Глава 19. Руль в его руках.

      Будильник зазвенел час назад. За окном поздно, но упрямо начинало светать, якобы нехотя признавая приближение конца осени. В этот понедельник утро было особенно тихим. Сегодня вот, Т/и вышла из подъезда с рассветом — будто вместе с первым проблеском солнца, которое аккуратно касалось крыш домов и голых деревьев.       На ней было узкое серое платье до щиколоток — мягкое, облегающее, подчёркивающее изгибы. Сверху — чёрная короткая кожаная куртка с завязками, которая колыхалась при каждом её шаге. Образ завершали чёрно-белые кроссовки, солнцезащитные очки, висевшие на декольте, и маленькая черная сумка с цепочкой через плечо. А на голове — идеальная укладка: пучок с выпущенными локонами, мягко обрамляющими лицо, собраны так усердно, словно она отправлялась на съемку, а не просто учёбу.       Может, для конца ноября это и был слишком лёгкий наряд, но Т/и было всё равно. Она выглядела — и чувствовала себя — великолепно. А в такие дни нужно показывать себя миру.       Дверь подъезда захлопнулась у неё за спиной с лёгким щелчком. Солнце тем временем осторожно взбиралось по небу, и погода действительно обещала быть теплее, чем обычно. Настроение Т/и, как ни странно, тоже подстраивалось под атмосферу. Без привычной тяжести в груди, без тревоги. Даже лёгкое волнение, что жило в ней последние дни, будто растворилось в солнечном воздухе.       Она вышла за территорию дома. На пару секунд лицо чуть потускнело. Где-то внутри неё тихо родилось чувство… ожидания. Странное, непрошеное.       Но тут же Т/и поймала себя на этой мысли и хмыкнула, почти с усмешкой.       — Чтобы тебя черты побили, Сынмин, — пробурчала себе под нос.       Да, она ожидала его. Хоть и не признавалась. И стоило себе в этом признаться — как стало легче.       Она решительно направилась в сторону кафе — всё ещё тёплая от мыслей, от солнца, от утренней тишины, в которой ей было хорошо.       Пальцы неуверенно играли с ремешком сумки, словно хотели что-то сказать за неё. Асфальт под ногами был сухим, шершавым, и каждый шаг отдавался глухо — то ли в ушах, то ли в груди.       В пятницу, когда они с Сынмином завтракали, она… напилась. Причём не до беспамятства — наоборот. Всё было чересчур живо. Воспоминания не стирались, не смазывались. Они сидели внутри, как кино, которое она не выключала вот уже третий день подряд.       И, судя по случившемуся, проснулась она уже не одна.       Щёки вспыхнули резко, мгновенно, стоило только в голове зазвучать собственному голосу, выдыхающему его имя — тихо, почти по-сакральному:       Сынмин.       Господи.       Сердце замерло на пару ударов, а потом возобновило ритм чуть быстрее, чем нужно. Она машинально натянула солнцезащитные очки — солнце едва ли пробивалось сквозь лёгкую утреннюю дымку, но это был не жест защиты от света. Это был жест скрыться от мира. Спрятать глаза, в которых пылали образы.       Его глаза, скользящие по её телу. Его обволакивающий голос. Его руки, изучающие. Его дыхание, тяжёлое, щедрое.Она прекрасно помнила ощущения, которые он ей дарил. До последней дрожи. Настолько, что сейчас, спустя два дня, её тело будто само вспоминало их. Щекотка внизу живота. Гул в ушах. Внезапное покалывание под кожей.       — Прекрати, — прошептала она себе, будто могла себя остановить.       Но организм не слушал. Это утро слишком напоминало то — с которого всё перевернулось. Лёгкое, непринуждённое, полное намёков и простого желания жить. Только вот теперь — с лёгким привкусом сладкой неловкости. Слишком интимной. Слишком настоящей.       Они даже не говорили с тех пор. Ни смс. Ни звонка. Ни случайной реакции в мессенджере (этого как бы и раньше не было, но не важно).       Может, он ждал? Может, давал пространство? А может… просто не придал значения? Мысли в голове носились, как листья в ноябрьский ветер.       Она шла и чувствовала: всё в ней сегодня кричит о том, что она готова его увидеть. Готова, но не знает, как себя вести. Платье обтягивало тело, подчёркивая изгибы, будто вылепленные руками. Куртка была небрежно накинута, как будто надета впопыхах. Всё это было вызовом для него. И знала ещё одно — если он появится в радиусе пяти метров, сделать вид, будто ничего не было, будет невозможно. Ни телом. Ни дыханием. Ни глазами.       Девушка открыла дверь в кафе, и сразу же на неё налетела волна тёплого, знакомого до мурашек воздуха, запах свежесваренного кофе, корицы, и выпечки. Атмосфера обволокла её, словно родной плед — здесь всё было до боли знакомо: расположение стульев, чуть стершиеся меню на доске, плейлист, что едва доносился из колонок.       Она провела взглядом по залу и невольно сжала губы. Её любимый столик, тот самый у окна, был занят — за ним сидел молодой парень с ноутбуком и чашкой капучино. Именно за этим столом когда-то, без вдохновения и сил, она впервые заметила Сынмина, который тогда просто подошёл… и остался. Т/и быстро отогнала мысли. Не время. Не место.       Она уверенно подошла к стойке.       — Доброе утро, — поздоровалась, слегка улыбнувшись. Глаза её сразу наткнулись на Эмиля, и на мгновение на лице мелькнула тень удивления. Они действительно давно не виделись.       — Привет, — тепло откликнулся он, снимая полотенце с плеча. — Как и всегда?       — Да, только с собой, — кивнула она и поправила сумку на плече. Взгляд снова невольно скользнул к окну, к тому самому столику. Скоро будет три месяца. Почти сто дней с того дня.       — Ты, как всегда, очень красива, — заметил Эмиль с легкой усмешкой, отворачиваясь к кофемашине. — Серьёзно, Т/и, тебе следует задуматься над карьерой стилиста. Или, как минимум, начать вести блог о том, как выглядеть шикарно, будто случайно.       