что, кажется, ещё чуть-чуть — и пуговицы на его старом твидовом пиджаке начнут отстреливаться одна за другой.       И только Петунья, которая всё это время просидела в гостиной, перед телевизором, по которому передавали какую-то рождественскую программу, делала вид, что ей совершенно нет до этого дела. Но даже до неё, сквозь закрытую дверь, доносились отдельные обрывки фраз: смех матери, удивлённый возглас отца и тихий, мелодичный голос Лили. И с каждой минутой проведённой в одиночестве, в душе Петуньи, где-то там, глубоко-глубоко, под слоем зависти и обиды начинало просыпаться какое-то странное, почти забытое чувство. Чувство, которое она, наверное, никогда и ни за что не смогла бы высказать словами, но которое вдруг заставило её выключить телевизор, подняться с кресла и, поёжившись от прохлады, тихо, почти на цыпочках, подойти к дверям кухни.       Она не вошла. Просто остановилась у приоткрытой двери, прислонившись спиной к холодной стене, и, скрестив руки на груди, стала слушать. Слушать о том, как её младшая сестра, которую она с детства привыкла считать странной и чужой, с таким жаром, с такой любовью рассказывает о своей, совершенно непостижимой для, Петуньи, жизни. И её бледные губы чуть дрогнули, складываясь в подобие не язвительной, а какой-то… растерянной, почти детской улыбки.

***

      Это была не та огромная, гулкая и полная суеты платформа Кингс-Кросс, а крошечный, словно игрушечный, полустанок, затерянный среди бескрайних, укутанных в снежное безмолвие холмов. Единственный, тускло горевший под навесом фонарь, отбрасывал на утоптанный, припорошенный свежим снежком перрон дрожащий, жёлтый круг света, в котором, словно мошкара, кружились редкие, ленивые снежинки. Вокруг не было ни души, если не считать одинокой, закутанной в тёплую, шубу фигуры, что стояла, прислонившись спиной к деревянному столбу, и, судя по нетерпеливому стуку каблука о мёрзлую землю, ждала уже довольно долго.       Марлин МакКиннон, зябко поёжившись в своей тёплой, подбитой мехом мантии, поправила на плече ремень сумки и, щурясь от яркого света фонаря, вглядывалась в эту фигуру. Сердце в груди, несмотря на усталость после долгой дороги, подпрыгнуло и забилось быстрее. Она узнала эту позу, этот нетерпеливый жест, эту слегка сутулую, но от того не менее родную фигуру, даже раньше, чем смогла разглядеть лицо. — Марлин! — раздался над перроном звонкий, полный радостного нетерпения женский крик, который разорвал морозную тишину и эхом прокатился над заснеженными холмами, вспугнув стайку ворон, что сидели на голых ветвях старого дуба у станции. — Марлин, красавица моя! Живее, живее!       Оливия МакКиннон, урождённая Фоули, была, пожалуй, единственной женщиной в мире, которая могла бы перекричать ревущего гиппогрифа и при этом не выглядеть вульгарной. Высокая, статная, с копной аккуратно уложенных пшеничных, волос, которые чуть выбивались из-под крошечной, но удивительно ей идущей бархатной шляпки. Она стояла, уперев руки в боки и широко, так что на её румяных щеках появлялись ямочки, улыбалась. На ней былбыла длинная, из дорогого, переливающегося в свете фонаря меха шубка, из-под которого виднелся край чёрного вязаного платья. — Мамуль! — Марлин, напрочь забыв о своей усталости, о тяжёлой сумке и о том, что она, вообще-то, уже взрослая, самостоятельная девушка, а не какая-то там первокурсница, сорвалась с места и, скользя подошвами ботинок по утоптанному, чуть обледенелому снегу, рванула к матери. Оливия, раскинув руки в меховых рукавах, заключила дочь в объятия. — Ай красавица моя. — Оливия похлопала дочь по спине. — Пойдём, пойдём скорее в карету. Папа, — она кивнула куда-то в сторону, где за покосившимся забором станции виднелся тёмный силуэт экипажа, запряжённого фестралом, которого никто не видел. Марлин знала, что её отец, работавший в Отделе регулирования магических популяций, имел доступ к самым разным, видам транспорта. — ужасно волновался, но, как истинный джентльмен, решил не мешать нашему девичьему воссоединению. Ждёт нас в карете. Ворчит, наверное, себе под нос.       Оливия, совершенно не обращая внимания на то, что её дорогой меховой шубки волочится по снегу, одной рукой тащила сумку Марлин, а другой — крепко обнимала дочь за плечи. Марлин, чувствуя это непривычное, но такое приятное тепло, исходящее от матери, невольно прижалась к ней поближе, вдыхая вишневый запах её духов.       