Глава 17. Последний шанс.

      Утро удивительным образом совпадало с её настроением — хмурое, серое, будто сдулось под собственным весом. Тучи лениво плыли по небу, не решаясь разразиться дождём, и эта неопределённость бесила Т/и больше всего. Мир за окном выглядел точно так же, как внутри неё — скомканным, вялым, ненастроенным.       Сегодня пятница. Значит, встреча с Сынмином. Она бы соврала — да, соврала бы, не моргнув глазом, — если бы сказала, что не ждала этой пятницы сильнее, чем конца своей книги.       Вероятно, причина её пресного, раздражённого настроения крылась как раз в этой встрече. Потому что он — Сынмин, тот самый, кто перевернул её внимание вверх тормашками — даже не подал признака жизни за все эти дни. Ни намёка, ни сообщения, ни, прости господи, реакции на сторис. Ничего.       Т/и всё понимала. Работа, завалы, куча студентов, дела. Но написать-то можно было, чёрт побери. Хоть два слова. Хоть смайлик. И злила её даже не молчанка — злило, что она ждала. Как последняя. Как проклятая. Смотрела в телефон, вилась внутри от "а вдруг", строила предположения, оправдывала молчание, хотя ему этого даже не требовалось.       И от этого становилось ещё хуже.       Т/и понимала, что злиться на него — бессмысленно. Он ей ничего не обещал. Ни слов, ни ожиданий, ни намёков. Но даже это осознание не мешало ей внутри бесноваться. Наверное, больше всего она злилась не на него, а на себя — за то, что ждала. За то, что позволила себе ждать.       Т/и молча накинула чёрное пальто. Сдержанно, элегантно — как и весь её образ сегодня: чёрные палаццо, бежевый свитер с мягкой горловиной, аккуратные челси на устойчивом каблуке. Всё продумано до мелочей, всё собрано в привычной ей гармонии. Только вот внутри этой гармонии — ураган.       Завязав шарф на шее почти с такой яростью, будто собиралась задушить им свою раздражённость, она резко выдохнула и вышла из квартиры. А там — и из подъезда.       Прохладный воздух ударил в лицо, подстегнул шаг. И пусть было хмуро, но на улице всё же легче дышалось. Возможно, оттого, что мысли не так громко звучали.       Она открывает калитку, щелчок засовчика звучит в тишине резче обычного. Её пальцы на мгновение задерживаются на холодном металле, будто что-то внутри не даёт сделать следующий шаг. Утро дышит влагой — в воздухе сырость, тонкий налёт тумана и лёгкий аромат опавших листьев.       Т/и поднимает взгляд — и сердце замирает. Перед ней, через несколько шагов, стоит он. Не кто-то, не просто человек, а именно он. Сынмин.       В руках он держит огромный букет белоснежных пионов. Цветы выглядели почти нереальными — как из старой открытки или кино: свежие, плотные, аккуратно упакованные в белую бумагу. Этот букет легко мог бы заслонить половину её фигуры. Он был настолько красивым, что на секунду казался даже извинением.       Сынмин облокотился на дверь своей машины. Его поза была уверенной, но расслабленной. Он не делал ни одного движения, просто стоял и смотрел. И этого было достаточно, чтобы всё внутри у Т/и смешалось в тёплый хаос. В груди стало тесно.       Всё раздражение, всё накопленное за эти пару дней — как будто кто-то стёр с неё ластиком. А может, и не было этой злости вовсе. Может, это всё она себе придумала, чтобы не чувствовать, как сильно скучала.       Но лицо её оставалось прежним. Холодным. Сдержанным. Она выпрямилась, приподняла подбородок и постаралась не выдать ни одной эмоции, кроме равнодушия.       Однако когда их взгляды встретились — устоять было трудно. Сынмин смотрел на неё так, будто она — не просто человек. Будто она — смысл, солнце, звезда его маленькой вселенной. Глаза его были тёмными, тяжёлыми, но в них было что-то ласковое. Что-то очень нежное, от чего щемило внутри.       — Доброе утро, француженка, — сказал он, и уголки его губ дрогнули в улыбке. Такой знакомой. Такой для неё.       Она невольно посмотрела на его губы. Всего на секунду. А потом сразу же отвела взгляд, выдохнула сквозь нос и, холодно кивнув, ответила:       — Доброе, — и тут же отвернулась, шагнув мимо него, будто он был просто тенью на тротуаре.       Сзади послышалось лёгкое, почти насмешливое хмыканье. Он знал, что она играет. Знал, и всё равно это его забавляло.       Но не успела она сделать и трёх шагов, как всё вдруг перевернулось — буквально.       Сынмин подошёл к ней в два шага и, не дав опомниться, поднял её и закинул на плечо.       — Вы что, с ума сошли?! — закричала она, забарахтавшись в воздухе, словно кошка.       — Абсолютно, — ответил он спокойно. — Раз вы не хотите со мной ехать добровольно — будет принудительный романтический захват.       Она пыталась бить его кулаками по спине, вырваться, но его руки держали её крепко. А ещё — мягко. Слишком мягко для настоящего захвата. Слишком бережно. И, чёрт, ей это даже нравилось.       Сынмин, держа одной рукой её за талию, а второй — массивный букет, каким-то нереальным образом умудряется открыть пассажирскую дверь. Всё это выглядело так, будто он репетировал заранее, как в кино.       Дверь со щелчком откидывается, и он, легко подхватив Т/и, опускает её на сиденье. Всё происходит за какие-то считаные секунды — ловко, уверенно, нагло. В её голове не успевает даже зародиться протест.       Цветы мягко приземляются ей на колени, и она машинально обхватывает их, словно эти пионы — единственное, за что можно уцепиться в этом странном дне. А он... уже обходит машину, не торопясь, как будто вовсе не только что похитил человека на глазах у пустынного двора.       Т/и глубоко вздыхает. Мир будто вернулся в норму — не потому, что стало легче, а потому что он рядом. Это пугает. Это злит. Но внутри, в самом центре груди, что-то тепло покалывает. Она старается этого не чувствовать. Или хотя бы сделать вид.       Девушка смотрит в его сторону, хмурясь. Собирается открыть рот и вылить всё: обиду, раздражение, упрёки. Но Сынмин не даёт ей и шанса.       — Что предпочитаете выпить? — спрашивает он, как бы «обнимая» руль руками и ложа голову ту даже. Его голос спокоен, но в глазах — всё тот же лукавый огонёк. — Кофе… или, может, быть, игристого? — последние слова он произносит с особой интонацией, и она сразу вспоминает вечер на террасе: то, как легко она заснула.       