Она усмехнулась, скрестив руки.       — А ты, как всегда, слишком сладкий с утра. Это у тебя вместо сахара?       — Это у меня вместо скуки, — парировал он, ловко насыпая кофе в холдер. — Я же должен хоть как-то справляться с тем, что моя самая интересная клиентка появляется раз в месяц.       — С каких это пор ты стал таким остроумным?       — С тех самых, как ты пропала, — легко бросил он, не поворачивая головы, но уголок его губ предательски дрогнул.       Она вздохнула, опустив взгляд на стойку.       — Просто… много всего. Учёба, жизнь, всё это...       — Мужчины, — добавил он, бросив взгляд через плечо, будто случайно, но достаточно точно, чтобы она почувствовала укол.       — Что? Нет, — поспешила она, слишком поспешно. — Не в этом дело.       Он только усмехнулся и поставил стакан перед ней. Крышка защёлкнулась с мягким щелчком, и на ней была её привычная подпись маркером — "для самой лучшей".       — Тогда просто знай — тут тебя помнят. Даже если ты не заходишь, — сказал он чуть тише, передавая ей стакан и взгляд, в котором скрывалось что-то большее, чем просто доброжелательность.       Т/и взяла кофе, на секунду задержав пальцы на его руке, но тут же одёрнула себя и быстро убрала их.       — Спасибо, Эмиль. Я скоро ещё загляну.       — Я на это надеюсь, — мягко ответил он, провожая её взглядом.       Девушка вышла, и дверь кафе за её спиной захлопнулась с мягким щелчком, будто подводя черту под недавним разговором. Воздух снаружи был свежим, но не колючим — солнечные лучи робко пробивались сквозь тонкие облака, обволакивая улицу золотистой дымкой. Тепло не обжигало, но приятно касалось щёк, заставляя слегка зажмуриться.       Она натянула рукава, скрывая руки, но всё равно продолжала ощущать, как солнце медленно пробуждает город. Настроение у неё было странным — ни хорошим, ни плохим. Скорее — настороженно-сладким.       Сегодня была первая пара. С ним.       От одного воспоминания внутри что-то дрогнуло — будто мурашки встали по стойке смирно. В пятницу всё зашло… куда дальше, чем просто завтрак. И пусть после этого они не писали друг другу, не говорили и даже не пытались объясниться, — но сегодня им придётся столкнуться лицом к лицу.       А она чувствовала, что просто так это не закончится.       Сжимая в руке стакан с латте, Т/и оглядевшись по сторонам, нет ли машин, шагнула на дорогу к другой стороне. Ощущение лёгкой тревоги вплеталось в походку, в каждый шаг, как незаметный аккорд в любимой мелодии. Но она не позволяла себе зацикливаться. Всё, что нужно — просто дойти до университета, просто сесть за парту, просто вести себя, как обычно.       Если, конечно, он не посмотрит на неё так же, как тогда.       Если не скажет чего-то, от чего дрогнут колени.       Если…       Она крепче сжала стаканчик в пальцах.       Если.       Сегодняшний день обещал быть интересным — и в этом не было никаких сомнений.       Пройдя несколько метров по направлению к автобусной остановке, Т/и услышала позади резкий звуковой сигнал. Она машинально обернулась, ожидая увидеть типичную сцену дорожного недопонимания — возможно, два водителя что-то не поделили. Но всё оказалось иначе.       В потоке едущих машин была одна, выделяющаяся своей идеальной чистотой и знакомыми, до дрожи в коленях, очертаниями. Узкая решётка радиатора, тёмные стёкла, матовый отблеск. И за рулём — он.             Сынмин.       Глаза Т/и округлились. За лобовым стеклом — те же глаза, тот же взгляд.       Как тогда.       Как в тот момент, от которого сжималось сердце и кожа покрывалась мурашками.       Она резко отвернулась, будто от удара. Щёки вспыхнули жаром, выдавая смятение. Её словно обдало жаром изнутри, но спрятаться было некуда. Тоналка бы не помешала — чтобы хоть немного скрыть эту предательскую красноту, — но она ей, к сожалению, не пользовалась.       Она зашагала быстрее, почти вбежала вперёд, делая вид, что ничего не заметила. Не услышала. Не узнала. Она знала, что рано или поздно встретит его. Готовилась. Представляла. Но один на один — сейчас? Прямо вот так, с утра, без предупреждения, без возможности морально выровняться?       Чёрная машина ехала рядом, обгоняя её медленно, как будто нарочно. Блестящий корпус отражал утреннее солнце и асфальт. Она упрямо смотрела вперёд, не позволяя себе повернуть голову даже на миллиметр.       Неловкость сжала грудную клетку. Сынмин ей небезразличен — в этом она себе давно призналась, — но сейчас она чувствовала себя просто... глупо. Неуклюже. Как школьница, которую застали врасплох.       Окно со стороны пассажирского сиденья медленно опустилось, и до её ушей донёсся знакомый голос, такой тёплый, как будто обволакивающий, и одновременно опасно бархатный:       — Что такое? Почему делаешь вид, что не видишь? — спросил он, продолжая ехать у самого бордюра.       От этих слов внутри будто что-то щёлкнуло. Она чувствовала на себе его взгляд, знала, что стоит лишь обернуться — и он поймает её глаза. И в этих глазах прочтёт всё.       Но Т/и стиснула зубы и упрямо продолжила идти вперёд, даже не моргнув. Хотя душа кричала: повернись. Посмотри.       Она чувствовала его. Каждую черту его лица рисовало её воображение. Скулы, глаза, линия губ. Эти самые губы…       Она раздражённо цокнула языком. Нет, только не это. Если она сейчас посмотрит, — обязательно вспомнит. То самое.       Машина на мгновение замедлилась, словно колебалась. А потом внезапно сорвалась с места и рванула вперёд.       Облегчение накрыло её внезапной волной. Т/и выдохнула, только сейчас замечая, насколько напряжённо держала плечи.       Но радость была преждевременной.       