Глава 16. Время собирать осколки

      Конец лета 1914го года выдалось душным, словно само время, устав от собственного хода споткнулось и поползло еле-еле, обдирая дни о календарные листы. К началу сентября от этой истомы выдохлись не только люди, мечтавшие о первом, колючем осеннем холодке, но и сам календарь. Его страницы, казалось, сворачивались, цепляясь углами за металлический корешок. По углам новой квартиры на Грейт-Рассел-стрит всё ещё громоздились наполовину разобранные коробки, перевязанные бечёвкой, из которых там и сям торчали уголки рамок с семейными фотографиями да обёрнутые в газетную бумагу подсвечники.       Первого сентября Изабель проснулась затемно. Свет пробивался в комнату, словно краска, разбавленная большим количеством воды. Серые, одинаковые фасады домов напротив, напоминали ряд старых надгробий.       Тина и Куинни Голдштейн остались в Нью-Йорке. Их письма, такие разные по тону и по длине, были единственной ниточкой, связывавшей Изабель с прошлой, оставшейся за океаном жизнью. Тина писала часто, о том, как скучает по их долгим разговорам и строила планы, как они обязательно встретятся на Рождество, если только тётя Клэр и дядя Саймон согласятся её отпустить. Куинни же писала редко. «Я скучаю, Иза», — было в её последнем, полученном на прошлой неделе письме. Иза тогда, перечитав это, по-дурацки расплакалась, уткнувшись лицом в подушку, прикусив край наволочки, чтобы мама на кухне не услышала. — Дорогая, ты встала? — раздался из-за двери голос матери. — Да, мам, — ответила Изабель, садясь на кровати. — Я сейчас. — Завтрак готов, — продолжала мать,       Туман, противный дождь, вот и вся Англия. Отец, конечно, расхвалил Хогвартс. Даже слишком. Только потому, что сам там учился. В Хогвартсе она будет чужой.       Одевалась она долго. Перебрала, кажется, весь купленный специально к школе гардероб. Сначала она надела тёмно-синее, строгое платье, но, покрутившись перед мутноватым зеркалом, сняла. Потом переоделась вюбку цвета мокрой гальки и тёплую кофту, купленную мамой на прошлой неделе на Оксфорд-стрит в какой-то маленькой, дорогой лавке. Волосы, как назло, пушились от влажности, не желая укладываться, и она, стиснув зубы, с трудом, натягивая кожу на висках, стянула их в тугой, гладкий пучок на затылке, закрепив его парой чёрных шпилек.       Когда она вошла в тесноватую комнату, служившую и гостиной, и столовой, родители уже сидели за столом. Клэр Пьюси, бледная, с покрасневшими глазами. Она явно не спала всю ночь. Она разливала чай по тонким, почти прозрачным фарфоровым чашкам, расписанным мелкими, синими васильками. Это был сервиз, который, по словам отца, принадлежал ещё его бабушке. Мать взглянула на дочь, и её губы дрогнули, но она, видимо, решив не поддаваться эмоциям, опустила взгляд в чашку. Изабель, заметив это, предпочла сделать вид, что ничего не замечает.       Отец стоял у окна, спиной к столу. Он сжимал в пальцах потухшую сигарету и смотрел на улицу, затянутую молочной, унылой дымкой. Семейный совет. Окончательный переезд. Его новая должность в Министерстве, которая, как он сам признавался жене по вечерам, была, по сути, почётной, но от того не менее обидной ссылкой. И дочь. Его единственная, горячо любимая дочь, которую он, по сути, бросил в этом негостеприимном мире, устроив в школу, о которой она и слышать-то не хотела. Он, наконец, перевёл на неё взгляд. Его лицо, ещё секунду назад отстранёное, смягчилось, словно он на мгновение забыл обо всех своих тревогах. — Доброе утро, зайчонок, — нежно произнёс он. — Выспалась? — Доброе утро, пап, — ответила она, садясь за стол. — Не очень, — честно призналась она, отводя взгляд к окну. — Душно было. — В Лондоне всегда душно, — вздохнула мать, пододвигая к дочери чашку с чаем. — Даже в сентябре. Ничего, привыкнешь. Ты у нас девочка приспособленная. Не то что я.       Изабель взяла чашку обеими руками, поднесла к лицу, вдохнула терпкий, пряный запах. Сделала глоток. Вкус показался ей горьковатым, не как было дома. — Это индийский чай, — сказал отец, заметив её сморщенный, недовольный нос. — Магглы его, кажется, очень любят.       Завтрак прошёл в тягостном, давящем на плечи молчании. Слышно было лишь тихий, хрустальный звон ложечек о тонкий фарфор да приглушённые вздохи матери, которая каждую минуту порывалась что-то сказать, взглянуть на мужа, открыть рот но, наткнувшись на его усталый, невидящий взгляд, она снова замолкала. Изабель ела через силу. Давясь безвкусной, пресной овсянкой и маленькими, пересоленными гренками, которые хрустели на зубах и царапали нёбо. Она смотрела на отца, который, так и не притронувшись к своей тарелке, снова отошёл к окну и теперь стоял к ней спиной. Вырвал её из привычного, такого уютного, понятного мира и швырнул в Англию, даже не спросив, хочет ли она этого. Но он кажется выглядит сейчас таким потерянным, подавленным. Словно это не её, а его сейчас бросают в незнакомую, враждебную стихию. — Я всё, — произнесла она наконец, отодвигая пустую чашку и с громким, режущим уши скрипом отодвигая стул.       Клэр, быстро поднялась. Подойдя к дочери, она принялась нервными, дрожащими пальцами поправлять воротник её кофты. — Мам, — прошептала Изабель, перехватывая её холодные руки и с силой сжимая их в своих. — Хватит. — Знаю родная. — Клэр, глотая слёзы, с силой сжала пальцы дочери в ответ, а потом, не выдержав, притянула Изабель к себе и крепко обняла. — Просто я так боюсь за тебя, — выдохнула она в ткань кофты. — Ты там совсем одна. — Мам, всё будет хорошо, — Ответила Изабель, хотя сама не очень-то верила в это. Каждое слово встаёт поперёк горла сухой, горькой колючкой. — Я напишу, как только приеду. — Точно? — Клэр отстранилась, заглядывая ей в глаза. — Конечно, — Кивнула дочь. Она, чтобы не разреветься самой, поспешно отвернулась, подхватив с вешалки в прихожей: новое, тёмно-синее пальто, перчатки и небольшую, плетёную клетку с совой. Сова, учуяв скорое путешествие, нервно перебирала лапками, цепляясь когтями за деревянный жёрдочек, и сердито ухала. — Пап? — позвала она, оборачиваясь. — Пошли. А то опоздаем.       Саймон, стоявший у окна и смотревший на эту сцену с каким-то отстранённым, почти окаменевшим лицом, словно всё происходящее было дурным, затянувшимся сном, молча кивнул. Он сгрёб со стола связку ключей от квартиры, накинув на плечи плащ, первым направился к выходу, даже не взглянув на жену.       Улица, когда они втроём вышли из подъезда встретила ихслякотным лондонским утром. Тротуары, выложенные мокрым камнем, блестели. В лужах, оставшихся после ночного ливня, отражалось мутное небо. Где-то вдалеке, перекрывая утреннюю суету: редкий стук экипажей, торопливые шаги запоздалых прохожих. Хрипло, надсадно, загудел клаксон автомобиля. Звук вспугнул стаю голубей, дремавших на карнизе соседнего дома. Птицы, шумно захлопав крыльями, взмыли в воздух и, сделав несколько широких кругов над мостовой, скрылись за мокрыми, черепичными крышами.       Изабель смотрела на эту невесёлую картину, сделала глубокий, судорожный вдох, пытаясь унять эту душащую волну. Отец, не говоря ни слова, поднял руку и поймал извозчика. Старую, скрипучую пролётку, запряжённую тощей лошадью с облезлым боком. Он помог сначала дочери, подав ей руку, затем жене забраться внутрь. Клетку с совой поставили на колени Изабель. — Сначала на Кингс-Кросс, — глухо, не глядя ни на жену, ни на дочь, бросил он вознице.       Пролётка, качнувшись на рессорах, с глухим стуком колёс по булыжнику тронулась с места.       Внутри было тесно и душно. Клэр сидела, прижавшись плечом к дочери. Она молча, почти судорожно, сжимала её руку. Изабель чувствовала, как дрожат мамины пальцы. Старалась не смотреть на её покрасневшие, припухшие веки. На слёзы, которые то и дело, несмотря на все старания, выкатывались из уголков глаз и катились по щекам. Саймон, устроившись напротив, уставился в одну точку за мутным, заляпанным дождём стеклом. Туда, где серые, унылые улицы Кенсингтона медленно, сменялись столь же серыми, унылыми улицами Блумсбери. Изабель поймала себя на мысли, что он, наверное, чувствует себя сейчас таким же потерянным, как и она. И эта мысль, вместо того чтобы утешить, отозвалась в груди острой, щемящей болью. — Пап, —позвала она.       Он не сразу, перевёл на неё свой затуманенный взгляд. — Что, зайчонок? — А Хогвартс… — она запнулась, сглотнула. — …он правда такой красивый, как ты рассказывал?       Саймон, услышав этот вопрос, на мгновение замер. Его лицо дрогнуло. А потом на нём появилась улыбка. Сначала робкая, неуверенная, а затем всё более широкая. Та самая, почти забытая, мальчишеская улыбка. Он откинулся на спинку сиденья и, прищурившись, посмотрел куда-то вверх. — Красивый, — ответил он твёрдо. — Это даже не передать словами. Знаешь, есть в Ильверморни своя прелесть. Своё величие. Но Хогвартс… он другой. К нему нужно привыкнуть. Но когда привыкнешь, а ты привыкнешь, я знаю. Он станет для тебя таким же домом, каким был для меня. — Он замолчал, проведя ладонью по лицу, словно прогоняя наваждение. — И да, у него есть свои особенности, свои отличия от Ильверморни. И я думаю, когда ты приедешь и сама в этом убедишься. И тебе понравится. Я надеюсь. — А факультеты? — она, невольно заворожённая его голосом, подалась вперёд. — Какой твой был? — Слизерин, — с гордостью, которую он даже не пытался скрыть, а наоборот, подчеркнул, выпрямив спину и расправив плечи, ответил отец. — Факультет хитрых и амбициозных. Тех, кто добивается своего. Любой ценой. Спроси маму, — он усмехнулся чему-то своему и бросил короткий взгляд на жену. — Уж думаю, она не понаслышке знает, что я всегда добиваюсь своего, раз согласилась выйти за меня замуж. И, признаться, — его усмешка стала шире, почти озорной, — я думал, Клэр, ты дольше из себя будешь недотрогу строить. А ты взяла и сдалась уже через полгода. — Саймон! — воскликнула Клэр. — Как тебе не стыдно! При ребёнке! — А что? — отец, ничуть не смутившись, пожал плечами. — Так вот, Иза, — он подался вперёд, и его большая, тёплая ладонь легла поверх её руки. — ты не бойся. Слышишь меня? Покажи им там всем.       Пролётка, дребезжа на каждом ухабе и заставляя зубы жалобно звенеть, вывернула назапруженную экипажами и громыхающими автомобилями улицу. Впереди, сквозь серую дымку, которая, казалось, оседала на лице мелкой, холодной пылью, проступили массивные очертания вокзала Кингс-Кросс.       Отец, расплатившись с возницей, первым спрыгнул на мокрую мостовую. Он помог выйти сначала дочери, затем жене. Клэр, ступив на землю, тут же поправила на Изабель воротник пальто, — Мам, — Взмолилась Изабель. Ещё одно прикосновение этих дрожащих пальцев и она закричит или расплачется. — Прости, — прошептала Клэр, убирая руки, и её губы сжались в тонкую, бледную линию. — Просто сердце не на месте. — Пойдёмте, — Бросил отец, подхватывая с земли чемодан Изабель: набитый всем необходимым и какими-то совершенно ненужными, по его мнению, вещами. Он быстрым шагом направился к главному входу, даже не оглянувшись.       