Т/и прикусывает щёку изнутри, не давая себе даже на миг улыбнуться.       — Ничего из перечисленного. Я занята, — отрезает она, глядя строго вперёд.       Он чуть наклоняет голову.       — Университет? — уточняет, всё так же не теряя ухмылки.       — Именно. И, если вы не заметили, вы крадёте мои драгоценные минуты, за которые я могла бы уже слушать лекцию, а не сидеть здесь, словно в плохом любовном романе.       Сынмин на секунду молчит, а потом спокойно заводит двигатель.       — Ну что ж, — тянет он, — в таком случае это будет роман с оттенком похищения.       — Мистер Ким, — начинает она, голос её ровный, но глаза выдавали беспокойство. Сынмин не отвёл взгляда, наоборот — внимательность его стала почти ощутимой. — Это преступление. Вы знаете?       Он слегка наклоняет голову, и уголки его губ чуть приподнимаются в едва заметной ухмылке. Взгляд его становится мягко-насмешливым.       — Разумеется, знаю, — говорит он медленно, будто проговаривает каждое слово со вкусом. — Но, как вы уже успели убедиться, я ведь не святой. Всё-таки я бандюган, мадемуазель. Нарушать закон — моё изящное хобби, почти как искусство.       Т/и мгновенно переводит на него взгляд. Где-то внутри неё вспыхивает раздражение — от того, как красиво он умеет оправдывать свои поступки, и от того, как легко её сбивает с толку. Но, как обычно, лицо её остаётся спокойным. Почти.       Т/и приподнимает бровь, чуть наклоняя голову вбок. На её губах появляется лёгкая, почти лениво-усталая улыбка.       — Очаровательно, — произносит она с наигранным восхищением. — То есть, помимо преподавания, вы ещё и хобби себе нашли — нарушать законодательство. Бандюган с профессорской степенью... Завораживающее комбо.       Сынмин без слов смотрит на неё пару секунд, будто обдумывает, насколько далеко можно зайти с этой игрой. Затем усмехается уголком губ, возвращается на водительское сиденье и, не спеша, заводит машину.       Мотор мягко урчит, а в салоне воцаряется короткая тишина. Она почти слышит, как он наслаждается моментом — словно вся сцена спланирована им до мелочей.       Но спустя несколько минут езды, Т/и начинает догадываться — дорога явно не ведёт к университету. Знакомые улицы остаются позади, а навигатор на экране молчит, будто и он в сговоре с водителем. Она замечает это, но не говорит ни слова. Ни одного упрёка, ни одного взгляда. Только медленно скрещивает руки на груди и делает вид, что наблюдает за пейзажем.       Машина мягко замедляется и вскоре останавливается прямо у парадного входа в один из самых роскошных ресторанов Парижа. Высокие арочные окна, чёрное стекло, позолоченные ручки на дверях. Здание будто вышло из журнала о люксе, и выглядит до смешного неподходяще для раннего утра пятницы.       Т/и не может сдержать удивления — её губы невольно приоткрываются, и взгляд цепляется за огромную вывеску.       — Только не говорите, что нам сюда, — бросает она в сторону Сынмина, не поворачивая головы.       — Конечно, именно сюда, — звучит его спокойный, даже слегка весёлый голос.       И прежде чем она успевает что-либо ответить, он выходит из машины, закрывает за собой дверь и не спеша обходит транспорт, направляясь к пассажирской стороне.       Он открывает дверь с уже привычной для неё грацией — в этом было что-то неизменно его, как будто из другой эпохи. Он всегда делал это так — с лёгкой, но уверенной театральностью, словно не просто открывал дверь, а приглашал в иной мир.       Т/и без колебаний вкладывает ладонь в его — тёплую, сильную, знакомую до мельчайших прикосновений. Этот жест давно перестал её смущать, стал чем-то… опасно комфортным. Как ритуал, от которого невозможно отказаться.       Сынмин помогает ей выйти, не отпуская руку, как будто это часть установленного договора между ними. И когда она поднимает на него взгляд, он уже смотрит на неё — с тем выражением, которое легко спутаешь с чем-то большим, чем просто интерес.       — Не бойтесь, я не продам вас на аукционе, — говорит он с лёгкой насмешкой, открывая перед ней двери ресторана.       — Надеюсь, — отвечает она в тон, но в её голосе проскальзывает то самое, что делает его улыбку чуть шире.       И они входят.       Едва её нога ступила за порог, как воздух вокруг словно изменился. Пространство пропитано дорогим, сдержанным ароматом — лёгкие древесные ноты в смеси с чем-то едва уловимым, будто аромат шёлка и старинного вина.       Зал ресторана был изыскан до мелочей: высокие своды потолков, на которых переливались кристаллы массивной люстры, отбрасывая мягкий, золотистый свет. Стены — цвета слоновой кости, украшенные тонкой лепниной и картинами в потемневших от времени рамах. На столах — белоснежные скатерти, идеально выглаженные, и изящные букеты из белых роз и пионов, словно в продолжение того, что лежало у неё на коленях и сейчас в её спальне — ещё цветущие розы.       Сквозь приглушённый говор гостей слышна мягкая музыка — фортепиано играет что-то старинное, почти интимное. Официанты, будто актёры из другой жизни, двигаются беззвучно, грациозно, как по отрепетированной партитуре.       Т/и на секунду замирает, не в силах скрыть удивления. Здесь всё казалось слишком красивым, слишком дорогим, слишком... нереальным. И когда она снова переводит взгляд на Сынмина, он уже смотрит на неё, словно это он только что привёл её в собственный мир, где она — главная героиня.       Метрдотель с лёгким кивком узнаёт Сынмина и, не задавая лишних вопросов, жестом приглашает их следовать за собой. Они идут по залу — Т/и ощущает, как её ботинки глухо отстукивают по дорогому деревянному полу, а позади звенит посуда, звучат негромкие разговоры на французском, чьи слова, кажется, плавают в воздухе, не задевая её совсем.       Сынмин идёт чуть позади неё, но взгляд его не отпускает её ни на секунду. Он словно изучает каждый жест, каждое движение, как будто впервые видит её в этом новом освещении — чужой, красивой, недоступной. Его глаза мягкие, внимательные, но в них прячется нечто большее: то ли восхищение, то ли гордость, а может, и нечто глубже. И хотя Т/и не смотрит в его сторону, она чувствует это кожей, чувствует, как от этого взгляда горит затылок.       — Ваш столик, господа, — звучит с вежливым поклоном, и перед ними раскрывается маленький уголок у окна: скатерть цвета шампанского, два тонких бокала, в центре — свеча в стеклянном куполе. Из окна открывается вид на рассветный Париж, и даже серость неба кажется здесь каким-то особым оттенком, как в фильме, снятом на пленку.       К ним подходит персонал: двое сотрудников — мужчина и женщина в одинаковых чёрных костюмах — с вежливыми улыбками принимают у них пальто. Движения их отточены до автоматизма, словно это давно отрепетированное представление.       Т/и немного поёжилась от прохлады, оставшейся после пальто, и только шагнула вперёд, как Сынмин молча отодвигает для неё стул за столиком. Без суеты, без лишних жестов — будто так и должно быть.       Она уже привыкла к его манерам. Этот молчаливый жест не удивляет, не вызывает удивлённого взгляда или благодарности. Она садится, даже не смотря на него, но его взгляд ощущает почти физически — он будто вонзается в кожу, обволакивает, скользит по её шее, ключицам, замедляется у губ.       Он обходит стол и садится напротив, неспешно. На секунду между ними повисает тишина, наполненная чем-то вязким. Сынмин не сводит с неё глаз, будто проверяет: действительно ли она здесь, а не только ему кажется. — Надеюсь, вы не сильно злитесь, — спокойно говорит он, откидываясь в кресле и сцепляя пальцы.       Она не отвечает сразу. Смотрит в окно — за стеклом мутно дрожит Париж, его улицы пропитаны влажным холодом и лёгкой тишиной. Люди проходят мимо, зябко кутаясь в шарфы, а Т/и сидит в роскошном ресторане напротив мужчины, от которого так и не получила ни единой весточки за всю неделю. И теперь — вот он, перед ней, с этим взглядом, в котором мешаются тепло, ирония и непонятная усталость.       — Я не злюсь, — отвечает она наконец. Голос её тихий, но в нём слышен холод, обидчивый и почти недетский. — Просто странно видеть вас, мистер Ким, после столь долгого молчания. Весьма неожиданно, должна признать.       Сынмин чуть наклоняет голову, будто разглядывает её глубже, чем позволяют глаза. Его пальцы медленно скользят по бокалу с водой — как будто этот жест помогает ему не сказать что-то раньше времени. А потом, с той самой ухмылкой, в которой слишком много уверенности и слишком мало раскаяния, произносит:       — Признаюсь, я хотел дать вам время соскучиться.       Т/и переводит на него взгляд. Сдержанный, без вспышек — но глаза её выдают всё. Там — сдерживаемое раздражение, растерянность и что-то ещё. Что-то, что она не хочет, чтобы он увидел.       — О, поверьте, мне хватило бы и суток, — отвечает она с тонкой усмешкой, отводя взгляд в сторону.       Он не отводит глаз. Его взгляд продолжает её прожигать, но уже мягче — в нём появляется что-то почти бережное.       — Тогда я точно всё сделал правильно, — спокойно говорит он, откинувшись на спинку стула.       Молчание. Лёгкий звон посуды откуда-то из глубины зала, лёгкий аромат свежих круассанов и кофе с корицей. Вокруг за столами — красиво одетые пары и компании, но для неё всё стирается: остаётся только он и это непрошеное чувство — будто она ждала. Слишком сильно, слишком по-настоящему.       Она оборачивается к нему снова.       — Вы всегда так? — спрашивает она вдруг. — Появляетесь, когда захотите, исчезаете без предупреждения, а потом ведёте себя, будто ничего не случилось?       Сынмин чуть наклоняется вперёд, локтями упираясь в стол, и его голос становится тише, чёрт, сексуальным.       — Только с теми, кто мне действительно интересен.       Она усмехается, но не от удовольствия — это усмешка больше похожа на щелчок хлыста. Её глаза загораются тем самым огнём, в котором смешались и гордость, и уязвимость, и упрямое желание не проиграть.       — Интересен? — повторяет она, чуть наклоняясь вперёд, опираясь локтями о стол, копируя его позу. — Забавно. Обычно интерес проявляют не тишиной. Или, по крайней мере, интересуются — жив человек или нет.       Сынмин чуть прищуривается, его пальцы сжимаются вокруг бокала, но он молчит. Слушает.       — Но, видимо, у вас это как-то иначе работает, мистер Ким. Цветы, завтрак, роскошный ресторан, как по учебнику. — Она говорит спокойно, размеренно, но каждое слово — точно выпущенная стрела. — Только вот мне больше по вкусу люди, а не спектакли.       Сынмин криво улыбается. Он будто бы и не ожидал иного. Может быть, даже хотел именно такого ответа.       — Значит, вам не понравился букет? — спрашивает он с преувеличенной серьёзностью, склонив голову набок.       — Букет потрясающий, — кивает Т/и. — Я поставлю его в вазу и буду любоваться, вспоминая, как умеют красиво извиняться те, кто даже «привет» не потрудился написать.       Она откидывается на спинку стула, скрестив руки на груди. Глядит на него в упор. И на мгновение становится ясно — она не сломалась, не растаяла. Она здесь, и её тонкие острые слова ранят, как лезвие.       — Если вы хотите и дальше играть в свои взрослые игры — пожалуйста. Но предупреждаю: я тоже умею играть по правилам. И, знаете, мои куда честнее.       Сынмин слушает её с лёгкой полуулыбкой, явно забавляясь, будто бы у него на коленях не разгорелся словесный пожар, а в голове — не ярость, а джаз.       — Хм, звучит серьёзно, — наконец протягивает он, облокачиваясь на край стола и чуть подаваясь к ней вперёд. Его голос всё такой же низкий, тёплый и... раздражающе спокойный. — Я, признаться, надеялся, что вы не только красивы, но и с характером. Но вижу — вы даже переиграли мои ожидания.       Он смотрит на неё слишком прямо. Не нагло, не вызывающе — скорее, так, будто видит что-то большее, чем просто девушку напротив. Что-то, чего даже она в себе ещё не разглядела.       — Ты ведь ждала, — говорит он почти шёпотом, чуть склонив голову. — Признайся. Не букет, не ресторан. Меня.       Он чуть улыбается — не самодовольно, а почти мягко, но именно в этой улыбке кроется всё его преимущество.       — А я решил потянуть время. Чтобы соскучилась сильнее. Чтобы пришла не холодной, а огненной. Вот, кажется, сработало.       