В нескольких метрах впереди машина остановилась. Т/и не успела ни притормозить, ни среагировать — водительская дверь открылась, и из авто вышел мужчина.       Спокойный, сдержанный, без капли смущения, он закрыл за собой дверь и встал, глядя на неё, будто давая понять — ты не сбежишь. Не сегодня.       Т/и заколебалась, но продолжала идти вперёд, ровняясь с машиной. Её шаги были размеренными, но внутри — всё кипело. Сынмин. Опять он. Почему именно сейчас?       Несколько быстрых шагов — и он уже перед ней. Т/и замерла. Его силуэт заслонил собой дорогу буквально. Она не подняла голову, только медленно сделала шаг влево — он туда же, как будто зеркалил каждое её движение. Спокойно, сдержанно. Не с вызовом — с уверенностью.       Она шагнула вправо, пытаясь выскользнуть, словно вода между пальцев. Но он опять оказался на пути. Ни одного лишнего слова — только взгляд, и та самая тишина, от которой внутри всё сжималось.       Ещё одна попытка. Шаг, манёвр — и вот она уже минует его… но всего на секунду. Они оказались спиной к спине, и Сынмин мгновенно обернулся. Его руки сомкнулись вокруг неё, легко, но настойчиво. Не было ни боли, ни давления — только эта неподъёмная тяжесть значений.       Она прижалась к нему спиной, сердце грохотало где-то в горле. Его грудь — тёплая, надёжная, словно барьер между ней и всем миром.       — Что за прятки ты устроила? — его голос прозвучал тихо, почти лениво, но слишком близко. Слишком интимно. Его дыхание скользнуло по уху, вызвав дрожь, от которой она сама себя возненавидела.       По телу пробежали мурашки. Поймал. Ну, этого следовало ожидать. Разве он когда-нибудь не достигал цели?       — Не понимаю, о чём вы, — сказала она ровным голосом, будто говорила не о себе, будто не чувствовала, как пальцы на её кофе дрожат. Латте едва согревало ладонь, но куда теплее было от его рук, от этой внезапной близости, от него.       Воздух между ними словно сгустился. Люди проходили мимо, машины проезжали по мокрому асфальту, но всё это будто происходило где-то вне времени. Всё, что имело значение — это он. Его руки. Его голос.       Т/и сглотнула. Нужно было что-то сделать. Сказать. Уйти. Но она просто стояла. И позволяла ему держать.       Он усмехнулся — она чувствовала, как еле ощутимо, почти лениво, его грудь сотряслась за её спиной. Смех был беззвучным, но ощутимым, как пульс у виска, — тёплым, живым, наглым.       — Прекрасно понимаешь, — прошептал он, не торопясь отпускать. Его голос прозвучал низко, но в каждой ноте чувствовалась усмешка. — Я-то думал, ты, может, опоздаешь, а ты вот — решила убежать с утра пораньше.       Слова, словно капли горячего кофе, касались кожи. Она чуть дёрнулась, словно проверяя, крепко ли он её держит. Держат — слишком надёжно, слишком уверенно, как будто это был не импульс, а заранее продуманный жест. Его рука сдавала талию будто в ловушку, вторая — скользнула по её руке, лёгким касанием едва уловимым, почти невинным — но именно такие прикосновения жгут сильнее прочих.       Т/и сжалась. Не от страха. Нет. Страх был бы проще. А это — ощущение, что он слишком близко, что воздух между ними насыщен электричеством, которое невозможно игнорировать. Она не хотела признавать это чувство. Не хотела давать ему власти. Но тело предавало её — пальцы онемели от напряжения, дыхание стало неровным, сердце сбилось с ритма.       — Убежать? — наконец, выдохнула она. Голос её прозвучал тише, чем хотелось. Скосила взгляд вниз — на свои ботинки, словно они могли дать ей опору, которой не хватало. — У вас слишком высокое самомнение, профессор.       Он чуть наклонился. Тело его стало ближе. Его дыхание — горячее, тяжёлое — ощутимо коснулось её уха. Казалось, он не просто знал, что делает — он наслаждался этим, чувствовал её реакцию, как хищник, загнавший добычу в угол.       — А ты слишком плохо врёшь, — прошептал он почти ласково. Словно упрёк, будто бы знакомый. И от этого внутри кольнуло.       Она стиснула стакан с латте так сильно, что тонкий картон чуть не треснул под пальцами. В голове вспыхнули утренние кадры, как вспышки старой плёнки: короткие, размытые, но пугающе яркие. Его губы, касания, дрожь под кожей. Всё это было реальностью, не сном. И она знала — он тоже это помнит.       — Неужели всё из-за того, что произошло в пятницу утром? М? — Его голос стал тише, почти неразличимым, но тем самым ещё более опасным. Он прошёлся по нервам, как лезвие, остро и точно.       Коленки подкосились. Она едва не оступилась. Голос его был каким-то слабительным. Разъедал защиту, растворял разум. Её мысли стали липкими, тяжёлыми, как в жару. Только одна — "не сдаться" — ещё держалась.       — Отпустите меня, — прошептала она, сдавленно. Закрутилась на месте, попыталась вывернуться, но он не отступал. Его руки стали крепче, будто чувствовали её недовольство, но не собирались отпускать.       — Тебе так понравилось, поэтому неловко? — Его голос стал чуть громче. И слишком спокойный. Слишком уверенный. Словно он знал ответ заранее, и просто ждал, когда она сдастся.       В точку. До боли. До злости.       Она вскинула на него взгляд — в нём было всё: и смущение, и ярость, и… тень желания, за которую она готова была себя ударить. Эта тень выдавала её, предательски. И она знала: он её увидел.       Его взгляд сразу упал на её пухлые губы — он даже не пытался это скрыть. Т/и это заметила и тут же опустила голову, будто бы её поймали на чём-то запретном. Нижняя губа, как назло, оказалась между зубов — она закусила её неосознанно, инстинктивно.       Чёрт. Она же не ребёнок, давно уже нет. Так почему каждый раз при малейшем сближении с ним всё внутри сжимается, как будто она впервые держит чью-то руку? Почему сердце так бешено бьётся только от его взгляда, от тени его касаний?       