Внутри вокзал гудел. Этот, многоголосый гул, давил на барабанные перепонки, закладывая уши. Мимо них, толкаясь сновали магглы.       Отец, ориентируясь в этом хаосе с завидной, почти пугающей уверенностью, ловко лавировал между потоками людей, не сбавляя шага. Он провёл их через главный, залитый мутным светом зал, пока наконец они не остановились перед ничем не примечательной кирпичной стеной, разделяющей девятый и десятый перроны.       В кончиках пальцев Изы там, где нервные окончания особенно близко подходят к поверхности кожи, возникает странное, непривычное покалывание. Лёгкий, едва уловимый зуд, какой бывает, когда долго держишь руку над зажжённой свечой, слишком близко к огню. — Ну, — Саймон остановился, поставил тяжёлый чемодан на каменный пол, обвёл взглядом жену и дочь. Тяжело вздохнул. — Готовы?       Изабель не ответила. — Пошли, — он взял её за руку и легонько, но настойчиво потянул её вперёд.       Она сделала шаг. Второй. Третий. Закрыла глаза.       А когда открыла, стояла на Платформе 9 и ¾. Дымной, шумной.       Паровоз. Огромный, блестящий, выпускал из трубы густые, ватные клубы белого пара. Вокруг, торопясь, обгоняя друг друга, суетились волшебники и ведьмы в самых немыслимых одеяниях. Кого-то Изабель узнала. Похожие на костюмы магглов, только более старомодные. Другие выглядели так, словно сошли со страниц сказок. — Ну как? — раздался рядом голос отца. — Он… — Изабель запнулась, подбирая слова, потому что обычные, казались ей сейчас слишком блёклыми, для того, что она чувствовала. — Он очень красивый. — Это ещё что, — усмехнулся отец, гордо расправляя плечи, и в его голосе, помимо радости, послышались нотки того самого, давнего, щемящего воспоминания. — Вот погоди, увидишь сам замок… — Доча, — Мать, прижимавшая к груди клетку с совой сделала шаг. Клэр уже не могла, да и не хотела больше сдерживаться. По её щекам, оставляя за собой влажные, блестящие, как рыбья чешуя на солнце, дорожки, одна за другой, не переставая, катились слёзы. — Доченька… — Мама, — Изабель бросилась к ней и крепко, до хруста в рёбрах, обняла её, уткнувшись носом в шершавую ткань пальто. — Я буду скучать, — прошептала Клэр. Её холодная, чуть влажная ладонь легла на затылок дочери, и пальцы, принялись успокаивающе, поглаживать её по голове, путаясь в выбившихся прядях. — Ты пиши, слышишь? Пиши, не забывай. — Я буду, мам, — Пообещала Изабель. Каждое слово царапало горло. — И я буду очень-очень скучать. Сильнее, чем ты думаешь.       Она отстранилась первой, потому что знала: если она не сделает этого сейчас, то не сможет никогда. Её руки, всё ещё лежавшие на маминых плечах, дрожали мелкой, противной дрожью. Она вытерла тыльной стороной ладони собственные мокрые, опухшие щёки. Раз, другой, пока кожа не заныла от трения и, сделав над собой усилие, разжала пальцы. Затем, не глядя на мать, она повернулась к отцу.       Саймон стоял чуть поодаль, засунув руки глубоко в карманы и смотрел куда-то в сторону, на снующих по платформе студентов. Его челюсти были сжаты так сильно, что казалось сейчас покрошатся зубы. Но когда он, услышав её шаги, наконец обернулся и взглянул на дочь, его воспалённые глаза выдали его с головой. Он шагнул к ней и, не говоря ни слова, притянул её к себе, заключив в свои такие надёжные, такие родные объятия. — Гордись собой, — Произнёс он, уткнувшись подбородком ей в макушку. Его голос приглушённый её волосами, прозвучал хрипло, срываясь на какой-то надтреснутый шёпот. —И не смей сдаваться. Что бы ни случилось. Кого бы ты там ни встретила. — Он усмехнулся. Задорное, как, когда он, вернувшись с работы, подхватывал её на руки и кружил по комнате, пока у неё не начинала кружиться голова и мир не превращался в пёстрое, радужное пятно. — Обязательно, — кивнула она. — Я не подведу тебя, папа.       Он отпустил её, мягко, но решительно разжав объятия, и сделал шаг назад, встав рядом с женой. Его рука сама собой, привычным движением, легла на плечи Клэр, прижимая её к себе, желая защиить. Они только что, по сути, вышвырнули своё единственное сокровище. — Ну, — выдохнул Саймон, как вздох утопающего. — Счастливого пути, дочка.       Она в последний раз окинула взглядом родителей. Затем, одним рывком, развернулась, подхватив с грязного, истоптанного пола свой чемодан и клетку с совой, и направилась к поезду.       Сердце колотилось так сильно, так, что она слышала его не только в груди, но и в кончиках пальцев. Этот звук заглушалвсё: гомон толпы, и шипение паровоза. Когда она уже почти дошла до открытой двери вагона, где суетились, первокурсники, отец крикнул ей вслед. Она не разобрала слов. Порыв ветра, под сводами вокзала, подхватил их и унёс прочь, растворив в общем шуме.       Она не обернулась. Сделав глубокий, обжигающий лёгкие вдох, шагнула в вагон.       Внутри, судя по запаху, кто-то из пассажиров уже успел распаковать свои дорожные припасы. Узкий, тускло освещённый коридор был забит чемоданами, клетками с животными. Изабель, лавируя между ними, толкаясь плечами, добралась до свободного купе и, закинув чемодан на верхнюю полку, опустилась на жёсткое, обитое выцветшим плюшем сиденье у окна.       Поезд лязгнул железом, издал протяжный гудок и поехал. Она смотрела на удаляющуюся платформу, на родителей, которые становились всё меньше и меньше. Сердце наконец, перестало колотиться в диком, предсмертном галопе и теперь просто больно ныло.       Купе она делила с тремя первокурсницами. Две из них, обе блондинки, с косичками и в одинаковых мантиях, которые были им великоваты, оказались на редкость болтливыми. Они щебетали без умолку, перебивая друг друга, делясь впечатлениями Их голоса, как колокольчики, сливались в даже можно сказать, весёлый шум, который резал слух. Это напомнило Изабель о том, как далеко она от этого детского, наивного мира.       Третья девочка, что сидела в углу, напротив её, была бледная, как пергамент, с почти прозрачными чертами лица. Она не проронила ни слова с момента отправления. Сидела, сжавшись в комок, прижимая к груди, потрёпанную куклу. Искусанные в кровь губы чуть заметно, мелко-мелко дрожали. Было видно, что она вот-вот готова разрыдаться.       Изабель, которой в феврале должно исполниться пятнадцать, чувствовала себя в этом купе чужой. Она уже прошла через всё это четыре года назад в Ильверморни. Она знала, что такое разлука с домом. И теперь, глядя на этих детей, она ощущала не раздражение или превосходство, щемящую тоску по тем временам, когда всё было проще, понятнее.       Она отвечала на вопросы болтливых первокурсниц, натянуто улыбаясь, когда они, залившись краской, спрашивали её, страшно ли ей, и почему она перевелась. А сама всё думала о том, как было бы хорошо, если бы сейчас рядом оказалась Тина или Куинни. «Но их нет», — с горечью подумала она, отворачиваясь к окну. За стеклом, покрытым мелкими, частыми каплями дождя, уже начинали проплывать зелёные, яркие поля, кои были укутанные в молочную, дымку утреннего тумана. Это казался ей картинкой из чужого, незнакомого сна.       Она просидела так, почти не двигаясь, поджав под себя одну ногу, да прижавшись щекой к стеклу, тт чего та замерзала. Девочки, утомлённые долгой дорогой, постепенно замолкли и уснули, прижавшись друг к другу плечами. Их беззаботные, ещё детские лица, раскрасневшиеся во сне, казались Изабель почти оскорбительно безмятежными. А другая, так и сидела с открытыми глазами, не мигая, уставившись в одну точку на противоположной стене. Её бледные, тонкие губы продолжали чуть заметно дрожать.       Изабель кольнул острый укол жалости. Она осторожно потянулась к сумке. Порылась в ней, ощупывая вещи нащупала на самом дне шоколадную лягушку, купленную отцом в киоске на платформе. Запах шоколада, щекочущее ноздри, всегда почему-то казалось ей лучшим утешением. — Держи, — Сказала она, протягивая лягушку девочке. Та, с какой-то пугающей, недетской осторожностью, подняла на неё свои огромные глаза. Недоверчиво посмотрела на неё, потом на шоколадную лягушку. А затем, робко, липкими пальцами её ладони, взяла угощение и еле слышно прошептала: — С-спасибо…       Изабель, не ответив, лишь улыбнулась. И снова отвернулась к окну. Ей подумалось, что, возможно, не всё так безнадёжно. Что даже в этом туманом мире, куда её зашвырнула волею судьбы и отцовского упрямства, есть место маленькой, хрупкой, но от того не менее ценной теплоте. Теплоте, которую она может дать другим. И, возможно, получить взамен.       Поезд, замедляя ход, начал подавать сигналы. Сначала тихие похожие на жалобный писк мыши, попавшей в мышиловку. А затем всё более протяжные, Горы которые поначалу, вдали, казались, словно нарисованными акварелью, по мере приближения становились всё величественнее. Их склоны, поросшие тёмными, колючими елями, были покрыты слепящим глаз снегом. За окном, в синих, как чернила, сумерках, замелькали редкие, дрожащие огоньки. Должно быть, какие-то домики или фонари, разбросанные по склонам. — Хогсмид! — раздался откуда-то из коридора чей-то радостный крик.       Купе тут же ожило. Болтливые девочки, роняя вещи, быстро натягивали мантии, хватая свои нехитрые пожитки. Другая тоже зашевелилась, хоть и не так охотно.       Изабель, поднялась со своего места. Спина и шея занемели. Она помогла девочкам собрать вещи, затем, дождавшись, пока поезд, издав последний вздох, с шипением пара и лязгом тормозов окончательно остановится, вышла вслед за ними в узкий коридор.       Платформа Хогсмида была маленькой, вымощенной тёмным, камнем. Иза сделав глубокий вдох. Лёгкие, уставшие от лондонской копоти и сырости, наполнились чем-то бодрящим.       Но самой неприятной неожиданностью для неё стало то, что она, оказывается, должна была держаться вместе с первокурсниками. Ей предстояло тащиться в одной толпе с этими малышами, ловя на себе недоумевающие взгляды. — Первокурсники, ко мне! — раздался низкий, как далёкий раскат грома, голос, перекрывающий весь шум       Изабель, вспомнив наставления родителей: «Делай, что говорят, и не высовывайся». Она направилась к его источнику. Прямо в центре платформы, возвышаясь над толпой, стоял высокий, подтянутый мужчина. Аккуратно подстриженные рыжеватые бакенбардами, высокий, чистый лоб.       Это был профессор Дамблдор. — За мной, молодые люди! — его голос разнёсся по всему перрону. . — Не отставайте.       Изабель, влившись в толпу первокурсников, которые перешёптываясь, сбиваясь в кучки, то и дело оглядываясь, поспешили за ним, чувствовала себя невероятно глупо. Она, будучи старше этих детей на три года, шла сейчас в одном ряду с ними. Ловила на себе удивлённые взгляды тех, кто, должно быть, недоумевал: что эта девушка среди них?       