Т/и чувствует, как внутри что-то дернулось — нерв, сердце, упрямство. Он переигрывал её. Мягко, вежливо, легко — как фортепианные ноты. Но переигрывал.       Он откидывается обратно, берёт салфетку, и с невозмутимым видом начинает разворачивать столовые приборы:       — Ну что ж, а теперь, когда ты высказалась — может, позавтракаем?       Официант появляется почти бесшумно, будто прочитал воздух, полный невысказанных слов. На его подносе — две тарелки с тонкими омлетами, украшенными микрозеленью и слайсами авокадо, золотистые круассаны, ещё горячие, с едва заметным налётом сахара, и пара бокалов свежевыжатого апельсинового сока. Рядом — фарфоровый чайник и две маленькие чашки кофе, от которых струился тонкий, обволакивающий аромат.       Сынмин легко кивает официанту, не забыв поблагодарить. Т/и тем временем исподлобья смотрит на тарелки — не потому, что голодна, а потому, что внутренне борется с собой: принять эту заботу, этот завтрак, этот момент — или нет.       — Ешь, — говорит он просто, будто между ними не было напряжения ни секунды. — Ты же та самая, кто на пустой желудок может уничтожить полмира.       Он подаёт ей чашку кофе, аккуратно — так, словно это не просто напиток, а акт примирения.       — А я, признаться, хочу, чтобы моё утро прожило дольше, чем пару минут, — он улыбается, отламывая край круассана. — Так что будь добра, не разрушай эту идиллию с первого глотка.       Т/и берёт чашку молча, не отводя взгляда, и чуть касается губами ободка. Кофе горчит, как настроение за последние дни, но почему-то обжигает приятно.       — Вы всегда так: появляетесь, будто король мира, с цветами и завтраками, а потом… исчезаете, как привидение, — говорит она, не глядя.       — И всё равно хочешь, чтобы я появлялся снова. — Он не спрашивает. Он утверждает. И снова смотрит прямо, слишком точно, слишком близко к сердцу.       Т/и на долю секунды растерялась. Словно бы чья-то прямая рука распахнула окно внутрь неё — и влетел свежий, прохладный воздух правды. Она смотрела на чашку в своих руках, избегая его взгляда, и сама себе не признавалась, когда именно перестала по-настоящему обижаться. Вероятно, ещё во вторник. Или в среду. Всё это — цветы, завтрак, даже её собственная холодность — было не больше чем спектакль. Хорошо сыгранный, да. Но спектакль.       Конечно, вслух она этого не скажет. Ни за что. Не ему.       — А вы всё ещё уверены, что можете манипулировать людьми с помощью завтраков и букетов? — спрашивает она с лёгкой усмешкой, быстро сменив тему. Слишком быстро.       Сынмин чуть приподнимает бровь, в уголке губ играет усмешка. Он замечает её манёвр, и именно поэтому ничего не говорит — только смотрит, не моргая. Этот взгляд вновь заставляет её внутренне сжаться, будто он видит насквозь, будто знает, как зовут её маски и когда именно она их надевает.       — Манипулировать? Нет, — отвечает он с ленивой серьёзностью. — Но если ты сейчас ешь передо мной с видом обиженной богини, значит — я всё делаю правильно.       Он делает глоток сока и даже не улыбается. Просто уверен в себе до кончиков пальцев. И ей это... чертовски не нравится. Или нравится — она ещё не решила.       Т/и заметила, что её мысли как-то сбились, а слова начали выскакивать сами собой. Она не понимала, когда и как это произошло, но с каждым взглядом, с каждым словом Сынмина, она всё глубже погружалась в тот самый туман, из которого ей становилось всё сложнее выбраться. Это было странно, ведь она всегда умела держать себя в руках, особенно в таких ситуациях. Но он, похоже, заставлял её терять ясность.       Неожиданно для себя она заметила, что он уже на ты. Это как будто было каким-то поворотом в их отношениях. Несколько недель назад она бы даже не подумала, что это возможно. А сейчас — просто так, без каких-либо особых знаков. И в этом было что-то обманчиво уютное, но в то же время настораживающее. Каждое слово стало звучать по-другому, чуть более личным и, в какой-то мере, более опасным. Но она, ему на зло, будет с ним и дальше на «Вы».        Сынмин слегка улыбнулся, его взгляд стал немного хитрым, и он вновь перевёл разговор на тему их недавнего спора, зная, что это будет интересным испытанием для неё.       — Вы уже читали вчерашнюю главу? — спросил он, и снова формально, не уточняя, о чём именно речь, но Т/и, конечно, прекрасно поняла, что он имеет в виду. Её собственная книга, которую она держит в секрете, теперь была неотвратимой темой.       Т/и едва сдержала усмешку, когда осознала, что он снова перешёл на "вы". Это было немного забавно, но она не подала виду. Она прекрасно понимала, что Сынмин сам не осознаёт, как невольно поддерживает дистанцию, даже в самых интимных моментах их общения. Или же наоборот?       — Конечно, — ответила она с лёгким оттенком сарказма в голосе, стараясь скрыть свои настоящие мысли. — Но по концовке последней главы, можно предположить, что автор на моей стороне.       Сынмин немного наклонил голову в сторону, его взгляд стал ещё более задумчивым. Он явно не собирался сдаваться.       — Ещё рано делать выводы, — сказал он с невозмутимым тоном, — слишком много тайн не раскрыто.       Т/и почувствовала, как её сердце ёкнуло. Этот разговор принял неожиданный оборот. Он не только задал вопрос, но и намекал, что всё ещё скрыто, что она, возможно, ещё не всё рассказала.       — Ну, — продолжила он, сохраняя уверенность, — думаю, что этой книге подошёл бы трагический конец. Всё как положено, — он многозначительно посмотрел на неё, явно не желая уступать, — с налётом фатальности и грусти.       Т/и приподняла одну бровь, а её взгляд стал немного более острым.       — А я, могу сказать, что счастливый конец был бы гораздо более подходящим. — она чуть улыбнулась, её голос стал мягче, но решительнее, — Для персонажей, для всей истории. Да и в конце концов, что же это за книга без надежды?       Сынмин с интересом следил за её реакцией, но Т/и знала, что это был только первый раунд в их маленькой борьбе. Он не сдавался, и это делало всё ещё более увлекательным. На этот раз она не была готова раскрывать карты.       