Едва они поравнялись с экипажем, как дверца его с лёгким скрипом распахнулась, и оттуда, подсвеченный тусклым огоньком магического светильника, что горел внутри, показался Нил МакКиннон. Это был высокий, худощавый мужчина с бледным, чуть вытянутым лицом. — Марлин, — произнёс он своим чуть суховатым, но всё равно удивительно тёплым тоном, и лёгкая, почти незаметная улыбка тронула его тонкие губы. — Добралась благополучно? — Пап! — Марлин, выпутавшись из маминых объятий, шагнула к отцу и, чуть поколебавшись — ибо Нил МакКиннон, при всей своей любви к дочери, был человеком довольно сдержанным, — крепко, порывисто обняла его за шею. Отец на мгновение замер, явно не ожидая такого бурного проявления чувств, но уже в следующую секунду его руки, тонкие, с длинными, изящными пальцами, легли ей на плечи, и он, чуть погладив её по спине, ответил на объятие. — Ну-ну, — произнёс он тихо, и в его голосе, помимо обычной сдержанности, прозвучали и нотки той самой, отцовской нежности, которую он, быть может, сам того не желая, всегда так старательно прятал. — Замёрзла, наверное. Садись скорее. Оливия, дорогая, дай ей плед. Вон тот, шерстяной, а то не хватало заболеть перед праздником. — Ох, Нил, ну что ты, в самом деле, разворчался, как старый дед? — беззлобно, но с явной насмешкой отозвалась Оливия, уже успевшая забраться в карету и теперь рывшаяся в ворохе мягких, пушистых пледов, наваленных на сиденье. — ничего ей не будет. — Просто я забочусь о здоровье нашей дочери, — невозмутимо парировал Нил, подавая жене руку, чтобы помочь Марлин забраться внутрь. — В отличие от некоторых, кто, кажется, готов таскать её по снегу в одном бальном платье, лишь бы похвастаться перед соседями, какая у неё красавица. — Да как тыможешь такое говорить?! Я тоже забочусь не меньше твоего! — возмутилась Оливия, всплеснув руками, — И вообще, — она перевела взгляд на Марлин, которая, с трудом сдерживая смех, наблюдала за этой привычной, знакомой с детства шутливой перепалкой родителей, — ты только погляди на неё! Вылитая я в молодости! — Слава Мерлину, характером она не полностью пошла в тебя, — тихо, но достаточно громко, чтобы Оливия услышала, пробормотал Нил, протягивая жене плед и помогая ей укутать ноги дочери. — Что ты сказал?! — Оливия, прищурившись, уставилась на мужа, и её пальцы, сжимавшие край пледа, слегка дрогнули. — А ну-ка, повтори, дорогой! — Я говорю, — Нил, встретившись с этим пылающим праведным гневом взглядом, не моргнул и глазом, — что она у нас правда красавица. Оливия, успокойся. Поехали домой.       Марлин, сидевшая между ними на мягком, обитом бархатом сиденье и закутанная в колючий, но удивительно тёплый плед, не выдержала и тихо рассмеялась.       Карета, мягко подпрыгивая на ухабах заснеженной дороги, несла их мимо тёмных, спящих полей, мимо голых, причудливо изогнутых ветвей деревьев, с которых, потревоженные ветром, время от времени срывались лёгкие, искрящиеся в свете луны облачка снежной пыли. — Ну, рассказывай, — Оливия, которой, видимо, наскучило молча следить за проплывавшими за окном пейзажами, повернулась к дочери и, поджав под себя ноги, устроилась поудобнее, достав из кармана пачку сигарет и закурив одну, смотрела на Марлин, всем своим видом показывая, что она вся во внимании и готова слушать хоть до самого утра. — Рассказывай всё, что не успела написать в своих куцых письмах! Как там наши гриффиндорские львята? Джеймс всё так же бегает за этой рыжей магглорождённой, как хвост за кошкой? А Сириус? Он, кстати, ничего такой, симпатичный. Я видела его на фотографии, которую ты присылала. Надеюсь, ты присмотрелась к нему? Из него бы вышел прекрасный зять. Блэки, конечно, та ещё семейка, со своими закидонами, но мальчик-то, судя по всему, отбился от рук. Это плюс. — Мам! — Марлин, которая как раз в этот момент пыталась сделать глоток горячего чая из предусмотрительно захваченного отцом термоса, поперхнулась и закашлялась. — Ну что ты опять за своё?! Какой ещё зять?! Мы просто друзья! И вообще, у него, кажется… — она на мгновение запнулась, вспомнив недавний разговор с Вивиан и то, как та отчаянно краснела, отрицая всё на свете, — …есть кое-кто другой. — Ах, «кое-кто»? — Оливия, держа сигарету меж пальцев, словно гончая, почуявшая дичь, вся подобралась и подалась вперёд. Её глаза, в свете магического фонаря, блестели неподдельным, жадным интересом. — А ну-ка, поподробнее! Кто она? Я её знаю? Она из Гриффиндора? Симпатичная хоть? — Оливия, — подал голос Нил, который до этого момента сидел, погружённый в чтение какого-то свитка, который захватил с собой. — Оставь девочку в покое. Это её личная жизнь. И друзей тоже. Не всё тебе, знаешь ли, совать свой нос в чужие дела. — Ах, «чужие дела»! — передразнила его Оливия, выдыхая сигаретный