Он стоял слишком близко, нависал, дышал — будто нарочно. Она ощущала каждую искру его присутствия, как будто между ними протянулась тонкая нить, способная порваться от малейшего движения.       — Может, что-то скажешь? — голос его был низкий, ласковый, но с налётом вызова. — Хочу услышать твой голос.       Она напряглась ещё сильнее, когда тёплое дыхание задело мочку уха, обжигая кожу, будто касание раскалённого железа.       Т/и молчала.       Он вздохнул и тихо усмехнулся.       — Хорошо. Будь по-твоему.       Без предупреждения он подхватил её на руки, легко, будто она весила не больше облачка, одной рукой под коленки, другой — поддерживая за спину. И за пару шагов оказался у своей машины, всё так же не отпуская.       Сердце билось громче ветра. Т/и не знала, что сказать. Да и нужно ли было?       Он осторожно опустил её на кожаное сиденье, будто боясь потревожить стеклянную куклу, которая могла треснуть от малейшего прикосновения. Т/и сидела с плотно сжатыми губами, но не могла не ощущать, как мягко его пальцы касаются её руки, застёгивая ремень безопасности. Не грубо, не машинально — с той же неспешной уверенностью, с какой ласкают любимую книгу перед тем, как раскрыть первую страницу.       Он не спешил отдалиться. Наоборот, задержался чуть ближе, чем позволяла грань обычного комфорта. Его ладонь коснулась её щеки — лёгкое касание, почти скользящее, словно пробуя на вкус её тепло, её кожу, её реакцию. Пальцы прошлись по скуле, скользнули за ухо, убирая прядь волос, — как будто он всегда имел на это право.       — Знаешь, ты выглядишь так, будто в любой момент убежишь, — проговорил он, наклоняясь ближе, почти касаясь носом её виска. — А мне бы не хотелось тебя отпускать.       Его голос был тихим, тягучим, будто шелест листьев в начале весны, когда всё только просыпается, ещё не до конца понимая, можно ли уже жить.       Он выпрямился и мягко прикрыл дверь, словно ставя границу между ней и всем остальным миром. Потом сел за руль, бросив на неё быстрый, но насыщенный взгляд. В машине воцарилась тишина, наполненная не неловкостью, а густым, невысказанным напряжением — как перед первым поцелуем, который всё никак не случится.       Он завёл двигатель и, не включая музыку, тронулся с места. Но даже в этом простом действии было что-то заботливое — будто он вёз не человека, а что-то редкое, ценное. Будто боялся, что может поранить её даже дорогой.       Профиль мужчины был чётко очерчен мягким светом, что проникал сквозь ветровое стекло. Прямая линия носа, немного нахмуренные брови, тень от длинных ресниц, опущенных вниз — он выглядел предельно сконцентрированным. Скулы отбрасывали тонкие полутоны, а губы были сжаты, как будто он старался держать себя в руках. Казалось, его мысли были где-то далеко, но рука уверенно лежала на руле, держа автомобиль в стабильном движении.       Она смотрела на него, ловя каждый изгиб, каждый миг его тишины. Невозможно было поверить, что этот холодный и спокойный профиль мог принадлежать тому самому человеку, который несколько дней назад срывал с неё остатки самообладания одним лишь тоном голоса.       Когда Т/и, отвлечённая этим спокойствием, вдруг уловила краем глаза что-то розовое позади, она невольно подалась корпусом назад и обернулась.       Сначала она не поверила. Потом — замерла, глаза округлились.       Три огромных букета лежали на заднем сиденье, будто это был роскошный трон, выстланный лепестками. Один — из нежно-розовых роз, другой — глубокие алые, третий — белоснежные, как снег на утренней траве. Между ними аккуратно размещались небольшие корзиночки, доверху наполненные сладостями в обёртках и прозрачных коробочках. И посреди всей этой романтической неразберихи сидел плюшевый медведь с бантом, большими глазами и лёгкой улыбкой, словно он знал, что его выбрали не просто так.       Т/и невольно прикрыла рот рукой, а потом медленно перевела взгляд на Сынмина. Он всё так же смотрел на дорогу. Ни слова. Ни взгляда в её сторону.       «Неужели это… для меня?»       Слова в голове путались. Сердце забилось быстрее, а грудную клетку обожгло тёплой волной. Это не просто мило. Это — слишком. Это… затрагивает что-то очень глубоко внутри.       Т/и сжала губы в тонкую линию, чтобы скрыть глупую улыбку. Щёки уже вспыхнули, и это нельзя было спрятать. Она отвернулась, притворяясь, что смотрит в окно. Но губы дрогнули. Усмешка, нежность, растерянность — всё перемешалось.       «Ну, я как бы и не сильно-то и обижалась…» — мелькнуло в её голове, и от этой мысли стало только теплее.       Т/и прочистила горло, прогоняя напряжение, и медленно повернула голову в его сторону. Утренний свет мягко пробивался сквозь лобовое стекло, обрисовывая контуры его лица, скользя по линии скул, застывшему взгляду, опущенным на дорогу глазам. Она всматривалась в него — будто впервые по-настоящему. Что-то дрогнуло внутри, будто сорвавшись с высоты, и прежде чем разум успел вмешаться, тело отреагировало само.       Тонкими пальцами она дотянулась до его лица, коснулась щеки, осторожно — почти благоговейно, а затем чуть сильнее, поворачивая его голову к себе. И прежде чем он успел что-либо сказать, её губы нашли его. Поцелуй был дерзким и смелым, почти внезапным — но не грубым. Скорее — отчаянным. В нём не было ничего лёгкого или игривого, наоборот — он дышал напряжением последних дней, молчанием, страхом и благодарностью. Как будто весь мир сократился до этого одного момента — губ, кожи, дыхания, оставленного между ними.       