Они шли по узкой, каменистой тропе, что вилась вниз, уходя от станции в темноту. Хоть глаз выколи. Только фонарь Дамблдора, да слабый свет звёзд, что с трудом пробивался сквозь гонимые ледяным ветром облака, освещали дорогу. У Изабель от усталости и смены высоты закружилась голова. Она, споткнувшись о какой-то камень, едва не упала, вцепившись в локоть какого-то мальчишки, сохранив равновесие. — Осторожнее, мисс, — раздался рядом тихий, спокойный голос.       Она подняла голову и встретилась с глазами профессора Дамблдора. Он чуть заметно улыбнулся и не сказав больше ни слова, продолжил путь, освещая дорогу.       Тропа резко повернула, обогнула, нависающий над головой скальный выступ, и…       Изабель замерла, раскрыв рот и забыв, как дышать.       Он был даже величественнее, чем описывал отец. Хогвартс. Снизу, от подножия скалы, на которой он стоял, тянуло холодом. Чёрное озеро. — Не больше четырёх человек в лодку, — скомандовал Дамблдор, выводя их к небольшой пристани, гдеожидала флотилия маленьких деревянных лодок.       Изабель, не дожидаясь приглашения, шагнула в первую попавшуюся лодку. Скамья оказалась жёсткой, холодной. Доски, из которых она была сколочена, издали жалобный скрип под её весом. Следом за ней, перешёптываясь, оглядываясь на тёмную воду, расселись и остальные первокурсники, с опаской поглядывая на то, как лодки, подчиняясь невидимой силе, сами собой отчаливают от берега. — Держитесь за борта! — крикнул Дамблдор, забираясь в свою маленькую лодку, которая находилась в самом конце флотилии. Его голос, усиленный магией разнёсся над водой, заставляя её мелко, противно задрожать.       Лодки поплыли. Вода была тёмной, но на удивление спокойной. Изабель опустила руку в ледяную воду. Лодки, плавно, бесшумно подплывали к высокой, отвесной скале, у подножия которой, в её каменной плоти, зиял огромный провал. Вход.       Через несколько минут лодки причалили к небольшому, скользкому от вечной сырости каменному пирсу. Дети, помогая друг другу, выбрались на берег, поскальзываясь на мокрых, покрытых какой-то мерзкой, липкой слизью ступенях. Изабель, выбравшись последней, поправила сползшее с плеча пальто, последовала за Дамблдором. Он уже поднимался по широкой, каменной лестнице. Она была высечена прямо в скале, ведущей в замок.       Он повёл их по освещённым лишь факелами коридорам замка. Иза шла, стараясь не отставать, чувствуя уже пьянящее предвкушение.       Когда они прошли, по ощущениям, уже целую милю, а может, и все две, поднялись по нескольким движущимся лестницам. Он стоял перед массивными, в два человеческих роста дверями из тёмного дерева. — Мы пришли, — Отчётливо произнёс он, обернувшись к первокурсникам. Его ярко-голубые глаза, скользнув по лицам детей, на мгновение задержались на Изабель. Та тут же выпрямилась, расправив плечи. — Сейчас, в Большом зал, директор, профессор Диппет, скажет несколько слов. — он ухмыльнулся, — А дальше состоится церемония распределения.       Он толкнул двери, и они с торжественным скрипом отворились.       Изабель, переступил порог. На миг забыла, как дышать. Над ней, совсем близко, висело звёздное небо. Она невольно протянула руку. Вдруг достанет? А в самом конце зала, за преподавательским столом, на возвышении, стоял старый, потрёпанный стул, а на нём, остроконечная шляпа.       Пока она, вместе с другими первокурсниками, ведомая профессором Дамблдором, пересекала зал, она заметила, как ткань на её тулье слегка сморщилась. В том месте, где у нормальной шляпы должен быть козырёк, образовалась складка, напоминающая приоткрытый рот. Шляпа словно принюхивалась к приближающимся детям, ожидая, когда же начнётся действо. — А вот и вы, — раздался над ухом Изабель негромкий, чуть скрипучий, но удивительно добрый голос.       Она вздрогнула и подняла голову. Рядом с ней, опираясь на свою палочку, спрятанную в трость, стоял пожилой волшебник. Он был сед, с аккуратной бородой. Она спускалась до самого пояса. И карими глазами. Это был Армандо Диппет, директор Хогвартса.       Он смотрел на неё с любопытством. Она робко, но вежливо улыбнулась ему в ответ. — Мисс Пьюси? Мне рассказывали о вас. Наконец-то вы прибыли к нам. Надеюсь, вы не пожалеете о переводе. — директор усмехнулся.       Она хотела ответить ему, сказать что-нибудь вежливое, но лишь кивнула. Слёзы снова начинают жечь глаза.       Диппет, заметив её состояние, не стал продолжать. Он лишь, по-доброму улыбнулся, кивнул и направился к своему месту, во главу преподавательского стола.       Она вздохнуввытерла ладонью мокрые щёки. Приготовилась слушать. Вокруг неё, перешёптываясь и толкаясь, стояли первокурсники, что, похоже не так уж и сильно от неё отличаются. Они, так же как и она, боятся неизвестности. И так же, как и она, ждут чуда.       Альбус Дамблдор, подойдя к директору, что-то сказал ему на ухо. Диппет кивнул, поднявшись со своего места, подошёл к краю возвышения. — Здравствуйте! — громко сказал он. — Я рад видеть вас в новом учебном году. И я хочу сказать несколько слов, прежде чем мы начнём нашу церемонию.       Он сделал паузу, окинув взглядом зал. — Я хочу пожелать вам удачи. — он поднял вверх указательный палец, и его глаза засияли, — В Хогвартсе можно не только выучить множество заклинаний, но и найти место, где можно быть собой. Это не одно и то же, но всё же. И. — он обвёл взглядом первокурсников, которые замерли, боясь пошевелиться, — слушайтесь профессоров. Не балуйте. И не забывайте, что Запретный лес, по-прежнему запрещён. Особенно для первокурсников.       Он чуть заметно усмехнулся, давая понять, что последняя фраза была, скорее, шуткой, сделав шаг назад, добавил уже более серьёзно: — Прежде чем Распределяющая Шляпа начнёт свою песнь, позвольте мне ещё раз поприветствовать одну из наших новых учениц, которая прибыла к нам из Америки, из школы Ильверморни. Мисс Изабель Пьюси, — Директор перевёл взгляд на неё.       Она ощутила на себе взгляды сотен глаз. Щёки залил румянец.       По залу прокатился, удивлённый шёпот. Кто-то обернулся, чтобы получше разглядеть американку, кто-то зашептался с соседом, обсуждая эту новость. Она опустила глаза, а земля будто уходит у неё из-под ног. Стиснув зубы, заставила себя поднять голову, расправить плечи и, поймав на себе ободряющий, кивок профессора Дамблдора, вежливо, как её учили в Ильверморни, улыбнулась и чуть склонила голову в знак благодарности. Директор Диппет, удовлетворённый её реакцией, вернулся на своё место, а Дамблдор, сделав шаг вперёд, поднял руку, призывая всех к тишине.       Изабель, затаив дыхание, уставилась на потрёпанную шляпу. В этот самый момент шляпа, зашевелилась. Раздался звук, тихий, скрипучий и шляпа запела.       Иза слушала этот монотонный речитатив. Ей подумалось, что она, кажется, попала в какой-то безумный, волшебный театр. Когда песнь стихла, зал взорвался аплодисментами.       Директор Диппет поднялся со своего места, взяв в руки пожелтевший свиток, произнёс: — Итак, начнём. Когда я назову ваше имя, вы подойдёте, наденете шляпу и сядете на табурет. Шляпа объявит ваш факультет. Первым я приглашаю…       Он зачитал первую фамилию. Какой-то веснушчатый мальчик, спотыкаясь, подошёл к табурету. Шляпа, едва коснувшись его головы, тут же выкрикнула: — ГРИФФИНДОР!       Мальчик, сорвав с головы шляпу, чуть ли не бегом бросился к столу, украшенному алыми и золотыми знамёнами, где его встретили радостными криками. — Изабель Пьюси! — Раздался через время голос директора.       Изабель испугалась, не услышат ли окружающие, как стучит её сердце. Она, стараясь ступать ровно, не показывать волнения, прошла к табурету, села на него. «Хм-м-м… — раздался у неё в голове скрипучий голос. — Умна, это бесспорно. Любознательна. И память у тебя, девочка, отменная. Ильверморни, значит? Тянет тебя к знаниям, тянет. Но и характер есть, упрямство, гордость… Слизерин, конечно, тоже мог бы подойти. Нет, нет, — голос стал твёрже. — Не твоё это. Итак, я решила. КОГТЕВРАН!»       Она услышав это, выдохнула. Сняв шляпу, поднялась. Когтевран. Она почти рассмеялась от облегчения. Она бросила быстрый взгляд на стол, украшенный синими и бронзовыми знамёнами, где её уже приветствовали одобрительными аплодисментами. Она шла, глядя прямо перед собой, стараясь не замечать любопытных взглядов, — Спасибо, — прошептала она, плюхаясь на самый край скамьи, и уткнулась в тарелку. Она чуть не коснулась волосами супа. Пальцы сжимали край стола. Костяшки побелели.       За столом Когтеврана, куда она наконец-то добралась, было многолюдно и шумно. Старшекурсники, завидев новенькую, расступились, освобождая ей место. Изабель, пробормотав «спасибо», села на край скамьи. — Привет. — раздался рядом с ней звонкий, чуть насмешливый голос.       Она повернула голову и увидела девушку примерно своего возраста, с огненно-рыжими, кудрявыми волосами, заплетёнными в две толстые, торчащие в разные стороны косы, и с лицом, щедро усыпанным веснушками. Девушка была, мягко говоря, пухленькой, даже полноватой, но в ней чувствовалась такая уверенность и лёгкость что Изабель на мгновение позавидовала этой её беззаботности. — Я Перпетуа. Перпетуа Фанкорт. Тоже с четвёртого курса. Ну, добро пожаловать в Когтевран! — Она широко улыбнулась, обнажая ровные, белые зубы, и протянула ей руку, унизанную множеством дешёвых, ярких колечек, которые, тем не менее, смотрелись на её пухлых пальцах удивительно мило. — Изабель, — ответила она, пожимая протянутую ладонь. — Можно Иза. Приятно познакомиться. — Взаимно. — просияла Перпетуа, и её карие глаза заблестели. — Ты ж в Ильверморни училась? Я слышала, там здорово! Говорят, здание огромное, и всё из мрамора. Правда?       Изабель, сбитая с толку этим потоком вопросов, лишь растерянно моргала, не зная, что ответить. Перпетуа, заметив её замешательство, звонко, заливисто рассмеялась и, легонько хлопнув её по плечу, сказала: — Ой, извини. Я вечно с этими вопросами. Ты, наверное, устала с дороги. Давай, лучше расскажу тебе про наш факультет. И про наших профессоров. И про то, где тут у нас самые лучшие, тайные местечки, где можно спрятаться от старост, если не хочется делать домашнее задание. — Я… — начала было она, но Перпетуа, уже не слушая, принялась что-то увлечённо рассказывать, жестикулируя и то и дело тыкая пальцем в сторону преподавательского стола.       Она невольно улыбнулась. Эта болтливая, непосредственная девушка, вызывала в ней какую-то странную, почти материнскую нежность. Она слушала её, кивала, смеялась, когда нужно было. — Так что, главное — это найти подход. А вообще, — она понизила голос до шёпота и, наклонившись к Изабель, так близко, что её рыжая коса упала на стол, — ты, главное, не бойся. Здесь все свои. У нас, на Когтевране ценят тех, кто умён и кто не боится быть собой. А ты, — она внимательно, с каким-то даже странным, пристальным интересом посмотрела на Изабель, от чего та невольно поёжилась, — ты, кажется, очень умная. Я, когда ты проходила мимо, сразу почувствовала. — Да? — скептически переспросила она. — И как же? — Ну, — Перпетуа замялась, пожала плечами и, отведя взгляд, принялась крутить в пальцах кончик своей косы, — не знаю… По глазам, наверное. Или… — она рассмеялась, — это тебе, как новенькой, полагается быть умной по умолчанию. Иначе зачем бы тебя сюда переводили?       