Они ещё немного поговорили о книге — легко, с оттенком спора, словно играли в шахматы, пряча настоящие мысли за фразами. И Т/и про себя подумала, что как бы Сынмин ни доказывал свою позицию, как бы ни анализировал сюжет, всё это — бесполезно. Потому что автор — на её стороне. Потому что автор — она и есть. И она никогда не выберет мрак, если может выбрать свет. Даже если этот свет будет тусклым, надломленным, но живым.       Об этом не знал никто. Её тексты выходили под псевдонимом, в сети она была тенью. Писательская страница — аккуратная, выверенная, холодноватая — не раскрывала личности. Личная — напротив, была живой, в ней всё было настоящее: уставшие глаза, спонтанные мысли, фотографии чашек кофе и городских закатов. И, как бы парадоксально это ни звучало, она чувствовала себя более обнажённой там, чем в книгах. На эту страницу, к слову, Сынмин частенько заходил. Листал. Смотрел. Но Т/и об этом пока не знала. Она только иногда ловила себя на этой мысли. И почему-то эта мысль не пугала.       Они сидели за столиком у окна, за тонким стеклом Париж медленно просыпался. Официанты ловко скользили между столами, позвякивали фарфоровые чашки, а в воздухе витал аромат жареного миндаля и крепкого кофе.       Разговор чуть затих. Тогда, словно спонтанно, Т/и сощурилась и спросила:       — Вы, во вторник, что-то пили?       Сынмин повернулся к ней с лёгкой усмешкой и приподнятой бровью. Вопрос прозвучал настолько внезапно, что, казалось, он упал с неба.       — Нет, не пил, — отвечает он после короткой паузы, словно всё же прокручивая в голове ту самую дату. — Только в воскресенье, вместе с вами. Почему спрашиваете?       Голос у него был ровный, но в глазах что-то мелькнуло. Он уже догадывался, куда она клонит, но виду не подал — слишком хорош в этом.       — А кто же на трезвую голову будет запираться в кабинете? — с иронией заметила она, делая вид, будто это просто шутка.       На её лице — спокойствие, но в голосе прозвучала насмешка, завуалированная за лёгкостью. Она всё помнила.       Как бы ни тянулась она к свету — Сынмин всегда утаскивал в тень. В её мире свет был выбором, упрямым, почти детским стремлением сохранить внутри тепло. Но с этим мужчиной… Всё было иначе.       Её тянуло к нему, и в то же время она чувствовала, как что-то в нём оттаскивает её назад — туда, где всё зыбко, темно, где двери закрываются, и ты больше не знаешь, на чьей ты стороне.       В воспоминании — та сцена,       которую она бережно спрятала подальше, но которая снова вспыхнула где-то в глубине.       Как заперлась дверь, и она встала к ней спиной, будто это могло защитить. Как напряглась, перехватив дыхание, пытаясь не дрожать. Но дыхание, обжигающее ухо и шею. Прикосновение, мягкое, почти нежное, и губы, оставляющие за собой след. Не поцелуй, не страсть — что-то более опасное. Чужой язык, огненный, настойчивый, как вызов. Помада размазывается по коже, как пятно признания. А она — всё ещё у двери, прижатая, словно пленница собственных эмоций. Не поддалась. Но и не оттолкнула.       Это был момент, когда свет потерялся. Но она всё ещё верила, что сможет его вернуть. Что он — не враг, а испытание.       Сынмин ухмыльнулся, глаза его потемнели. Прошла всего-то доля секунды, но в этих глазах вспыхнула жадная искра, как будто он ощутил власть. Ту самую, которая не требует слов. Он знал, куда целиться, и попадал точно.       Т/и сжала кулаки под столом на своих коленях, ногти впились в кожу сквозь тонкую ткань брюк. Она не была готова к такой откровенности. Не здесь. Не с ним. Но и не отстранялась.       — Сегодня помада у вас ещё более красивая, — начал он, голос его был ленивым, как у хищника, что не спешит бросаться, потому что уверен в исходе. — Мне стоит рассчитывать это как зелёный флаг?       Она моргнула. На секунду замерла. Но быстро вернула себе выражение холодного спокойствия. — А вы, я погляжу, скоро станете рэд-флагом, — произнесла она, сделав глоток игристого. Пусть вино остудит щёки, что начинали предательски пылать.       Он чуть наклонился, сдержанно, почти из вежливости.       — Не стану. Только если не попросите, — сказал он тихо, почти шепотом. И это "попросите" было не про вежливость. Это было про то, как он уже чувствует её, как читает её движения.       Его взгляд скользнул вниз, на её губы, тёмные, бархатные, слишком выразительные в этом мягком свете. Девушка уловила это — и тут же, словно в ответ, подняла глаза, встречая его взгляд в лоб. Пусть не думает, что ей страшно.       — Я просить не умею, — сказала она спокойно, но голос чуть дрогнул. Чуть.       — Тогда прикажите, — мягко парировал он. Его голос, словно замшевый, оплёл воздух между ними.       Мир ушёл из-под ног. Всё вокруг перестало существовать: шум посуды, голоса в зале, движение мимо проходящих официантов. Всё померкло. Остались только они — и этот диалог, который больше напоминал игру с огнём, чем обычную беседу.       Т/и сглотнула, скомкивая штанины в кулаке.       Что они делают? О чём вообще говорят? И как получилось, что всё снова вышло из-под её контроля? Всё же начиналось с простой реплики. Один комплимент — и она уже почти горит.       Но отводить глаза не собиралась. Если он готов играть — она сыграет.       Но мир пошатнулся. Она почувствовала, как зазвенело в ушах — от волнения или от игристого, уже не разобрать. В груди всё сжалось. Он не просто играл с ней, он ловко управлял каждым её движением, каждым словом. Словно знал, где её слабость, и с наслаждением нажимал на неё, будто клавишу на рояле — точно, выверено, с идеальной дозировкой прикосновения.       Т/и сделала вдох, глубокий, почти из диафрагмы, пряча в нём дрожь.       — Вы слишком самоуверенны, Сынмин, — голос её был ровным, почти безэмоциональным. Почти. Точнее, сдержанным, как капля вина на краю бокала — дрожащая, но не пролившаяся.       Он чуть наклонился, скользнув по ней взглядом, будто мягкий шёлк коснулся кожи.       — Не самоуверенность, а наблюдательность, — ответил он негромко. — Ваши губы — это уже не оружие. Это приглашение.       Она сжала колени, будто инстинктом стремясь сохранить границы, которые сама же и позволила нарушить. Он не касался её ни разу — и всё же ощущение присутствия его рук было слишком реальным. Как будто каждое его слово оставляло ожог, только не на коже, а под ней.       — Это... не приглашение, — выдавила она, чуть отводя взгляд, позволив себе эту слабость. — Это защита.       Он усмехнулся, и усмешка его не была хищной — в ней было слишком много интеллекта, слишком много тонкого понимания психологии, чтобы она могла почувствовать себя в безопасности. Он знал, с кем говорит. И оттого — был особенно опасен.       — Тогда позвольте мне её разрушить.       Воздух между ними сгустился, как ткань, покрытая инеем. Она не ответила — слова покинули её, как покидают сцену актёры, оставляя прожектора на пустом подиуме.       В её голове гремели тревожные мысли: он не боится переступить черту. И она — тоже. Но кто первый рухнет в этот омут?       Она отставила бокал, медленно, с точностью, присущей тем, кто слишком хорошо умеет играть в равнодушие.       — Вы, кажется, не боитесь быть неправильно понятым, — проговорила она наконец, возвращая себе голос, ледяной, как лёд в хрустале.       — Я не боюсь быть понятым слишком правильно, — отозвался он, не моргнув. — Люди часто боятся не слов, а того, что скрывается в тишине между ними.       И она поняла: если они не остановятся сейчас, то не остановятся вовсе.       Девушка почувствовала, как внутри зарождается тонкий, почти болезненный протест: если он ещё хоть раз заговорит таким тоном, она не выдержит. То ли уйдёт, то ли останется. Он не играл — он дразнил, проверяя прочность её убеждений. А она, несмотря на весь холод внешней маски, была на грани.       Сынмин взял салфетку, медленно провёл ею по губам, будто собираясь стереть несуществующее вино, — на деле же, чтобы сбить темп. Он чувствовал её дыхание. Она — его взгляд.       — Знаете, — сказал он, не отводя глаз, — я бы никогда не стал флиртовать с вами, если бы не чувствовал, что вы уже перешли ту самую черту. Внутри. Смотрите на меня с вызовом, но держитесь за этот взгляд, как за спасательный круг.       Она чуть наклонилась вперёд.       — А вы держитесь за слова, потому что прикоснуться пока не решаетесь?       Сынмин хмыкнул — спокойно, не теряя достоинства.       — А может быть, потому что жду, пока вы прикажете.       В этот момент официант ненароком подошёл — и в неловком молчании поставил два новых бокала. Вернул воздух. Нарушил заклинание.       Т/и с трудом отвела взгляд. Боже… как они дошли до этого? Она выпрямилась, взяла бокал, сделала глоток — долгий, на грани приличия.       — Вы, кажется, привыкли, что вам позволяют слишком много.       — Мне редко запрещают, — ответил он спокойно. — Но вы, я смотрю, умеете это делать красиво.       Разговор продолжился, но будто в другом измерении. Без прежнего накала, без игры. Словно кто-то выключил свет в комнате, где только что горел огонь. Официант — непрошеный спаситель — внёс холодный воздух в их иллюзорный мир. Т/и это почувствовала почти физически. Словно вернулась в себя.       Она была благодарна ему. Не сказала ни слова, но про себя — искренне. Потому что, кто знает, куда бы всё повернуло, не появись он с этими двумя новыми бокалами?       Прошло минут десять или чуть больше. Они о чём-то говорили, спокойно, почти обыденно. Что-то о книгах, о городах, о людях, которых они знали или когда-то встречали. Но слова будто плыли. Т/и ловила суть, но всё сложнее было держаться. Слова теряли вес, чередовались с пробелами, а пространство становилось мягким, как шёлк.       Она сделала глоток. Потом ещё. Когда официант принёс вино, она выпила больше, чем хотела. То ли из-за того, что не знала, куда деть руки, то ли из-за желания заполнять паузы между мыслями. Вино было терпким, чуть пряным, и с каждой каплей — казалось, становится... интереснее?       Она моргнула, будто вспоминая, где находится. За столом. В ресторане. С ним.       Сынмин опёрся на стол, поставив локоть, а ладонью поддержал подбородок. Его взгляд остановился на ней. И был долгим. Не оценивающим, не вожделенным. Просто внимательным. Но оттого не менее пронзающим.       Т/и чуть нахмурилась.       Что он так смотрит? — мелькнуло в голове. Она сделала ещё один глоток. Маленький. Просто чтобы смочить пересохшее горло.       Вино обожгло, оставив за собой тёплый шлейф. Она почувствовала, как щеки налились жаром. Пальцы стали чуть медленнее слушаться. Тонкая дрожь, почти незаметная. Она облизала губы, будто пытаясь вернуть себе контроль, и вдруг поймала себя на мысли:       Пора остановиться.       Но рука всё ещё держала бокал. И всё ещё не ставила его на стол.       Но кто её остановит? Она ведь уже не сможет.       Разум пытался пошевелиться, но тело — не подчинялось. Вино стало частью её крови. Мысли плыли, как тонкие ленты по течению, и всё в ней будто стало мягче, податливее, тише. Но сердце — нет. Оно билось громко. Оно знало, что происходит.       Т/и осмотрела Сынмина, и — о чёрт. Внутри всё сжалось. Он не сводил с неё взгляда. Такой темный. Такой яркий. В нём пылал огонь, тихий, но прожигающий насквозь. Этот взгляд — он пронзал. Не просто смотрел, а входил в неё. Куда глубже, чем позволено, чем прилично, чем... безопасно.       Захотелось отвернуться. Увести глаза. Спрятаться. И она это сделала — едва заметно, но всё же отвела взгляд в сторону, к столовому прибору, к занавеске, к чему угодно. Лишь бы не видеть этого жара. Но —       — На меня смотри.       Голос.       Она его не узнала. Не в том смысле, что он был чужим — нет. Он был другим. Низкий. Хрипловатый. Словно срывающийся с глубины его груди. Властный, безапелляционный, непрошеный. Он вошёл в неё вибрацией, не словом.       Время будто затормозилось. Пульс рванулся в горло. А эйфория — та самая, тонкая, невесомая — вдруг схлопнулась в нечто большее. Тугая тяжесть сгустилась внизу живота, дыхание стало тяжёлым, грудь чуть приподнялась.       Она медленно, почти против воли, подняла взгляд. Их глаза встретились.       — Чего? — выдохнула она, едва нахмурившись. Это было не столько возражение, сколько попытка вернуть себе власть. — Что это вы вдруг... на ты?       Но, она знает. Чётко, с пугающей ясностью — знает, что не признается. Что ей это нравится. Этот тон. Эта строгость. Эта неуместная дерзость. Как будто кто-то стянул с неё покров приличия, и она даже не сопротивляется. Не может. Не хочет.       