Сынмин резко выдохнул сквозь нос. Глаза его распахнулись — на секунду он словно потерял связь с реальностью. Его руки сжались на руле, пальцы побелели, и машина слегка повела в сторону. Он спохватился, едва заметно отстраняясь, будто очнувшись.       — Это вместо "спасибо"? — его голос прозвучал хрипло, чуть осипло. Словно горло сжалось от волнения.       Т/и молча кивнула, взгляд её опустился. Смущение пришло волной — густое, горячее, как кровь, прилившая к щекам. Она уже хотела сесть обратно, спрятаться в сиденье, сжаться и исчезнуть, когда услышала, как двигатель стих.       Резкий толчок — машина замедлилась и остановилась. За окном промелькнули серые фасады домов, густая зелень деревьев, ещё не проснувшийся переулок, утопающий в рассеянном свете утра. Всё было слишком тихо. Слишком насыщенно тишиной, в которой сердце грохотало слишком громко.       — Зачем мы остановились? — прошептала она, не смея повернуться.       Но ответа не последовало.       Вместо него — рука коснулась её лица, тёплая, решительная. Он взял её за подбородок, медленно поворачивая к себе. Её взгляд — полный вопросов — встретил его. Но прежде чем она успела осознать, губы вновь встретились. Уже не её инициатива, не робкий жест благодарности. Это был он.       Поцелуй накрыл её — глубокий, тягучий, насыщенный чем-то, от чего хотелось либо бежать, либо утонуть. Он не оставлял выбора, не спрашивал разрешения, просто — был. И в этот момент дорога, утро, город за окнами — всё исчезло. Остались только они. И то, что давно рвалось наружу, но слишком долго таилось в паузах и взглядах.       Руки Сынмина опустились к её талии, не разрывая поцелуй. Он осторожно потянул её к себе, пересаживая к себе на колени, лицом к лицу. Всё ещё удерживая её за талию, он лишь чуть глубже втянул её в себя — и она подчинилась, растворившись в этом касании.       Пальцы его нашли путь под кожаную куртку, лениво скользя по плечам, оставляя за собой легкие прикосновения, как дыхание. Его ладони были горячими, крепкими, но двигались уверенно, не торопясь, будто запоминали её. Всё вокруг будто отступило — осталась только тишина провулка, утренний свет и они вдвоем.       Т/и выгнулась в пояснице, словно тело само тянулось навстречу ему, забыв о приличии, пространстве, воздухе между ними. Сердце застучало сильнее, когда под собой она ощутила чужое возбуждение, от которого по позвоночнику прошла дрожь.       Легкий трепет пробежал по коже, сгустив воздух в салоне. Память, будто спровоцированная этой близостью, ударила резким теплом в виски. Она помнила то утро — поразительно ясно, будто оно случилось только вчера. Его взгляд, полутени на лице, руки на её бёдрах, и коварный язык, от которого подгибались колени. И как он тогда... одновременно и сдержанный, и потерянный в ней.       Желание с новой силой вспыхнуло внутри. Она чуть подалась вперёд бёдрами, будто случайно, но слишком плавно для случайности. Колени сильнее обхватили его бёдра, а дыхание стало сбивчивым. На выдохе с губ сорвался глухой, почти беззвучный стон, в котором было больше воспоминания, чем настоящего.       Поцелуй перекатился в ласки: губы Сынмина сползли вниз по щеке к шее, целуя нежно, затягивая кожу в лёгкие засосы, но не оставляя следов — словно не хотел нарушать эту хрупкую нежность между ними. Т/и откинула голову назад, подставляя шею, отдаваясь ему ещё сильнее, растворяясь в этой близости.       В этих тёплых, уверенных объятиях она чувствовала себя в полной безопасности — как дома, как будто за надёжной каменной стеной. Это чувство пришло совсем недавно, когда они начали быть рядом не только телами, но и чем-то глубже. И с каждым прикосновением оно лишь крепло — будто её сердце, наконец, нашло, где отдохнуть.       С губ слетел стон — протяжный, наполненный сладким наслаждением. Сынмин укусил за мочку уха, не удержавшись от собственных чувств, и в ответ из его груди вырвался низкий, сдержанный, но глубокий стон, когда его ладонь сжала её грудь, лаская уверенно, но бережно.       Т/и наклонила голову на его плечо, прижимаясь щекой к коже, пряча глаза в ложбинке между ключицей и шеей. В ноздри ударил безумно приятный аромат — кожа, тёплая, живая, с лёгкой горчинкой, смешивалась с запахом мяты и его парфюма, чуть древесного, обволакивающего.       Боже... прямо как тогда. Это же тот самый запах, от которого кружилась голова. Он не изменился.       И руки... такие же — сильные, но осторожные. Он всё так же будто спрашивает: "можно?"       Сердце стучало где-то в горле, гулко, разрывая тишину между касаниями.       Но вдруг резкий, почти отчаянный толчок внизу через тонкую ткань заставил её громко выдохнуть прямо в чувствительное место между его шеей и ключицей. Губы приоткрылись, дыхание сбилось, а пальцы сжались у него на спине. Сынмин не выдержал — тело само рванулось ближе, крепче, глубже в эти ощущения, и он позволил себе на секунду забыться, утонуть в ней, в её реакции.       Но одного этого касания, одной лишь имитации, как оказалось, было слишком мало.       Желание, только подогретое, с новой силой пронеслось по позвоночнику. Ему стало тесно в собственной коже. В голове стучало: мало. Хочу больше. Хочу всю тебя.       Мужская ладонь скользнула к её лодыжке, едва коснувшись тёплой кожи, и медленно, но уверенно начала подниматься выше по голени. Кончики пальцев будто обжигали, задирая мягкую ткань серого платья. Но даже так оно мешало, раздражающе прерывая контакт.       — Ты или снимешь его, или я его разорву, — прошипел Сынмин ей куда-то в область шеи, так близко, что горячее дыхание обожгло кожу. Его голос был низким, хриплым, и в нём опасно смешались терпение и жадность. — Выбирай.       