Церемония распределения между тем подходила к концу. Последние первокурсники, кто с радостью, кто с облегчением, а кто и с откровенным испугом на лице, разошлись по столам. Директор Диппет, поднявшись со своего места, произнёс короткую речь, пожелав всем удачи в новом учебном году, взмахнул рукой. Золотые тарелки, вмиг наполнились яствами, от запаха которых у Изабель заурчало в животе. — Я умираю с голоду! Давай, Иза, ешь, не стесняйся. — Перпетуа подмигнула, когда схватила вилку, тут же набросилась на цыплёнка.       Та не ела с самого утра и не стала отказываться. Она взяла немного картофеля, кусочек рыбы и принялась есть. — Слушай, — нарушила молчание Перпетуа, отодвигая пустую тарелку и с сожалением глядя на то, как исчезает со стола недоеденный цыплёнок. — А ты, когда говоришь, как будто… как будто ты знаешь, что я скажу, прежде чем я скажу. Или отвечаешь на вопросы, которые я ещё не задала. Вот ты только что, когда я хотела спросить, как тебе рыба, ты уже кивнула, что вкусно.       Изабель, которая в этот момент как раз отправила в рот последний кусочек картофеля и задумчиво жевала его, замерла. Она перевела взгляд на Перпетуу. Она и сама не раз замечала за собой это странное свойство. Ещё в Ильверморни, потом, этим летом, в Лондоне. Она, без всякой причины, начинала говорить то, что другой человек только собирался произнести, или ловила себя на том, что отвечает на вопросы, которые никто не задавал вслух. Но она всегда списывала это на случайность, на обострённую интуицию или на то, что ей просто «повезло» угадать. — Ты что, читаешь мысли? — спросила Перпетуа, а голос стал серьёзным, почти испуганным. — Что? — переспросила Изабель. — Нет, конечно, что ты. С чего ты взяла?       Но в душе у неё всё похолодело. Потому что она вспомнила Куинни, которая с самого детства обладала этим даром. Даром слышать чужие мысли и чувства. Она никогда не завидовала ей, скорее, относилась к этому с трепетом. Она знала, как тяжело Куинни бывает в людных местах. Но она никогда, ни разу не предполагала, что этот дар может быть у неё самой. Родители, когда она, ещё будучи ребёнком, делилась с ними своими «догадками», лишь смеялись, говорили, что у неё просто богатое воображение. А теперь эта рыжая, веснушчатая девушка, которую она знает всего ничего, задаёт ей этот прямой, пугающий вопрос. К горлу подкатывает тошнота, а на лбу выступает холодный, липкий пот.       Перпетуа заметила её лицо и виновато улыбнулась: — Испугала? Извини. Я не всерьёз. Просто у тебя интуиция хорошая — вот и всё.       Изабель заставила себя улыбнуться. Она даже рассмеялась, коротко, нервно, чтобы показать, что ей не страшно. Но внутри у неё, где-то глубоко-глубоко, ворочался червячок сомнения. «А что, если не шутит?» — подумала она, отводя взгляд и снова утыкаясь в свою тарелку, где еды уже не было. — «Что, если она, правда, что-то почувствовала?»       Перпетуа, которая, казалось, уже забыла о своём вопросе и теперь с аппетитом налегала на яблочный пирог, ничего не заметила. Она болтала, смеялась, рассказывала какие-то невероятные истории о жизни в Хогвартсе, и Изабель слушала её вполуха.       Когда пир подошёл к концу и золотые тарелки, опустев, начали медленно исчезать со столов, кубки, осушенные до дна, поблёскивали в свете тысячей свечей. Студенты, утомлённые, но довольные, потянулись к выходу, разбиваясь на пёстрые, галдящие группки, делясь впечатлениями о каникулах.       За столом Когтеврана, где Изабель, сидевшая между своей новой знакомой и какой-то неразговорчивой девочкой с длинными, пепельными волосами, не было тех громких, заливистых криков, что то и дело вспыхивали за столом Гриффиндора, или же того приглушённого, но въедливого шушуканья, что, казалось, вечно царило под зелёными знамёнами Слизерина. — Ну что, — Перпетуа, допив свой сок и звучно, по-девчачьи зевнув, откинулась на спинку скамьи, — кажется, пора расходиться. А то, боюсь, если мы задержимся, наша госпожа староста, — она кивнула в сторону высокой, худощавой девушки с серебряным значком на груди, которая стояла у выхода из зала и, сверкая очками, кого-то высматривала в толпе, — устроит нам показательную порку. Она у нас, знаешь ли, любительница порядка. Думает, что если она староста, то может командовать кем угодно. — Ты, Перпетуа, всегда так о ней говоришь, — подала голос пепельноволосая девочка, сидевшая по левую руку от Изабель. — А она, между прочим, просто выполняет свои обязанности. В отличие от некоторых, кто вечно норовит сбежать во двор, после отбоя, чтобы покормить там кошку. — Ой, да ну тебя, Матильда. — отмахнулась Перпетуа, ничуть не смутившись. — Ты, с твоими правилами, скоро на доску почёта угодишь. Станешь любимицей преподавателей и тебя назначат главной надзирательницей за порядком, и ты начнёшь писать доносы. — Прекрати! — возмутилась та, и на её бледных щеках проступил лёгкий, едва заметный румянец. — Я просто считаю, что порядок должен быть во всём. Это, знаешь ли, основа основ. Хаос порождает ошибки, а ошибки, как известно, до добра не доводят. — У-у-у, — театрально простонала Перпетуа, закатывая глаза и подхватив Изабель под руку, поднялась со скамьи. — Давай, Иза, а то от этой проповеди меня сейчас в сон бросит. А нам ещё в гостиную идти, целую вечность, по этим дурацким лестницам.       Она, позволив увлечь себя в сторону выхода, бросила последний, рассеянный взгляд на столы. Взгляд её, скользнув по длинным, накрытым белыми скатертями рядам столов других факультетов и на мгновение замер на противоположном конце зала, где мерцали зелёные с серебром украшения стола Слизерина.       Девушка сидела в самом конце стола, чуть поодаль от остальных, казалось, всеми силами старалась слиться с тенью, стать незаметной, невидимой. Она была, наверное, из старшекурсников. Её бледное лицо, с тонкими, резкими чертами и тёмными волосами. Её тёмные глаза были устремлены куда-то в пространство перед собой. — Кто это? — почти шёпотом, спросила Иза у новой знакомой, дёрнув ту за рукав мантии.       Перпетуа, проследив за её взглядом, помрачнела. Её лицо стало серьёзным, даже каким-то испуганным. — А-а-а, — протянула она, кривя губы в невесёлой усмешке, — это Лита. Лита Лестрейндж. Седьмой курс. Ты, наверное, слышала эту фамилию. Древний, богатый род. Она, как видишь, не очень-то общительная. — Перпетуа поёжилась, передёрнув плечами. — Но почему она одна? — не унималась Изабель, чувствуя, как любопытство, берёт верх над её природной деликатностью. — У неё совсем нет друзей? — Друзья, говоришь? — Перпетуа, вздохнув, покачала головой, оглянувшись по сторонам, не слышит ли кто, понизила голос. — Был у неё один друг. Парень с Пуффендуя. Ньют Саламандер. — Саламандер? — переспросила Иза. — В прошлом году он был чуть ли не главной звездой Хогвартса. Ну, не звездой, конечно, скорее, главной сплетней. Знаешь, такой странный, тихий, всегда с какой-то зверюшкой в кармане. Увлекался всякими магическими тварями, аж до одержимости. Он и Лита, — она снова кивнула в сторону одинокой фигуры, — они, говорят, очень дружили. Постоянно вместе, вечно о чём-то шепчутся. Он, вроде, был единственным, кто её вообще замечал. — А что случилось? — Изабель, чувствуя, как внутри неё закипает нездоровое, почти лихорадочное любопытство, подалась вперёд. — Почему его исключили? — Она на миг запнулась, ибо мельком проглядела это в её мыслях. — Из-за зверюшки? — Почти угадала, — кивнула Перпетуа. — Была у него там одна тварь. Джарви, кажется. Нечто такое, что, по идее, и близко нельзя подпускать к школе, не то что в ней держать. Опасное, агрессивное, непредсказуемое. И вот, в прошлом году, во время занятий, эта тварь… вырвалась на свободу. Говорят, чуть не покалечила одного студента, пока Ньют, с помощью Литы, смог её обезвредить. — Боже мой, — прошептала Изабель, прижимая ладонь ко рту. — А студент? С ним всё в порядке? — Студент жив-здоров, слава Мерлину, — успокоила её Перпетуа. — Отделался лёгким испугом и говорят, парой царапин. Но скандал вышел страшный. Родители того студента, знаете, как это бывает, устроили настоящую истерику, грозились идти в Министерство, писать в «Пророк», требовать наказаний. — И его исключили, — утвердила она за неё. — Исключили, — эхом отозвалась Перпетуа. — Лишили права не только учиться в Хогвартсе, но, кажется, даже волшебную палочку хотели сломать. Но Дамблдор, говорят, заступился. Сказал, что он талантливый молодой человек и что магия, которую он носит в себе, не должна быть заточена в темнице только потому, что он совершил ошибку. Но из школы его всё равно выгнали. В начале лета. — А Джарви? — спросила Изабель, и взгляд её снова, сам собой, обратился к фигуре Литы. — А вот тут-то и начинается самое интересное, — Перпетуа, понизив голос до шёпота, подошла к Изабель почти вплотную. — Ходят слухи, что тварь эта принадлежала не Ньюту, а Лестрейндж. Что это был её неудачный эксперимент и что Ньют, будучи влюблённым в неё, или просто, считая себя обязанным, прикрыл её своим горбом.       Изабель, слушая эту сбивчивую историю, чувствовала, как по её спине, от затылка до самой поясницы, бегут мурашки. — Но, знаешь, — Перпетуа, словно прочитав её мысли, махнула рукой, и её лицо вновь обрело привычное, беззаботное выражение. — Это всё слухи. Может, всё было совсем не так, а может, и так. Но одно я знаю точно. С тех пор как Ньюта исключили, она, — она кивнула в сторону Литы, — стала совсем другим человеком. Если раньше она хотя бы иногда улыбалась или перебрасывалась парой слов с кем-то из своих, то теперь, жуткое зрелище, скажу я тебе.       Изабель ничего не ответила. Она вспомнила свои собственные страхи перед новым местом, свою тоску по кузинам, свою неуверенность в завтрашнем дне. Но у неё, по крайней мере, была надежда, письма, которые она будет писать домой, была Перпетуа, которая, несмотря на всю свою болтливость и поверхностность, встретила её, пусть и не с распростёртыми, но с открытыми объятиями. А у этой девушки, похоже, не было никого. — Ну, хватит, — Перпетуа, вздохнув, решительно тряхнула головой, отчего её рыжие косы, и без того торчавшие в разные стороны, окончательно растрепались и взяв Изабель под локоть, потянула её к выходу из Большого зала. — Пойдём. И так уже, наверное, все разошлись.       