дым. — Нил, дорогой, ты иногда говоришь такие вещи, что я диву даюсь! Какие же это «чужие дела», если речь идёт о друзьях нашей дочери?! Я, как мать, обязана быть в курсе всего! В конце концов, мы должны знать, с кем она водится! А вдруг этот Сириус — какой-нибудь злодей? А ты. — Сириус вовсе не злодей, мам, — вступилась за друга Марлин, хотя в глубине души её немного забавляла материнская подозрительность. — Он, конечно, тот ещё заноза в заднице, всем нашим порой от него достаётся, но он хороший парень. И друг он верный. — Ну, смотри мне, — всё ещё с ноткой сомнения в голосе, но уже гораздо мягче произнесла Оливия, затянувшись. — А то я ему устрою «сладкую жизнь», если он хоть пальцем тронет тебя или твоих подруг! А эта Вивиан… она, значит, и есть та самая «кое-кто»? — Мам! — взвыла Марлин, понимая, что её попытка перевести разговор в другое русло с треском провалилась. — Ну я же не могу тебе всего рассказать! Это… это секрет! — Ага! — Оливия торжествующе хлопнула в ладоши, и её бархатная шапочка, окончательно сбившись набок, чудом удержалась на голове, а пепел сигареты посыпался вниз. — Значит, я была права! Между ними что-то есть! Нил, ты слышал?! — она пихнула мужа локтем в бок, отчего тот, недовольно поморщившись, поднял голову от книги. — Я была права! Я всегда говорила, что у этой сладкой парочки что-то да выйдет! Помяни моё слово, Нил, они поженятся! — Оливия, побойся Мерлина, — устало вздохнул Нил, поправляя очки и окидывая жену долгим, страдальческим взглядом. — Они ещё дети. Им по пятнадцать лет. Какая свадьба? Ты опять напридумывала себе невесть что. Лучше бы спросила у дочери, как у неё дела на учёбе.       Оливия что-то фыркнула закатывая глаза и делая пренебрежительный жест рукой, унизанной перстнями. — При чём тут учёба, когда на кону личная жизнь нашей дочери?! Ты, Нил, как всегда, ничего не понимаешь в действительно важных вещах! — Ну, разумеется, — с лёгким полупоклоном, в котором сквозил явный сарказм, согласился Нил, снова возвращаясь к своему свитку.       Марлин, слушая их и переводя взгляд с одного на другого, улыбалась. Она так скучала по этому. По этим глупым, бесконечным перепалкам, по материнской непосредственности, которая порой переходила все мыслимые и немыслимые границы, но за которой всегда скрывалась такая бездна любви и заботы, что Марлин готова была простить ей любые бестактности. На отцовскую сдержанность она периодически обижалась, но смирилась, что отец просто не умеет в силу своего характера, выражать ту заботу и любовь. — Кстати, об учёбе, — вдруг сказала Марлин, решив, что настал самый подходящий момент, чтобы сменить тему и хоть немного унять материнский пыл. — Профессор МакГонагалл, кажется, в этом году решила нас просто-напросто убить своим домашним заданием. Задали эссе на два свитка! Два, вы представляете?! — Ох уж эта МакГонагалл, — с явным сочувствием в голосе отозвалась Оливия, стряхнув пепел сигареты в окно кареты. — Помню её, ещё со своих школьных времён. Я у неё дальше «Выше ожидаемого» никогда не получала. Терпеть не могла все эти формулы. То ли дело Зелья! — она мечтательно закатила глаза. — Вот это было моё! Старина Слизнорт всегда ставил меня в пример. Говорил, что у меня «нюх на ингредиенты». А твой отец, — она бросила насмешливый взгляд на Нила, — между прочим, по Зельям едва до «Слабо» дотягивал! — Зато, как видишь, — не отрываясь от книги, но с явным удовлетворением в голосе парировал Нил, — женился я в итоге на одной из лучших учениц Слизнорта своего курса.       Оливия, услышав это, на мгновение замерла, а потом, запрокинув голову, рассмеялась — низким, грудным, удивительно мелодичным смехом. — Ах ты, старый льстец! — воскликнула она, и, перегнувшись через колени дочери, легонько шлёпнула мужа по руке. — Умеешь же ты, когда захочешь, подлизаться! Ладно уж, — она снова повернулась к Марлин, — прощаю тебя за эту твою Трансфигурацию. — Оливия выкинула окурок в окно.       Карета, подпрыгнув на очередном, особенно глубоком ухабе, накренилась, и Марлин, не удержавшись, упала плечом на мать. Оливия, ничуть не смутившись, тут же обняла её, прижав к себе и Марлин, закрыла глаза. Дом был уже близко. Совсем-совсем скоро карета остановится у высокой, увитой заснеженным плющом ограды, и они втроём войдут в тёплый, освещённый светом сотен свечей холл, где их встретит старый домовой эльф, и где начнутся настоящие, долгожданные рождественские каникулы. И она знала — эти каникулы будут замечательными. Хотя бы потому, что начнутся они именно так — с этой глупой, смешной, и такой родной перепалки её любимых родителей.