Т/и слышала его — каждое слово, будто врезавшееся в разум, заставляло сердце биться быстрее. Её захлёстывала волна желания: его глаза, этот голос, ладони, тёплое прикосновение, запах его парфюма. И больше всего — то, как он держится на грани, балансируя между контролем и тем, чтобы просто позволить себе всё.       — А с себя? — она медленно подняла голову с его плеча, зафиксировав на нём взгляд, словно бросая вызов. — С себя как ты снимешь одежду?       Её голос звучал мягко, но в нём проскользнула дерзкая нотка. Взгляд, полный кокетства, скользнул вниз, к идеально заправленному чёрному галстуку. Он всегда выглядел в нём безупречно… и чертовски сексуально.       Сынмин ухмыльнулся, приподняв голову чуть выше, будто принимая игру. В его глазах мелькнул огонёк, от которого у неё по спине пробежали мурашки. Его ладони тем временем уже задрали платье выше колен, и теперь ткань была собрана на её разведённых бёдрах, оставляя слишком мало места для приличия и слишком много для фантазии.       Он чуть подался вперёд, пальцами легко сжимая её кожу на бёдрах, и тихо выдохнул:       — А с себя… я сниму всё, если ты попросишь.       — Если я попрошу? — её голос прозвучал почти шёпотом, но в нем было достаточно дерзости, чтобы уловить скрытый вызов.       Мужчина чуть прищурился, едва заметно кивнув, словно соглашался на игру, правила которой знал только он.       — А если я хочу снять всё сама, — продолжила она, прикусывая губу, — нужно просить разрешение?       Сынмин тихо усмехнулся, но в этом звуке слышалась опасная теплота, от которой по её коже пробежали мурашки.       Т/и снова уронила голову на его плечо, пытаясь спрятать лицо, но на самом деле — от вибраций снизу . Её дыхание стало чаще, а сердце, казалось, стучало в унисон с его.       Его рука скользнула под платье, медленно, будто изучая каждый сантиметр её кожи, надавливая на клитор через трусики, а другой ладонью он придерживал её за талию, не давая отстраниться. Тепло его ладони обжигало, ткань между ними уже казалась лишней.       Он наклонился ближе, чтобы выдохнуть ей в ухо:       — Скажи мне, что ты хочешь, и я решу, дать тебе это или нет.       — Я не буду спрашивать о разрешении, — дерзко выдохнула Т/и, чуть наклонившись вперёд, чтобы их лица оказались ближе. — Хочу — возьму сама.       Она подняла голову, и их взгляды встретились — её глаза горели вызовом, а в его зрачках вспыхнул тот самый хищный блеск, от которого перехватывало дыхание.       Пальцы Сынмина уверенно скользнули под кружевные трусики, медленно массажируя клитор. Т/и закинула голову назад, громкий стон сорвался с губ — слишком остро, слишком близко. Каждое движение его пальцев отзывалось волной жара, растекающейся по телу.       — Прости, — его голос зазвучал тише, но глубже, будто стал гуще от накатившего желания, но явно со сарказмом, — не расслышал… что ты там сказала?       Он чуть отстранился, но взгляд не отпускал её. Куртка соскользнула с плеч, застряв на предплечьях, обнажая нежную линию ключиц. Его глаза потемнели, задержавшись именно там, и этот пристальный, безмолвный голод был почти ощутим.       — Хочу — раздену тебя самостоя… — слова сорвались с губ дерзко, но не успели обрести завершения.       Вдруг его пальцы вошли глубже, имитируя ножницы, пронзая её ощущениями, и она осеклась, едва удержав стон, прикусив губу так, что на вкус выступила едва уловимая горчинка. Тело откликнулось быстрее разума, и дыхание сбилось.       Она не могла говорить — только представлять. Как его пальцы будут медленно и упрямо снимать каждую вещь, будто смакуя сам процесс. Как он будет задерживаться на коже, словно проверяя, сколько она выдержит, а затем резко войдёт до упора, заставив её извиваться под его массивным телом. Эта картинка в голове оказалась настолько живой, что сердце забилось чаще, а ноги будто потеряли силу.       Сынмин уловил её реакцию — уголок его губ дрогнул, превратившись в опасно самодовольную полуулыбку.       Его ладонь, лежавшая на её талии, вдруг медленно скользнула вниз, будто изучая каждый сантиметр, и перехватила её руку. Одним уверенным движением он направил её, заставив оказаться там, между их телами — на его паху. Пальцы Сынмина сомкнулись поверх её ладони, усиливая прикосновение сквозь плотную ткань брюк.       Глубокий, почти сдержанный выдох сорвался с его губ. Голова откинулась назад, и непослушные тёмные пряди соскользнули со лба, открывая строгую линию лица. Глаза сомкнулись, а черты стали мягче — но это была та опасная мягкость, что предшествует буре.       Она не удержалась. Свободной рукой коснулась его волос — сегодня они были без привычной идеальной укладки, лишь лёгкие природные волны, податливо пружинящие под её пальцами. Её губы потянулись к его шее, к этой линии силы и уязвимости, и она жадно покрыла её поцелуями. С каждым новым прикосновением они становились всё глубже, жарче, пока на коже не начали проступать тёмные метки, что к вечеру окрасится в багровый.       Он приоткрыл глаза, не поднимая голову, и приковал свой взгляд к ней — долгий, хищный, прожигающий до самых костей.       Т/и почувствовала, что он едва удерживается от того, чтобы потерять контроль прямо сейчас. Он молчал, но в этом молчании было больше власти, чем в любых словах. Каждая секунда его тишины будто вычерчивала в ней новые волны желания, заставляя тело жаждать его прикосновений, его тепла, его власти.       Его пальцы двигались медленно, но безжалостно, играя ритмом — то ускоряясь, то почти замирая, доводя её до безумия. На этот раз к ним прибавился ещё один — плотнее, глубже, раздвигая её нежные стенки, и от ощущения наполненности дыхание сбилось, грудь начала часто вздыматься.       — Ты безумно вкусная, — его голос прозвучал так низко, что внутри у неё всё сжалось. Это был тот тембр, который он позволял себе только с ней, как будто он в этот момент говорил прямо в её мысли, в самые тёмные уголки.       Т/и сглотнула, едва удерживаясь от стона. Её ладонь всё ещё лежала на его пахе, чувствуя под тканью брюк член, горячий и тугой от напряжения. Лёгкое движение пальцев через плотную ткань заставило его слегка выдохнуть носом, но он даже не отвёл взгляд.       — Когда я попробовал тебя впервые… — его голос стал медленнее, тягучее, а зрачки расширились, — я едва смог остановиться. — Его взгляд скользнул вниз, к её влажным, приоткрытым губам, — И я хочу ещё. Хочу вновь ощутить твой вкус… на языке.       Она замерла, словно под заклятием, не в силах отвести глаз. И тогда он медленно, нарочито медленно, поднял руку, пальцы которой секунду назад заставляли её тело изгибаться от удовольствия, и, не сводя с неё взгляда, опустил их себе в рот.       Его губы сомкнулись, язык обвил пальцы, и он с жадной, животной откровенностью облизал их, будто пробуя лучшее лакомство в своей жизни.       Т/и чувствовала, что в груди у неё что-то сжалось, а в животе потеплело до жара. Он смотрел на неё, и этот взгляд говорил одно: теперь она принадлежит ему целиком.       Тишина в машине стала вязкой, будто воздух вокруг уплотнился и не давал дышать.       Сынмин всё так же смотрел на неё снизу вверх — взгляд тёмный, сосредоточенный, обжигающий. От этого взгляда по позвоночнику медленно, мучительно скатывается дрожь.       Он убрал пальцы изо рта, провёл подушечками по её внутреннему бедру, оставляя тёплую, едва уловимую дорожку, и снова поднялся выше. Её дыхание стало сбивчивым, грудь поднималась быстрее, а пальцы в его волосах непроизвольно сжались, будто она могла удержаться за них, не сорвавшись в пропасть.       Сынмин слегка наклонился вперёд, так близко, что его губы почти касались её, но он снова замер — дразнил, держал её на грани, и от этого хотелось кричать.       Его голос прозвучал тихо, глухо, будто он говорил не словами, а самыми чистыми мыслями:       — Я сойду с ума, если не почувствую тебя прямо сейчас.       Он не ждал ответа. Его ладонь уверенно легла на затылок девушки, притянула, и их губы столкнулись в поцелуе, который уже не был просто жадным — он был голодным, требовательным, без остатка поглощающим её дыхание.       — Поэтому не злись, когда я сделаю что-то… выходя за рамки, — он нарочно сделал паузу, глядя ей в глаза. — Потому что сейчас кончить должна только ты.       Его пальцы вновь нашли путь к её влажным, дрожащим нижним губам, ловя ритм её дыхания и подстраиваясь под него. Каждое движение отзывалось в ней вспышками жара, разгоняло кровь быстрее.       Стоны срывались один за другим, заполняя тесный салон. Сынмин всё это время не отводил взгляда от её лица, будто боялся пропустить хоть один миг. Он был словно околдован: её дрожью, её дыханием, эмоциями, бурлящими у неё под кожей, и теми глазами, в которых плавились целые вселенные.       Т/и сжалась на его пальцах, бёдра крепко обхватили его, а пальцы вцепились в корни его волос, потянули их назад. Второй рукой она вцепилась в его плечо, будто пытаясь удержаться от накрывшей её волны. Эйфория взорвалась внутри, вырвав из неё долгий, сорванный стон.       Она уронила голову на его плечо, чувствуя, как сердце бешено колотится, а дыхание обжигает его шею. Постепенно приходя в себя, она начала осознавать — её только что довёл до конца её преподаватель. Но… странно. Вместо чувства вины или страха внутри расползалось новое, жадное желание. Это не отталкивало, а, напротив, тянуло к нему ещё сильнее.       Сынмин уловил её перемену мгновенно.       — Только попробуй снова меня игнорировать, — в его голосе проскользнула насмешка, но и что-то тёплое.       Т/и чуть повела бёдрами, устраиваясь удобнее, и тут же вспомнила, что кончила пока только она.       — Тогда почему ты сразу после исчезаешь? — спросила она тихо, не поднимая головы, просто уставившись перед собой.       — В пятницу ты сама ушла. Я говорил — оставайся, — его ладонь легла ей на спину, а пальцы второй руки неторопливо перебирали её волосы.       — Я не об этом, — она чуть сильнее потянула его за волосы. В ответ он издал низкое, глухое мычание, в котором смешалось удовольствие и намёк на боль.       — Тогда о чём? — он всё ещё смотрел на её волосы, проводя по ним пальцами.       — Почему после наших встреч ты исчезаешь? Даже после того, как я ухожу, ты не пишешь. Не звонишь.       Она нахмурилась, вспомнив, как в те дни просто сидела и ждала его сообщения, ловя каждый звук телефона.       Сынмин задумался, и в этот раз — серьёзно.       — А нужно?       Т/и резко выпрямилась, глаза широко распахнулись.       — В смысле? Конечно нужно!       Он не отвёл взгляда, а в зрачках по-прежнему тлел тот же, опасный огонь.       — Хочешь, буду писать, звонить, приезжать… как только — так сразу.       Она скрестила руки и нахмурилась ещё сильнее.       — Что? Не нравится? Тогда в чём причина?       — Не нравится, — спокойно ответила она.       — Почему?       — Потому что ты говоришь так, будто делаешь мне одолжение. А я хочу, чтобы ты сам хотел мне написать, — её палец уткнулся ему в грудь. — А ты, похоже, не хочешь.       Сынмин ухмыльнулся, но теперь в этой улыбке было чуть меньше иронии.       — Я понял.       Т/и сузила глаза:       — И что ты «понял»?       — Я не привык переписываться или созваниваться с кем-то, кроме рабочих вопросов, — он вздохнул, но взгляд оставался уверенным. — Поэтому не имел понятия, что для тебя это важно. Прости, что заставил думать о себе хуже, чем есть.       