Они вышли в вестибюль, залитый мягким, жёлтым светом факелов, влившись в общий, уже не такой многолюдный, но всё ещё гомонящий поток студентов, направились к мраморной лестнице, ведущей в башню Когтеврана. — Надеюсь, ты не боишься высоты? — спросила Перпетуа, поднимаясь по ступеням то и дело оглядываясь, чтобы проверить, не отстала ли Изабель. — Нет, — честно ответила та, чувствуя, как от быстрой ходьбы и волнения у неё начинает сбиваться дыхание. — Но я, признаться, немного устала. — Ничего, — ободряюще улыбнулась Перпетуа. — Сейчас придём, я покажу тебе всё, и ты… ты влюбишься в эту башню, вот увидишь. Особенно библиотека. Можно читать и читать, и никогда не надоест.       Они поднялись на седьмой этаж, прошли мимо портрета старого, бородатого волшебника, который, казалось, спал, свесив голову на грудь и тихонько похрапывая. — Ну вот мы и на месте, — Перпетуа, остановившись перед дверью, перевела дух. Её щёки, и без того тронутые румянцем, разрумянились ещё больше, а на лбу выступила лёгкая испарина, выдававшая, что подъём на седьмой этаж дался ей не так легко, как она хотела показать. — Гостиная Когтеврана. — Она с гордостью кивнула на бронзовую, блестящую табличку с именем факультета.       Изабель, глядя на массивное полотно двери из тёмного, почти чёрного дерева, в которое были искусно врезаны замысловатые, витиеватые узоры, чувствовала, как внутри снова зашевелилось знакомое предвкушение, смешанное с лёгкой, щекочущей нервы тревогой. Эта дверь не походила ни на одну из тех, что она видела до этого в Хогвартсе. В ней не было массивной, кованой ручки, которую можно было бы толкнуть или потянуть, не было даже замочной скважины. Посередине, на уровне груди, к дереву был прикреплён искусно выкованный бронзовый молоток в форме орла с расправленными крыльями. Глаза птицы, казалось, поблёскивали в свете факелов, и в их живом, пристальном взгляде Изабель почудилось что-то почти человеческое, мудрое, внимательное и слегка насмешливое. — И как же он открывается? — спросила она, чувствуя себя немного глупо, но искренне не понимая, что делать. — А вот так, — Перпетуа, озорно подмигнув, подошла к двери вплотную, привстав на цыпочки, потому что даже на её каблуках она едва дотягивалась до молотка, легонько, но отчётливо постучала им о бронзовую пластину, в которую он был вправлен.       Изабель замерла, ожидая, что сейчас дверь, наконец, отворится, но ничего не произошло. Вместо этого бронзовый орёл, чьи глаза блеснули ярче, раскрыл свой клюв и заговорил. — Что всегда приходит, но никогда не опаздывает? — произнёс он, и в его глазах, устремлённых на Перпетуа, застыл немой, требовательный вопрос. — О, Мерлин, — простонала та, закатывая глаза и совершенно не стесняясь своего раздражения, которое, казалось, было направлено не столько на орла, сколько на саму эту дурацкую, по её мнению, систему. — Ну почему мне вечно попадаются эти загадки? Нельзя было спросить что-нибудь попроще? — Вопрос задан, — невозмутимо, с той же спокойной, чуть насмешливой интонацией, произнёс орёл. Его бронзовые крылья чуть заметно дрогнули, словно он пожал плечами. — Требуется ответ, иначе дверь не откроется. — Ладно, ладно, — Перпетуа нахмурилась, поджав губы, и принялась ходить взад-вперёд по узкому, каменному пятачку перед дверью, так что её косы, мотались из стороны в сторону, как маятники. — Что всегда приходит, но никогда не опаздывает? Что всегда приходит? Завтра? — неуверенно предположила она, останавливаясь глядя на орла. — Нет, — отрезал тот. — Рассвет? — снова спросила она, уже более уверенно. — Неверно. — День рождения? — в её голосе послышались отчаянные, умоляющие нотки. — Смерть? Я сдаюсь. Иза, может, у тебя есть идеи? — она повернулась к подруге.       Изабель чувствуя, как на её губах сама собой расцветает лёгкая, застенчивая улыбка, без всякого напряжения, без того лихорадочного усилия, с которым ей часто приходилось что-то вспоминать или о чём-то догадываться, услышала ответ. Он не пришёл к ней в виде чёткой, оформленной мысли, а возник где-то на периферии сознания, словно шёпот, который, впрочем, был на удивление ясным и неоспоримым. — Будущее, — почти шёпотом, произнесла она.       Орёл, повернув свою бронзовую голову, уставился на неё своими блестящими глазами. — Верно. Добро пожаловать в Когтевран, мисс Пьюси.       Дверь, издав тихий скрип отворилась, открывая проход в гостиную.       Перпетуа, схватила Изабель за руку и увлекая её внутрь. — Откуда ты знала? Я бы никогда, ни за что не догадалась. — Не знаю, — всё ещё чувствуя себя немного ошарашенной, призналась она. — Просто услышала. Или почувствовала. — Она не стала уточнять, потому что сама не до конца понимала этого. — Ладно, — Перпетуа, уже забыв о своих тревогах, снова превратилась в ту самую, беззаботную, болтливую девицу, какую Изабель знала всего несколько часов. — Проходи, смотри. Нравится?       Они вошли в гостиную. Изабель замерла, потрясённая открывшимся перед ней зрелищем. Комната была круглой. Её стены, сложенные из гладкого, серого камня, уходили высоко вверх, теряясь в полумраке под самым потолком, который, впрочем, здесь, в отличие от Большого зала, не был зачарованным, а представлял собой обычный, каменный свод с росписью, изображавшей звёздное небо, но не в деталях, а как бы в намёке, в общих, размытых очертаниях созвездий и млечного пути.       Вдоль стен, на разной высоте, располагались многочисленные, арочные окна с цветными витражами. При дневном свете они, должно быть, заливали комнату причудливыми, радужными бликами, но сейчас, в ночи, сквозь них был виден лишь чёрный, бархатный, усыпанный холодными, колючими звёздами кусочек настоящего неба, который, казалось, был продолжением росписи на потолке. — Красиво, — прошептала Изабель, не в силах подобрать другого слова, оглядываясь по сторонам. — Ага, — Довольно кивнула Перпетуа, расправляя плечи, словно сама была причастна к созданию этой красоты. Она хихикнула, и её смех, звонкий, как колокольчик, эхом разнёсся по гостиной, в которой, впрочем, кроме них, никого уже не было. Все студенты, утомлённые долгим днём и пиршеством, давно разбрелись по спальням, готовясь ко сну. — Пойдём, — сказала Перпетуа, беря Изабель за руку и увлекая её за собой, в сторону одного из изогнутых, каменных коридоров, что ответвлялись от главного зала, словно лучи от солнца. — Покажу тебе наши комнаты. Спальни девочек, налево. Мальчиков, направо. Не перепутай, — она снова хихикнула, — а то потом не выберешься. Или, того хуже, нарвёшься на старост.       Они прошли по коридору. Перпетуа остановилась перед одной из дверей, с табличкой, на которой были выгравированы несколько имён. — Твоя будет здесь, — произнесла она, толкая дверь, которая с тихим, приветственным скрипом отворилась, впуская их внутрь. — Мы с тобой, кстати, соседки по комнате. Рада? — Она подмигнула и не дожидаясь ответа, шагнула в спальню.       Комната оказалась небольшой, но удивительно уютной. Четыре деревянные, резные кровати с балдахинами из лёгкой, синей ткани, которая при свете магического светильника, горевшего на столе у окна, казалась почти чёрной. На кроватях, поверх покрывал, аккуратно лежали сложенные халаты и пижамы. У каждого изголовья стояла небольшая тумбочка с лампой, а у стены, письменный стол. На одной из кроватей, той, что стояла ближе к окну, уже кто-то спал, свернувшись калачиком, и из-под одеяла доносилось посапывание. Две другие кровати пустовали. Их обитательницы, должно быть, ещё не вернулись. — Вот твоя, — Перпетуа кивнула на кровать, стоявшую у противоположной стены, рядом с большим, книжным шкафом, до отказа забитым старыми, потрёпанными томами. — Вещи твои, я вижу, уже принесли. Домовые эльфы постарались. — Она широко, по-кошачьи зевнула и потянулась так, что её рыжие косы вновь метнулись в стороны. — Умираю как хочу спать. Завтра, чуть свет, начнётся кутерьма. — Спокойной ночи, Перпетуа, — тихо произнесла Изабель, опускаясь на край своей кровати — Спасибо. — Не за что, — отозвалась та, уже забираясь под одеяло и поворачиваясь на бок. — Спокойной ночи.       Изабель, не раздеваясь, откинулась на подушку и уставилась в полог балдахина. Она слышала, как за стеной, в соседней комнате, кто-то тихо кашлянул. Она подумала о родителях, которые, наверное, уже доехали до квартиры, Подумала о кузинах, о том, что они теперь так далеко, что даже письма будут идти не один день.       Уже на грани сна ей почудилось чужое любопытство, не словами, так, ощущением. Перпетуа? Или собственная мысль? Она так и не поняла, проваливаясь в темноту.

***

      Прошло ещё несколько дней. Февраль, устав от собственного уныния, словно взял короткую передышку, подарив Хогвартсу одно из тех редких, обманчиво-тёплых мгновений, когда даже самый закоренелый скептик начинал верить в скорое наступление весны. Снег подтаял, превратившись в рыхлую, влажную кашу, хлюпающую под ногами и оставляющую на мантиях неопрятные, тёмные разводы.       Вивиан и Барти сидели на каменной скамье во внутреннем дворе замка,       Он, откинувшись на спинку скамьи и вытянув ноги, которые он скрестил в щиколотках, задумчиво смотрел куда-то вдаль, на верхушки Запретного леса, что чернели на горизонте неровной, зубчатой полосой. Его пальцы, лежавшие на колене, легонько, почти машинально постукивали по ткани брюк. Вивиан, сидевшая рядом, вжавшись плечом в его плечо, чувствовала это лёгкое, ритмичное движение и невольно улыбалась, глядя на то, как солнечный свет играет на его волосах. — О чём ты думаешь? — спросила она тихо.       Барти повернул к ней голову. — О тебе, — ответил он, без всякого стеснения или желания приукрасить, чем так так часто грешил, скажем, Джеймс, когда говорил комплименты Лили. Это как если бы он что небо — голубое, трава — зелёная, а он думает о ней. — О том, как странно устроена жизнь, — продолжил он, чуть помедлив, и его губы тронула чуть грустная улыбка. — Ещё полгода назад я и представить себе не мог, что буду сидеть здесь, с девушкой с Гриффиндора, которая… — он на мгновение запнулся, — Которая — что? — спросила она. — Которая заставила меня почувствовать себя живым, — выдохнул он. — Звучит, наверное, глупо и пафосно, — поспешно добавил он, отводя взгляд и снова уставившись на верхушки деревьев, словно ему стало стыдно за эту секундную, непозволительную слабость, — но это так. Мне казалось, что моя жизнь расписана на годы вперёд, что я знаю каждый свой следующий шаг. А потом появилась ты. И всё пошло кувырком.       Его пальцы дрогнули, а затем переплелись с её. — Ты не представляешь, Барти, — прошептала она, не глядя на него, а уставившись на их сплетённые руки, — как много для меня значат твои слова. Я ведь тоже не ожидала. Думала, что всё будет иначе. — Иначе? — в глазах Барти загорелся огонёк, который она видела только когда он повернулся к ней, от чего она улыбнулась. — Ну мне так казалась, — подтвердила она.       