Синдром отмены

Майкл никогда не любил таблетки. Горькие, противные, постоянные. Если он отказывался принимать лекарства — ему делали уколы. Уколы Майкл любил еще меньше. От них голова становилась большой и пустой, тело ватным, а ноги и руки будто отдалялись на много метров. Из двух зол приходилось выбирать меньшее. В тумане нет ни таблеток, ни уколов. Так плохо. Голова теперь размером со спичечную головку — докрасна раскаленная болью точка. Вместо ваты в теле натянутые до предела мускулы, грозящие разорваться от любого движения. Болит, все болит, ломит, рвет на части, мутная пелена застилает глаза. Шепот под черепом убивает. В детстве шкаф был убежищем от всего, и Майкл не думает ни о чем, когда вваливается за хрупкие раздвижные дверцы. Ползет на коленях в угол, падает на пол и пытается вспомнить, как нужно дышать. Вдох-выдох — отдается тягучей болью где-то за грудиной, будто штырь, будто что-то мешает, душит, и от боли кружится голова. Свернуться клубком тяжело — он неуклюже поджимает колени. Дверца позади него натужно скрипит от давления. Выдерживает. Хорошо. В шкафу тесно, в шкафу темно, в шкафу должно быть безопасно. Но потом приходят они. Вторгаясь бесцеремонно, черные, будто бездна, тени тянут к нему свои скрюченные руки, хватают кривыми пальцами за плечи и бока, тащат за собой. Он бьет ножом. Медленно, вяло. Пытается еще раз, бессчетное количество раз, и невредимые силуэты лишь немо смеются над ним. Неправильно, тенью должен быть он. Не он должен спасаться бегством, испуганным ребенком прячась в шкафу собственного полного призраков дома. Нож со звоном падает рядом с ним. Тени шепчут, смеются, кричат — беззвучно, так громко, что он в отчаянии обхватывает гудящую голову, почти зарываясь пальцами в пульсирующую агонией жижу собственного разума. Его тошнит. Его знобит. Ему плохо. Тени лениво гладят его по плечам и лезут под кожу, прижимаясь к костям. Майкл не любит таблетки. Еще меньше любит уколы. Он опасно близок к тому, чтобы согласиться на что угодно ради них.