На несколько секунд между ними повисла пауза — как мед из густого воздуха, как взгляд, что тянется сильнее, чем дозволено.       Он не ответил на её вопрос. Лишь чуть склонил голову набок, как это делают охотники перед последним броском. Ни капли улыбки — только сосредоточенность. Спокойная, пугающе уверенная сила, которую он даже не пытался скрыть.       — Ты слышала, — медленно, почти ласково, сказал он. — На меня смотри.       Т/и не знала, как именно это произошло, но её плечи чуть поникли. Не из слабости — из чего-то большего. Как будто ею управляли извне. Как будто этот голос вплёлся в её нервы, в позвоночник, и просто взял. Взял под контроль.       Она смотрела. Прямо. Честно. Без маски.       Одна рука оставалась под его подбородком, вторая неторопливо скользнула по краю бокала, будто он касался не стекла, а её запястья. Неприлично интимный жест, сделанный без прикосновения.       — Вот так, — выдохнул он. — Гораздо лучше.       Это было слишком. Слишком откровенно. Слишком прямо. Слишком о ней.       Но она не двинулась. Не отвернулась. И именно в этом был ужас — и сладость. Он будто стягивал с неё слой за слоем. И, что хуже всего, — она позволяла. Потому что хотела.       Она сделала глоток — последний. Вино обожгло глотку, но хуже всего жгло то, как он на неё смотрел. Как будто уже знал, как она задышит, если он потянет её к себе. Как будто знал, куда положит руку, если она подастся ещё на сантиметр вперёд.       Он усмехнулся, откинувшись на спинку стула, развалившись как король. Его взгляд скользнул по её телу — медленно, мерзко, сладко — словно раздевал её в этом переполненном зале, не стесняясь ни капли.       — Ты ведь этого хочешь, — он проговорил, обводя языком по внутренней стороне щеки, будто сдерживал улыбку. — Ты уже сидишь и мечтаешь.       Она поперхнулась воздухом. Сердце грохотало в ушах, кровь отлила от щёк, потом хлынула обратно. Горячо, липко. Она хотела сказать: «Ты охренел?» — но губы только разомкнулись, и ничего не вышло.       — Что, слов нет? — он склонил голову. — Могу дать тебе голос. Но тебе придётся постонать.       Она зажала колени, будто это могло остановить волны жара, которые поднимались внутри. Он видел это. Он всё видел.       — Сынмин, — выдохнула она, не узнав свой голос. Это было не предупреждение. Это было признание.       Он усмехнулся, безжалостно, нагло.       — Слушай, Т/и, как звучит твоё имя у меня на языке, — прошептал он. — Представь, как я буду его выдыхать тебе в ухо, когда ты уже не сможешь ни просить, ни приказывать.       У неё дрогнули пальцы. Ноги. Голова. Всё.       Он знал, что делает. Он владел моментом. И она больше не была уверена, хочет ли вырваться из-под этого контроля — или отдаться ему полностью.       Она прокрутила его слова снова. И снова.       Как он это сказал. Как смотрел. Как будто уже знал, как она будет выглядеть под ним, задыхаясь от его имени на языке, от его пальцев на коже.       Фантазия не заставила себя ждать. В голове вспыхнула сцена, такая яркая, что дыхание сбилось.       Он — нависает над ней, колени по бокам её бёдер, тяжёлое дыхание выжигает воздух между ними. Его рубашка расстёгнута, ткань скользит по её голому животу, грудной клетке. Его пальцы грубо обхватывают её запястья, прижимают к подушке, не давая шевельнуться.       — Ты ведь хочешь этого, — шепчет он, и его голос... Боже, его голос вибрирует прямо в центре её тела.       Он наклоняется. Прикусывает мочку уха. Обводит языком контур.       — Моя маленькая, — выдыхает он ей в самое нутро. — Такая послушная, такая мокрая. Я едва прикоснулся.       Она вздрогнула. Прямо сейчас, за этим столом, посреди полупустого ресторана, в её голове творилось такое, что стоило бы исповедоваться.       Она непроизвольно сжала ноги. Ткань между бёдер стала влажной. Сука. Вот же ты, манипулятор чёртов. Он проник в неё, даже не коснувшись. Его власть чувствовалась в каждой жилке.       Она резко отодвинула бокал, словно хотела отрезать себя от этих мыслей. Но взгляд всё равно потянулся к нему. Сынмин сидел спокойно. Пальцы лениво постукивали по скатерти. Он знал. Конечно, знал.       Он не смотрел на неё. Он чувствовал её.       Сколько ещё я выдержу? — подумала она. И вообще, зачем я пытаюсь сопротивляться?       Она попыталась собраться. Сделать вид, что полностью контролирует ситуацию, но её пьяная голова упрямо подсовывала фантазии и дерзкие мысли. Всё плыло. Вино отдавало жаром в грудь и в щёки, а он — этот самодовольный манипулятор — продолжал сидеть напротив, уверенный, хищный, ожидающий.       — Ничего я не хочу, — отрезала она, морщась и нахмурив брови. — Это вы просто... — она на секунду зависла, пытаясь найти слово, которое уязвит, но не выставит её слишком уязвимой. Оскорбить? А если он воспримет это как приглашение? Но, в конце концов, кто тут жертва, а кто — провокатор? — Извращенец.       Он театрально округлил глаза, как будто был поражён. Хотя, конечно, не был. Он этого ждал. Он дразнил её к этому.       — Правда? — хмыкнул он, поднимая бровь. — А кто сейчас бёдра сжимает, пытаясь сдержать себя? — в его голосе звучала насмешка, и ещё что-то. Густое, томное, возбуждающее.       Т/и почувствовала, как внутри всё сжалось, но вместо того чтобы отвести взгляд, она удержала его. Слишком много эмоций, слишком много вина. Она не хотела проигрывать. Не ему.       Сжав зубы, скинув один ботинок при помощи второй ноги, она медленно подняла ногу под столом, вытянулась чуть вперёд и носочком аккуратно, но твёрдо нажала на его пах.       — А у кого сейчас... — она подалась ближе, наклонившись чуть вперёд, будто делилась секретом. Голос её стал почти шёпотом, но острым, как лезвие. — Стоит, будто впервые?       Его лицо не дрогнуло, но глаза — да. Там мелькнуло что-то. Оскал, почти волчий.       Он медленно выдохнул, зрачки расширились, и рука, что до этого спокойно лежала на столе, сжалась в кулак.       — Осторожнее, француженка, — выдохнул он, наклонившись к ней в ответ. — Игра, в которую ты ввязалась, может закончиться не в твою пользу.       Сердце колотилось так, будто из груди вырвется. Но она не отвела взгляд. Не сейчас.       Т/и не ответила.       