Он ничего не ответил. Вместо этого он поднёс её руку к своим губам. Поцеловал сначала тыльную сторону ладони, а затем и каждый пальчик по отдельности, от основания до самого кончика. Испугалась, что Барти, чувствующий её пульс через кожу, услышит этот бешеный, захлёбывающийся ритм, но настолько это было приятно, что оторваться было невозможно. — Du bist das Beste, was mir je passiert ist, — прошептал он ей в пальцы, и горячее, прерывистое дыхание обожгло её кожу. — И что это значит? — спросила она, хотя уже догадывалась, но ей так хотелось услышать это от него, переведённое на её родной, понятный язык. — Ты — лучшее, что случалось со мной в жизни, — с замиранием произнёс он, поднимая на неё глаза. — И я, — его кадык нервно дёрнулся, — я не хочу тебя терять, Вивиан.       Она подавшись вперёд, сама поцеловала в губы мягко ощущая их приятный контур. Хотелось ещё и ещё, когда в остальное время хватало было его взгляда, улыбки.       После ещё пару секунд смотрели друг на друга — Тебе, наверное, нужно будет увидеться с друзьями. Ты как рассказывал. Расскажешь им о своих подвигах — Он поднялся со скамейки. — О каких подвигах? — нахмурилась Вивиан, вставая следом и отряхивая мантию. — Мы просто сидели и разговаривали. — Для них это уже подвиг, — усмехнулся Барти. — То, что мы встречаемся, для них, наверное, сродни предательству. Твой брат, например, до сих пор не в курсе, я правильно понимаю?       Вивиан, услышав это, вздохнула, опустила взгляд, принялась теребить край своего рукава. — Нет, не в курсе, — честно призналась она. — И я боюсь ему говорить. Не знаю, как он отреагирует. Ты же знаешь Джеймса. Он ненавидит слизеринцев. — Знаю, — кивнул Барти, — Он не одинок в своей ненависти. Это, знаешь ли, болезнь нашего времени. Делить всё на чёрное и белое. — Ты не такой, — сказала Вивиан, поднимая на него глаза. — Ты не плохой. — Я — слизеринец, — так же тихо ответил он, пожимая плечами. — Мои друзья тоже не подарок. Эван, например. Я знаю, что он тебе неприятен. Регулус. Он, конечно ещё не настолько промытый, но тоже из тех, кто считает, что чистоту крови нужно беречь. Даже если не говорит об этом вслух. — Но ты ведь не такой, — повторила Вивиан, настойчиво, почти требовательно, сжимая его руку, которая слегка подрагивает. — Ты другой. Мне плевать, что говорят другие. И на друзей твоих. Даже на Эвана, который меня, кажется, на дух не переносит. Мне важно, что я чувствую, когда я с тобой. А чувствую я чувствую себя в безопасности.       Он посмотрел на неё долгим, пристальным взглядом, а затем, наклонился и поцеловал её в лоб, так нежно, так бережно. — Спасибо, — прошептал он, чуть уперевшись подбородком в её макушку.       Они вышли из внутреннего двора держась за руки, направились в сторону Большого зала, куда все уже слетались на ужин. У самого входа Барти остановился, отпустил её руку. — Иди, — сказал он, кивая в сторону зала. — Я зайду чуть позже. — Поняла, — кивнула Вивиан. — Увидимся после ужина? У фонтана? — Ага, — отозвался он улыбнувшись, развернулся и быстрым, бесшумным шагом направился в сторону подземелий.       Те дни потянулись для Джеймса, Сириуса и Питера с той удушающей медлительностью, с какой сползает с гор лавина, когда уже понимаешь, что бежать бесполезно. Им было запрещено навещать Римуса. Мадам Помфри, чей суровый нрав, казалось, мог соперничать лишь с её же непоколебимой преданностью правилам, была непреклонна: «Мистеру Люпину нужен абсолютный покой. Ваше присутствие, увы, не способствует его выздоровлению». Никакие уговоры, никакие жалобные, полные щенячьего отчаяния взгляды, на которые Джеймс, впрочем, был большой мастак, не действовали. Старая целительница лишь сурово сдвигала брови, поджимала губы и, развернувшись, скрывалась в глубине больничного крыла, оставляя их стоять в коридоре, раздавленных и бессильных.       Поначалу они пытались хитрить. Подкарауливали мадам Помфри у выхода, пытались задавать вопросы «в лоб», но та, будто общаясь с глухими, лишь повторяла одно и то же: «Когда он будет готов, вы узнаете». Они пытались проникнуть в больничное крыло ночью, под покровом мантии-невидимки, коию Джеймс оказывается стащил у отца ещё с Рождества и тот похоже ещё не подозревал этого, но дверь, ведущая туда, была зачарована так, что ни один из них, даже объединив усилия, не смог бы её открыть. Дамблдор, должно быть, лично позаботился об этом, и мысль о том, что сам директор, великий волшебник, которому они все так доверяли, что-то скрывает от них, что-то, связанное с их другом, была, пожалуй, хуже, чем бессилие. Она въедалась под кожу, превращаясь в липкий, тошнотворный страх.       Джеймс, который обычно в любых ситуациях искал выход, был непривычно мрачен и молчалив. Он даже перестал бегать за Лили, чем, к слову, поверг ту в лёгкое, но искреннее недоумение, хотя она, разумеется, виду не подала. Он почти не ел, часами просиживая на диване в гостиной, уставившись в одну точку, и лишь изредка, когда Сириус или Питер заговаривали с ним, он, словно очнувшись, отвечал односложно и невпопад.       Сириус же, напротив, на людях старался держаться. У него это неплохо получалось. Его фирменная, ленивая усмешка то и дело скользила по губам, а взгляд, когда он бродил по коридорам или сидел за столом в Большом зале, был рассеянным и как будто скучающим. Но стоило ему остаться одному в спальне, когда Джеймс и Питер уже спали, на пустынной ночной лестнице. Он думал о той ночи в Запретном лесу. О том вое, что разорвал тишину, заставив кровь стынуть в жилах. О том, как они с Джеймсом, забыв о страхе, бросились на этот звук, переламываясь через сугробы и продираясь сквозь колючие, хлещущие по лицу ветви. О том, как они выскочили на поляну и… замерли. Как увидели его. Огромного, серого, с горящими, дикими жёлтыми глазами и пеной, капающей из оскаленной пасти. Монстра из детских сказок, полузабытых страшилок, которые рассказывали детям. Только это был не монстр. Это был Римус. Он не сразу понял это. Просто на какое-то бесконечно долгое, леденящее душу мгновение они смотрели в глаза этому зверю, и в них, в этих глазах, сквозь дикую, нечеловеческую ярость, плескался узнавание и дикий, животный ужас.       А потом в сознании Сириуса, чего он, наверное, никогда этого не забудет, словно что-то щёлкнуло. И он увидел, как шерсть на морде зверя, начала втягиваться обратно, как вытягивающаяся, неестественно длинная морда начала укорачиваться, скулы сглаживаться, а тело, огромное, чудовищное, корчиться в конвульсиях, уменьшаясь, меняя форму, ломая кости… Это было страшно. Это было отвратительно. Это было самое жуткое зрелище, которое Сириус видел в своей жизни. Но он не мог отвести взгляд. И когда на земле, грязный, окровавленный, дрожащий в ознобе, остался лежать Римус, Сириус, кажется, перестал дышать. Рядом с ним, замерев истуканами, стояли Джеймс и Питер. Питер, белый, с расширенными от ужаса глазами, дрожал так, что у него зубы выбивали дробь. Джеймс, стиснув челюсти, смотрел на друга, и на его лице, раскрасневшемся от мороза, застыло выражение, которое Сириус никогда раньше у него не видел: смесь ужаса и сострадания. — Римус… — тогда, хрипло, почти шёпотом, произнёс Джеймс, делая шаг вперёд. — Римус, это ты?.. Ты…       Римус, лежавший на земле, не ответил. Он лишь свернулся в комок, закрыл лицо руками, и его плечи, худые, исхудавшие, затряслись в беззвучных рыданиях. Он не просил о помощи. Он не просил их уйти. Он просто лежал, сжавшись в комок. Ждал, когда они, наконец, осознают, кто он такой на самом деле, и, возможно, просто уйдут. Или, может быть, убьют его. Потому что он, оборотень, убийца, монстр, заслуживал только этого.       Этот образ врезался в память Сириуса намертво. Он вспоминал его каждую ночь и сейчас, глядя на бледного, осунувшегося друга, который только что переступил порог гостиной, он снова увидел того, дрожащего, беззащитного зверя.       Питер же, в отличие от своих друзей, не умел прятать эмоции. Он был напуган. Напуган до чёртиков. После той ночи он спал плохо, просыпался по ночам в холодном поту, и ему всё чудилось, что в комнате, в углу, кто-то стоит. Он почти не отходил от Джеймса и Сириуса, как маленький, испуганный щенок жмётся к старшим, более сильным собратьям.       И вот, в один из таких же серых, промозглых дней, когда они сидели в гостиной. Джеймс на диване, бессмысленно листая номер «Ежедневного пророка». Сириус, устроившись в кресле у камина, что-то сосредоточенно чертил на полях своего пергамента, хотя Питер, сидевший на пуфике рядом, видел, что он не пишет, а просто выводит замысловатые узоры. Питер же, нервно покусывая ноготь большого пальца, то и дело бросал тоскливые взгляды в сторону двери, ведущей в спальни мальчиков.       Их компанию нарушил тихий, осторожный скрип двери из коридора. Все трое обернулись. На пороге, кутаясь в мантию, стоял Римус. Он выглядел… не то чтобы лучше. Но в его глазах сейчас горел какой-то новый, робкий, но всё же живой огонёк. — Привет, — сказал он хрипло, и его голос, сорвавшись, прозвучал чуть слышно. — Римус! — Джеймс сорвался с дивана первым. Он подлетел к другу и, не говоря ни слова, стиснул его в объятиях, да так крепко, что Римус, не ожидавший такой бурной реакции, издал сдавленный, похожий на писк звук. — Мы места себе не находили! Помфри эта старая карга никого к тебе не пускала! Мы думали, ты умираешь! — Джеймс, — мягко, устало произнёс Римус, похлопывая друга по спине, — дай хоть в гостиную войти. — Ах, да, конечно, — спохватился Джеймс, отстраняясь и, всё ещё сжимая друга за плечи, окидывая его пристальным, изучающим взглядом. — Ты точно в порядке? Выглядишь… — он запнулся, подбирая слово, — …не очень. Но живой. Это главное. — Живой, — чуть заметно усмехнулся Римус, высвобождаясь из его хватки. — Это точно.       Он перевёл взгляд на Сириуса, лишь смотрел на него из своего кресла. В его серых глазах, когда он встретился с Римусом взглядом, не было ни радости, ни облегчения. Была лишь какая-то странная, настороженная тишина, от которой у Римуса внутри всё похолодело. Он знал этот взгляд. Он ждал его. И боялся больше всего на свете. — Сириус, — кивнул он, и его голос, когда он произнёс это имя, чуть заметно дрогнул. — Люпин, — ответил тот, и на его губах заиграла его обычная, ленивая усмешка, которая, впрочем, почему-то не коснулась его глаз. — Живой, значит. А мы уж думали, тебя там совсем доконали. В лесу, когда ты… ну, ты понял. — Как видишь, — тихо ответил Римус, опуская взгляд.       Питер, наконец осмелился встать. Он подошёл к Римусу и, не глядя ему в глаза, пробормотал: — Я… я рад, что ты вернулся, Римус. Мы… мы все очень переживали. Только… только я до сих пор не могу поверить, что это… что ты тогда… — он запнулся, не в силах подобрать слово, которое не оскорбило бы друга. — Оборотень, Питер, — закончил за него Римус. — Ты можешь сказать это слово. Я — оборотень. Это не изменится, если мы будем делать вид, что это не так. — Садись, — сказал Джеймс, увлекая друга к дивану, усаживая его на самое мягкое, самое удобное место, и сам плюхнулся рядом. — Рассказывай. То есть нет, не рассказывай. Мы всё видели. В ту ночь. В лесу. — Он на мгновение замолчал, потирая переносицу, словно силясь прогнать наваждение. — Нам нужно… нам нужно понять. Как нам теперь с этим жить. Как тебе помочь. — Помочь? — горько переспросил Римус, и на его губах заиграла кривая, полная отчаяния усмешка. — Джеймс, мою болезнь не лечат. Её можно только… сдерживать. Волчье зелье, которое варит для меня профессор Слизнорт, не даёт мне потерять рассудок, когда я превращаюсь. Но оно не может… — он запнулся, — …оно не может сделать меня нормальным. — Да плевать, нормальный ты или нет! — вскричал Джеймс, подаваясь вперёд и сверля друга горящим, почти фанатичным взглядом. — Ты наш друг! А всё остальное… это просто… просто обстоятельства! Мы что-нибудь придумаем! — Что вы можете придумать? — горько усмехнулся Римус, но в его голосе, помимо горечи, впервые за всё время этого разговора, послышалась и какая-то робкая, отчаянная надежда. — Для начала, — вмешался Сириус, отлепляясь от каминной полки и делая шаг к дивану, — мы могли бы… ну, я не знаю… составить тебе компанию. В полнолуние. Чтобы ты не был один. Чтобы было кому… ну, присмотреть, что ли.       Римус поднял на него изумлённые, полные неверия глаза. — Ты что, с ума сошёл, Блэк? — выдохнул он. — Ты хоть представляешь, что я могу… что я могу сделать, когда я теряю человеческий облик? Я могу убить тебя, Сириус! Я могу разорвать тебя в клочья, и даже не вспомню об этом! — Не убьёшь, — так же спокойно, с той же ленивой усмешкой, ответил Сириус, хотя внутри у него всё похолодело от одной только мысли, что он предлагает. — Мы что-нибудь придумаем. Я, знаешь ли, быстро бегаю. И магией владею неплохо. А если что, — он кивнул на Джеймса, — у нас есть ещё один идиот, который готов рискнуть своей шкурой ради друга. — Сириус прав, — подтвердил Джеймс скорчив серьёзное лицо. — Мы не бросим тебя, Римус. Слышишь? Никогда. Что бы ни случилось. Мы будем с тобой.       Питер, который сидел на пуфике, сжался в комок и тихо всхлипнул. Он поднял на Римуса свои маленькие, заплаканные глаза. — И я… — пискнул он. — Я тоже, Римус. Я… я тоже не брошу. Только… только можно мы не будем к нему близко подходить? Когда он… ну, когда ты… — он снова запнулся, не в силах выговорить это слово. — Питер, — устало вздохнул Римус, — это, наверное, единственное разумное предложение, которое я сегодня услышал. Держитесь от меня подальше в полнолуние. Это лучшее, что вы можете сделать. — Не дождёшься, — хором ответили Джеймс и Сириус, переглянувшись, широко, искренне улыбнувшись друг другу.       Римус смотрел на этих двоих. К горлу снова подступает тугой, горячий ком. Только теперь это был не страх, не стыд. Благодарность. Такая огромная, что он не мог вымолвить ни слова. Он просто сидел, опустив голову, и слушал, как Джеймс, уже что-то горячо втолковывает Сириусу, размахивая руками. Они строили планы. Планы, которые могли стоить им жизни. С лёгкостью. С азартом. С той самой, мальчишеской бесшабашностью, за которую их так часто отчитывала МакГонагалл. И Римус, впервые за долгие годы, позволил себе поверить в то, что, возможно, всё будет хорошо.       Вивиан вернулась в гостиную, когда часы пробили девять. Внутри было тихо. Те гриффиндорцы, что ещё не спали, разошлись по углам.       Скинув мантию и повесив её на спинку кресла у камина, устало опустилась диван, где ещё недавно сидел её брат. Персефона, почуявшая хозяйку, тут же спрыгнула с подоконника и, грациозно, по-хозяйски прошествовав через всю комнату, запрыгнула ей на колени. Кошка, покрутившись немного, выминая коготками ткань юбки, свернулась вклубок и, зажмурившись, заурчала.       Запустив пальцы в густую, лоснящуюся шерсть, задумчиво смотрела на огонь. Пламя, догорая, лизало почерневшие, обуглившиеся поленья, и в его пляске, в этих умирающих, багровых сполохах, ей почудились очертания его лица. Барти. Но, как она ни старалась злиться на него, как ни убеждала себя, что Барти — это то, что ей нужно, что с ним она в безопасности, что с ним нет этой изматывающей, высасывающей все силы неопределённости, Сириус, чёрт бы его побрал, никак не желал покидать её мысли.       Она так глубоко погрузилась в этот свой внутренний, бесплодный, изматывающий монолог, что не сразу услышала звук шагов на лестнице, ведущей в спальни мальчиков. Она подняла голову и увидела спускающегося Сириуса. Он не заметил её сначала, а когда поднял глаза, на его лице мелькнуло лёгкое, едва заметное удивление. — О, — произнёс он, останавливаясь на нижней ступеньке и засовывая свободную руку в карман джинсов. — А я думал, ты уже в спальне. С подружками своими щебечешь. — Блэк, — устало, без огонька, ответила она, даже не удостоив его взглядом. Она продолжала гладить Персефону, которая, казалось, заснула окончательно. — Хоть ты сегодня не начинай. У меня нет ни сил, ни желания с тобой препираться. Куда это ты собрался в такой час?       Сириус, спустившись с лестницы, подошёл к дивану, на котором она сидела, и, не спрашивая разрешения, опустился на противоположный конец. Он вытянул свои длинные ноги и скрестил их в щиколотках, откинувшись на спинку дивана. — На кухню, — коротко, будто это было само собой разумеющимся, бросил он. — Ужин мы, знаешь ли, пропустили. Встречали Римуса, — он запнулся на имени друга, и что-то мелькнуло в его серых глазах, но он тут же, спрятав это за своей обычной, насмешливой маской, продолжил: — А теперь хочу жрать, аж кишки сводит. Решил стащить чего-нибудь вкусненького.       Он усмехнулся чему-то своему и, повернув голову, посмотрел на неё. Взгляд его, скользнув по её лицу, задержался на её руке, всё ещё лежавшей на Персефоне. — Как он? — спросила она, поднимая на него свои ореховые глаза. — Джеймс ничего толком не объяснил.       Сириус на мгновение замер. Он перевёл взгляд на камин. Как много ему хотелось ей рассказать. Как много он не мог. Не имел права. Не потому, что не доверял ей. А потому, что тайна Римуса была подобна хрупкому, стеклянному шару, который, если его уронить, разлетится на тысячу острых, режущих осколков, ранив всех, кто окажется рядом. И Сириус, не был настолько глуп, чтобы рисковать судьбой друга ради того, чтобы облегчить душу. — Всё нормально, — ответил он, и его голос прозвучал на удивление ровно, спокойно, даже с какой-то теплотой. — Он оклемается. У него просто… — он на мгновение запнулся, подбирая слово, которое не было бы ложью, но и не выдало бы правды, — …обострение старой, детской болезни. Мадам Помфри сказала, что это не заразно. И что ему нужен просто покой. Мы с Джеймсом проследим, чтобы его никто не дёргал.       Вивиан, всмотревшись в его лицо, почувствовала, что он что-то недоговаривает. Что-то скрывает. Она знала этот его взгляд: открытый, честный, но где-то в глубине, на самом дне его серых глаз, таилась та самая, знакомая ей до боли тень. Но она не стала настаивать. Потому что, во-первых, она устала. Во-вторых, она знала Сириуса. И если уж он решил не рассказывать, вытянуть из него правду было невозможно. — Ладно, — кивнула она, отводя взгляд и снова утыкаясь в Персефону. — Верю на слово. Но если что… — она подняла на него глаза, — …ты скажешь мне? Если ему нужна будет помощь? Или если что-то пойдёт не так?       Сириус, встретившись с её взглядом, полным такой искренней, такой пронзительной заботы, почувствовал, как что-то дрогнуло у него внутри. Ему захотелось сказать ей правду. Всё. Вывалить на неё и эту проклятую тайну, и свои собственные, дурацкие, нелепые чувства, и ту боль, что копилась в нём все эти дни, когда он, стоя под дверью больничного крыла, не знал, жив ли его друг. Но вместо этого он лишь кивнул, коротко, резко, и, поднявшись с дивана, направился к выходу из гостиной. — Сириус! — окликнула его Вивиан, когда он уже был у самой двери. Он обернулся. — Принеси мне чего-нибудь, а? — попросила она, и её голос стал каким-то жалобным, по-детски капризным. — Может, у них там найдётся что-нибудь остренькое? Ты же знаешь, я люблю.       Сириус, услышав это, на мгновение замер, а затем, на его губах расцвела чуть наглая, но вместе с тем удивительно тёплая ухмылка, от которой у Вивиан, как она ни старалась, по спине пробежали мурашки. — Остренькое? Для моей девочки? — Его голос прозвучал с лёгкой, игривой ноткой. — Разве я могу отказать? Будет тебе остренькое, Звёздочка. Я, знаешь ли, всегда к твоим услугам. — Блэк! — возмущённо воскликнула Вивиан, и её щёки, которые только что были бледными, залились ярким, пунцовым румянцем. — Прекрати сейчас же! И не называй меня «твоей»! — А какой же ещё? — Сириус, ничуть не смутившись, пожал плечами. Его глаза, в которых заплясали те самые, задорные, огоньки, смотрели на неё с такой неприкрытой, откровенной насмешкой, что ей захотелось запустить в него чем-нибудь тяжёлым. Первой попавшейся под руку вещью, к несчастью, оказалась подушка, которая, описав дугу, шлёпнулась в закрывшуюся дверь. — Вот же… нахал! — выдохнула она, чувствуя, как её губы помимо воли расползаются в улыбке.       Персефона, разбуженная этим внезапным броском, недовольно мявкнула и, спрыгнув с колен хозяйки, с оскорблённым видом удалилась под диван, где, свернувшись в тени, принялась вылизывать свою помятую шерсть. А Вивиан, оставшись одна, откинулась на спинку дивана и уставилась в потолок, где играли багровые, умирающие отсветы. На душе у неё, несмотря на всю эту дурацкую перепалку, было удивительно легко. Где-то в глубине коридоров, она знала, Сириус крался сейчас на кухню, чтобы стащить для неё что-нибудь вкусное, острое, как она любила. И эта мысль грела её изнутри, прогоняя остатки усталости и той липкой, холодной тревоги, что сжимала сердце последние дни.       Сириус крался по ночным коридорам Хогвартса с той лёгкостью и бесшумностью, какая была свойственна лишь ему одному. Его чёрная куртка сливалась с тенями, отбрасываемыми факелами, а мягкие подошвы ботинок ступали по каменному полу беззвучно, как лапы крупной, хищной кошки, вышедшей на охоту. Он знал этот путь наизусть, назубок, исходив его вдоль и поперёк за годы бесчисленных ночных вылазок с Джеймсом, когда мантия-невидимка, скрывая их от бдительных очей преподавателей, не могла скрыть азарта, бившего через край. Спуск на первый этаж, затем в полуподвальное помещение, где пахло сыростью и старыми, прогнившими мешками из-под картошки, а затем, тяжёлая дубовая дверь, ведущая в кухню.       Внутри было тепло и уютно. Огромный, сложенный из почерневшего от времени кирпича очаг, в котором, несмотря на поздний час, всё ещё весело плясало пламя, заливая помещение причудливым, мерцающим светом. Вдоль стен громоздились горы медных кастрюль и сковородок, поблёскивавших в полумраке, как доспехи спящих рыцарей. Длинные, грубо сколоченные, но добела выскобленные столы ломились от снеди. Свежеиспечённый хлеб, горы ещё тёплых, рассыпчатых пирожков с капустой и яйцом, огромные, покрытые янтарной, хрустящей корочкой окорока, миски с маринованными овощами, соленьями и квашеньями. У Сириуса, при виде всего этого великолепия, привычно засосало под ложечкой, напоминая о том, что они с друзьями и правда пропустили ужин.       