Не из страха, не из стыда — просто не хотелось признавать, что каждое его слово, каждый взгляд, каждый этот хрипловатый тон действовали на неё, как на изголодавшуюся. Слишком точно.       И чёрт возьми, это нравилось. Хотя нет. Именно поэтому она и не хотела этого признавать.       Она отвела взгляд, сделала вид, что потеряла к нему интерес, будто его слова — просто болтовня самодовольного самца. Но под кожей пульс бился сильнее. Она чувствовала, как напряглось тело, как сердце пропустило удар, как между ног пульсировало почти болезненно.       Он не стал добивать. Просто посмотрел.       Словно знал.       Словно чувствовал её внутреннее "да", прячущееся под наигранным "отстань".       — Тишина — тоже ответ, — сказал он, и взгляд его полыхнул, как спичка в темноте.       У неё зачесались пальцы. Разбить бокал об стол? Или всё-таки об его самодовольное лицо. Хотя… Скорее сжать его галстук, резко притянуть к себе и прошептать на ухо: «Проверь сам, чёртов манипулятор».       Но она молчала. Ровно одну секунду. Может, две. Пока не собралась, не выплеснула на лицо стальную усмешку, не развернулась к нему. Спина выпрямлена, подбородок чуть приподнят. Только в её взгляде не было холодного спокойствия — там были искры, блеск, вызов.       Она провела пальцем по ножке бокала. Медленно. Лениво. Словно делала это не с вином, а с его запястьем. И улыбнулась уголком губ.       — Ладно.       — Что — «ладно»? — он чуть приподнял бровь, как будто не понял, но глаза его предательски блеснули.       Она подалась вперёд, к нему, чуть склонив голову.       Язык на мгновение упёрся во внутреннюю сторону щеки. Этот жест она делала всегда, когда собиралась кого-то морально добить.       — Хотите поиграть в грязь, профессор? — её голос звучал низко, медленно. Она поставила локоть на стол, пальцами обвила ножку бокала. — Тогда я играю по своим правилам.       Он чуть склонил голову вбок, не отвечая. Только смотрел. И этого было достаточно, чтобы её сердце пропустило удар.       Она слегка подалась вперёд, между ними осталась полоска воздуха — тёплая, натянутая, вибрирующая, как струна.       — Вы говорите красиво. Мягко. Уверенно. — произнесла она почти мурлыча, — но докажите, что умеете не только языком трепать.       Он напрягся. Губы его дрогнули, будто хотел усмехнуться — и передумал. В груди у неё стучал барабан. Не сердце — барабан. Стук отдавался в висках, в животе, в запястьях.       Она не остановилась.       — Или вы только словом можете прижать? Только фразой довести? Только взглядом раздеть?       Воздух был густой, горячий. Он пах вином, дерзостью, и… этим напряжением, которое невозможно подделать. Которое всегда заканчивается либо дракой, либо чем-то, куда грязнее.       Он выдохнул. Коротко. Глухо. Зло.       — Ты правда хочешь играть в эту игру со мной, малыш? — его голос стал ниже, как рык. Смешно: у него всё тело словно изменилось. Плечи напряжены. Пальцы сжаты. Зрачки расширены.       И всё равно он держался. Хоть и рвало его изнутри.       — А вы боитесь проиграть? — спросила она. Тихо. Без кокетства. Без фальши. Голос был пустой, как сухая земля перед пожаром. Только вызов. Чистый, концентрированный вызов, от которого перехватывает горло.       На секунду воцарилась тишина. Настоящая. Тотальная. И в этой тишине она поняла, что теперь всё зависит от него. Если он встанет — она не отступит. Если он дёрнется — она не остановится.       Это был не флирт. Это было что-то вроде последнего шага к краю. Один шаг — и бездна.       Он потянулся к карману, будто ничего не произошло, будто всё это — слова в пустоту. Но в движениях была злость. Спокойная, выверенная — та, которая опасней любых криков. Он достал кошелёк, щёлкнул пальцами кожаную обложку, вытащил одну единственную купюру — крупную, чертовски крупную — и положил на стол с такой холодной точностью, что бокал рядом дрогнул.       Потом медленно, не отрывая взгляда от неё, выпрямился.       Он молчал. Просто смотрел. Прямо в глаза. Ни капли игривости. Ни капли флирта. Он спрашивал. Последний раз. Без слов. Ты уверена?       И она, сжав кулаки на коленях, подняла подбородок чуть выше. Не мигнула. Не дрогнула.       Он кивнул едва заметно, как будто получил разрешение.       Он встал. А за ним — она. Не сразу, но быстро, почти резко. Сердце будто выстрелило вперёд раньше тела.       Она шагнула — и не успела ничего подумать, как его рука обхватила её запястье, рывком притянула ближе. Вторая легла на поясницу. Жесткая хватка. Как якорь. Как предупреждение: назад пути не будет.       Он наклонился к самому уху:       — Я тебя предупреждал.       Его голос обжёг, как глоток крепкого алкоголя. Глубокий, хриплый, жёсткий.       И уже в следующую секунду её тело поднялось вверх, как будто ничего не весило. Молниеносно. Решительно. Так, как берут не с разрешения — с правом.       — Что вы... — только и успела выдохнуть она, прежде чем её бросило назад — грудью к нему, руки — инстинктивно — обвились за шею. Но он держал крепко. Настолько, что в бёдрах дрогнула кровь.       Он нёс её, как будто это самое естественное, что могло быть в этой ночи. Не пряча. Не прикрывая. Напоказ.       Прошёл мимо столиков, не глядя ни на кого. Те, кто видел, оборачивались — кто с удивлением, кто с завистью. Но она в тот момент видела только его.       У него сжаты челюсти. Взгляд — стальной. Губы — прикусаны изнутри. В нём не осталось ни тени флирта, ни намёка на прежнюю мягкость. Он кипел.       Он распахнул дверь машины — и положил её на кожаное сиденье так, будто это алтарь. Смотрел сверху вниз. Молча. И только тогда, когда закрыл дверь с её стороны, обогнул капот и плюхнулся за руль, — она осознала, как тяжело дышит.       Он даже не сразу завёл двигатель. Просто сидел, пальцы крепко сжали руль. Как будто сдерживал себя. Как будто если тронет её сейчас — будет поздно останавливаться.       — Если ты ещё не передумала… — хрипло начал он, не глядя. Он давал последнюю попытку.       — Поздно, — перебила она. Голос её дрожал, но в груди всё пульсировало. — Бери ответственность за свои слова.       Он повернул голову. Медленно.       И усмехнулся.       Но не весело. Грязно.