Он не заметил домовых эльфов. Спали они, должно быть, в своих маленьких, потайных комнатках, или же просто попрятались, услышав его шаги, — Сириус, надо признать, был не самым желанным гостем на кухне. Он любил брать без спроса, любил шуметь, любил, когда Джеймс, пробираясь сюда следом, случайно опрокидывал какую-нибудь кастрюлю, поднимая неимоверный грохот. Поэтому сейчас, когда он был один, царившая здесь абсолютная, почти оглушительная тишина казалась ему непривычной, даже какой-то неестественной.       Он быстро нашёл то, что искал. Для себя: пару огромных, сочных, запечённых в пряном соусе рёбрышек, от которых шел такой умопомрачительный аромат, что у него, кажется, слюна потекла. Для Джеймса: кусок горячего, ещё дымящегося мясного пирога, для Питера: целую гору сладких, присыпанных сахарной пудрой пончиков, которые тот обожал. А для неё… для Вивиан он долго искал то самое, «остренькое». Перерыл, наверное, все кладовки, прежде чем нашёл в самом дальнем, самом тёмном углу, за огромным, дубовым бочонком с квашеной капустой, небольшую, глиняную мисочку, накрытую льняной салфеткой. Внутри, в густом, пряном соусе, цвета увядшей, осенней листвы, покоились кусочки чего-то, напоминающего цыплёнка, но приправленного таким количеством перца, имбиря и ещё каких-то, неизвестных ему, жгучих специй, что даже его, Сириуса, привыкшего к острым блюдам, глаза защипало. — Вот, — довольно прошептал он, аккуратно, стараясь не пролить драгоценный соус, переложил несколько самых аппетитных кусочков в чистую, бумажную салфетку, прихваченную тут же. — Звёздочка будет довольна.       Он уже собрался уходить, как его взгляд упал на небольшой, аккуратно завёрнутый свёрток, лежавший на самом краю стола, отдельно от остальной снеди. Свёрток был перевязан тонкой, серебряной ленточкой. Сириус, повинуясь внезапному, почти неконтролируемому порыву, развернул его. Внутри, на маленькой, деревянной подставке, стоял самый настоящий, огромный, с его кулак, кусок имбирного пряника. Он был украшен замысловатой, сахарной глазурью, изображавшей сову. И подпись, выведенная той же, белоснежной глазурью: «Для Сириуса». Сердце его, только что спокойное, размеренное, пропустило удар. Он знал эту хитрую, маленькую, похожую на мышку, домовуху, которая всегда подкармливала его, когда он приходил на кухню ночью. Знал, что она пишет ему записки. Но никогда, ни разу она не оставляла для него подарка. Или, может быть, это был подарок не от неё? Или… Он сглотнул, сжал его в кулаке и сунул в карман куртки.       Он вернулся в гостиную Гриффиндора через пятнадцать минут, тяжело дыша, раскрасневшийся, с ворохом свёртков в руках. Вивиан, всё так же сидевшая на диване у камина, при виде его невольно улыбнулась. — Вот и ты — выпрямляясь она. — А я уж думала, тебя там эльфы сожрали. — Меня? — фыркнул Сириус, бросая ей прямо на колени её свёрток. — Да я для них, знаешь ли, желанный гость. Особенно для одной. — Он загадочно, многозначительно подмигнул ей, но, заметив, что она хочет спросить его что-то, поспешил сменить тему: — Держи. То, что ты просила. Остренькое. Прямо из корейских подвалов Хогвартса. Пальчики оближешь.       Он плюхнулся на диван рядом с ней, положив свёртки на колени, и, достав своё ребро, с урчанием вгрызся в него.       Вивиан, развернув свою салфетку, с наслаждением вдохнула пряный, дразнящий аромат. Она осторожно откусила маленький кусочек, и её глаза, от удивления, расширились.       Вивиан что-то прошептала, прожёвывая. По языку и нёбу, по всему горлу разливается приятное, обжигающее тепло. — Где ты это нашёл? — У эльфов свои секреты, — уклончиво ответил Сириус, не глядя на неё, и в его голосе промелькнула та самая, загадочная нотка, которая заставила Вивиан на мгновение замереть. — А почему ты один? — спросила она, прожёвывая очередной кусочек. — Я думала, ты с Джеймсом и Питером. — Джеймс, — Сириус, оторвавшись от своего ребра, промокнул губы тыльной стороной ладони, — уснул. А Питер, бедняга, так переволновался за сегодня, что, кажется, даже есть не смог. Сказал, что у него живот болит. Я, конечно взял для него его пончики. Не пропадать же добру, в самом деле. — Он усмехнулся, но в его глазах, когда он говорил о Питере, промелькнула тень беспокойства, которую он, впрочем, тут же спрятал. — Бедный Питер, — вздохнула Вивиан, откусывая ещё один кусочек. — Он в последнее время какой-то… нервный. — Он всегда был нервным, — отрезал Сириус. — Просто сейчас, после того, что случилось… — он запнулся, поймав на себе её выжидающий, вопросительный взгляд, и поспешно добавил: — …после того, что случилось с Римусом, он, как и все мы, переживает. Ничего, перебесится.       Они замолчали. В камине, издав последний, умирающий вздох, погас последний уголёк, и в гостиной стало темно. — Сириус, — почти шёпотом, нарушила молчание Вивиан, когда он, доев своё ребро, вытер руки и теперь задумчиво смотрел на погасший камин. — Спасибо за вкуснятину.       Он повернул к ней голову и, вглядевшись в её лицо, освещённое призрачным, лунным светом, чуть заметно улыбнулся. — Всегда к твоим услугам, Звёздочка, — повторил он свою, только что сказанную, шутку, но на этот раз в его голосе не было ни насмешки, ни игривости. А была лишь тихая, почти неслышная грусть, от которой у Вивиан защемило сердце.       Она хотела сказать ему что-то ещё, но не смогла. Или не решилась. Или просто не нашла нужных слов. Вместо этого она, медленно, спокойно, протянула руку и, коснувшись его пальцев, всё ещё лежавших на подлокотнике дивана, легонько, едва ощутимо сжала их. Его пальцы чуть помедлив, сжались в ответ.       Это прикосновение обожгло, выжигая весь тот самоконтроль, который он с таким трудом накручивал на себя последние полчаса. Вгруди, что-то сжалось, что бывает, когда долго бежишь, а потом резко останавливаешься, и не хватает воздуха.       Он не отдёрнул руку.       Вместо этого он медленно повернул ладонь, подставляя её под её пальцы. Её пальцы, скользнули по его запястью, чуть выше. Он знал, что она чувствует этот пульс: сбивчивый, захлёбывающийся. И это делало его одновременно беззащитным и… почти счастливым.       Он смотрел на неё. Она сидела, поджав под себя ноги. Свет убывающей луны, пробиваясь сквозь окна, высветил её скулу, изгиб шеи. Она не смотрела на него. Её взгляд был устремлён на их сплетённые пальцы, и на лице её застыло то самое, странное выражение, которое он не умел расшифровать.       Он хотел поцеловать её.       Это желание перекрывало дыхание. Просто наклониться вперёд, робко, неуверенно. Он представил, какая она на вкус: наверное, как тот самый пряный, жгучий соус, который она только что ела, и ещё чем-то сладким. Горячая кровь прилила к лицу. Он надеялся, что в тусклом освещении не видно, как горят его уши. «Только не шевелись, — приказал он себе. — Не смей.».       Что он мог ей дать? Он не умел говорить красивых слов Единственное, что он умел. Быть рядом. «Ну же, — отчаянно подумал он, глядя на её опущенные ресницы, — ну взгляни на меня.       Но она не смотрела. Её внимание было поглощено тем, как её большой палец круговыми движениями, гладит тыльную сторону его ладони. Медленно. Успокаивающе. «А что, если я сейчас всё испорчу? — эта мысль заставлила желудок сжаться. — Если она отдёрнет руку?       Он сглотнул. Кадык дёрнулся. В горле пересохло.       Он был уверен, что не издал ни звука. Но Вивиан, словно почувствовав эту внутреннюю, глухую борьбу, подняла голову.       Их взгляды встретились.       В её ореховых глазах, не было ни удивления, ни испуга. Он готов был поклясться, что увидел разрешение. Её губы чуть приоткрылись.       Сейчас или никогда.       Он, замирая на каждом миллиметре, наклонился вперёд. Его рука, поднялась и замерла в воздухе в дюйме от её щеки. У него мелькнула мысль о Мэри или Марлин, которые могли бы спуститься в любую секунду. Или о Джеймсе, который, возможно, уже не спал, а просто лежал в своей кровати.       Он смотрел только на неё.       Она не слышала его мыслей. Даже не подозревала, о чём он думает.       Его пальцы, коснулись её щеки. Едва-едва. Тыльная сторона ладони, скользнула по её скуле. Кожа у неё была прохладной и невероятно мягкой.       Она не отшатнулась. Её ресницы дрогнули, опустились, отсекая его от её глаз. «Я люблю тебя, — хотел он прошептать. — Люблю, дура такая.».       Но язык, присохший к нёбу, не слушался.       Он так и не поцеловал её.       Он отстранился.       Медленно, нехотя. Его рука скользнула с её щеки, упала на подлокотник, бессильно сжалась в кулак. Он откинулся на спинку дивана, проводя свободной рукой по своим волосам. Вдохнул. Выдохнул. Грудную клетку жгло, словно он надышался морозным воздухом после долгого бега.       Вивиан открыла глаза. В них, в этом полумраке, он увидел лишь отражение собственной растерянной физиономии. Она несколько секунд смотрела на него. Потом поднялась. Персефона, почувствовав движение, выскользнула из-под дивана и, грациозно потянувшись, запрыгнула к ней на руки. Вивиан прижала кошку к груди. — Спокойной ночи, Сириус, — сказала она, не глядя на него. И направилась, в спальню девочек.       Дверь в спальню девочек закрылась. Сириус не пошевелился. Пальцы всё ещё горели, и он, сам того не замечая, с силой вдавил подушечки в шершавую ткань брюк. «Что это, блять, было?»       Он прокрутил в голове последние минуты раз за разом, провёл ладонью по лицу, с силой потирая воспалённые веки. «Тряпка. Ты мог её поцеловать.»       Голос в голове, принадлежал тому Сириусу, который всегда знал, что делать: подшутить, обольстить.Он резко поднялся. Ноги затекли, и в коленях противно отдалась резкая смена позы. Он сделал несколько шагов к камину, упёрся рукой в каминную полку. Он стиснул челюсти с такой силой, что заныли зубы. «Остановись, Блэк. Ты превращаешься в какого-то маньяка.»       Он попытался переключиться на что-то другое. «Джеймс меня убьёт, если узнает.»       Эта мысль, пришедшая неожиданно, отрезвила, как пощёчина. И что сделал Сириус? Он, пользуясь доверием, позволил себе смотреть на его сестру так, как мужчина смотрит на женщину.       Он отлепился от каминной полки и, не включая света, прошёлся по гостиной. Мерить его шагами, стало его единственным занятием. Шаг влево. Тень от кресла. Шаг вправо. Длинная, вытянутая полоса лунного света на полу.       Сириус знал, что ему нужно идти спать. Но он не мог заставить себя подняться в спальню. В гостиную, сладко зевая и потирая кулаками заспанные глаза, спустился Питер. Он, не будучи дураком, предпочёл не задавать вопросов. Он лишь молча прошлёпал босыми ногами к выходу, бросив на друга короткий, полный тревоги взгляд, и скрылся за дверью, ведущей в коридоры замка.