Он медленно потянулся к ней, словно давая время отстраниться, если она захочет. Но она не сделала ни шага назад.       Его ладони обвили её талию, крепко, но не с силой — так, будто он держал в руках что-то драгоценное.       — Ты думаешь, я не хочу писать тебе? — тихо, почти шёпотом, но с тем особенным хрипом, который пробирал до дрожи. — Я хочу видеть тебя чаще, чем сам себе позволяю.       Он чуть прижал её к себе, и их тела слились в один тёплый силуэт. Она чувствовала, как его дыхание, горячее и глубокое, скользит по её щеке.       — Знаешь, почему не пишу? — его губы коснулись её виска, задержавшись там, будто он хотел запомнить этот вкус кожи. — Потому что, когда ты не рядом… слова кажутся пустыми.       Т/и не смогла удержать лёгкую дрожь. Она слышала, как ровный ритм его сердца под её ладонью вдруг сбился.       — Но если тебе нужны слова… — он отстранился ровно настолько, чтобы поймать её взгляд. — Я скажу их все. Скажу, что ты сводишь меня с ума одним только своим взглядом. Что я думаю о тебе даже тогда, когда должен думать о работе. Что каждый раз, когда мне нужно уйти, я чувствую, будто отрываю от себя часть.       Он улыбнулся уголком губ, проведя пальцем по её щеке, скользнув к подбородку и чуть приподняв её лицо.       — И что, — он задержал паузу, глядя прямо в её глаза, — если я исчезаю… то только потому, что боюсь слишком сильно привыкнуть к тебе.       Его руки опустились ниже, замкнувшись на её спине. Ладони скользнули медленно, почти ласково, по линии позвоночника.       — Но, кажется, поздно.       Он вновь прижал её к себе, так, что между ними не осталось ни миллиметра.       И в этой тишине, где слышно было только их дыхание, она вдруг почувствовала — он действительно не играет.       Его руки не спешили отпускать. Напротив — хватка стала чуть крепче, как будто он боялся, что стоит отпустить хоть на секунду, и она исчезнет.       — Ты ведь не понимаешь… — его голос стал ниже, медленнее. — Как много в тебе того, что я хочу.       Сынмин держал её за талию так, словно боялся отпустить — его пальцы чуть врезались в ткань, прожигая её своим теплом. Он смотрел прямо в глаза, не мигая, и от этого взгляда у неё перехватывало дыхание. В этих глазах читалось всё: жадность, тоска, какое-то почти болезненное желание.       Каждый раз, когда она чуть сдвигалась, в его груди вырывался низкий, едва слышный стон, от которого мурашки пробегали по её спине. Она заметила, что его руки дрожат, хоть он и пытался держаться уверенно, и улыбнулась.       Он чуть отклонился назад, но не убрал руки, позволяя ей ощутить, что всё его тело было обращено к ней.       — Вот так… — он провёл пальцем вдоль её щеки, легко коснулся уголка губ, задержался на мгновение, — улыбайся так только мне.       Т/и почувствовала, как его дыхание стало глубже. Он склонился к её шее, едва касаясь губами кожи, оставляя почти невесомые прикосновения. Не торопился, будто намеренно растягивал момент.       — Ты сводишь меня с ума, — прошептал он, прижимаясь лбом к её губам. Его голос был хриплым, будто каждое слово давалось с трудом. — Я не знаю, как ещё сдержаться.       Она улыбнулась краешком губ, но сердце колотилось так, что, казалось, он мог это почувствовать. Пальцы непроизвольно скользнули в его волосы, переплетаясь с мягкими прядями. Он закрыл глаза на секунду, глубоко вдохнул, словно запоминая её запах и тепло.       В салоне стояла тишина, нарушаемая лишь их дыханием. Когда она чуть подалась вперёд, сокращая расстояние между ними, он крепче прижал её к себе, сжав бёдра. Его губы едва коснулись её, и по телу пронеслась дрожь.       — М-м, — выдохнул он, глядя на неё снизу вверх, — не отпущу. Даже если попросишь.       Она уже не знала, хочет ли вырваться или, наоборот, раствориться в нём до конца. Но в глубине души понимала — он и не дал бы ей уйти.       Сынмин коротко чмокнул её в щёку, задержавшись на мгновение ближе, чем нужно, будто не спешил отдаляться.       — Поехали, у нас сегодня важная пара, — сказал он, не отводя взгляда. Его руки, словно сами по себе, скользнули ниже и уверенно обхватили её округлые ягодицы, сжав обе ладонями так, что по телу пробежала дрожь.       Т/и, чувствуя, как его пальцы жадно впиваются в неё, решила на прощание поддразнить. Плавным, медленным движением она прокатила бёдра по его коленям, потёрлась о твёрдый, напряжённый член, будто случайно, но слишком осознанно, чтобы он мог поверить в невинность этого жеста.       Его зубы плотно сцепились, а на шее заиграли желваки. Он не сказал ни слова, но эта тишина была громче любых реплик. Она почувствовала, что он буквально держит себя в руках, чтобы не потянуть её обратно.       — Что в ней такого важного? — спросила она с лёгкой насмешкой, глядя на него из-под ресниц.       Поддерживая себя одной рукой, она плавно пересела со своих коленей обратно на своё место, не спеша и давая ему возможность наблюдать каждый сантиметр её движения.       Сынмин следил за ней взглядом, и она чувствовала этот взгляд кожей, словно он касался её даже на расстоянии.       Когда она устроилась, их глаза снова встретились. Его голос остался таким же низким и спокойным, но под ним слышалось что-то другое — внутреннее напряжение, которое он прятал за ровной интонацией:       — Так как вы выпускной курс, вам следует заранее подготовиться к итоговой аттестации. Поэтому сегодня я оглашу задание, которое будет серьёзно влиять на вашу итоговую оценку.       Он говорил деловым тоном, но его взгляд выдавал другое — он всё ещё был там, в том мгновении, когда её бёдра скользнули по нему.       — Что за задание? В чём заключается суть? — с любопытством спросила она, слегка приподняв бровь. От таких «отношений» был толк — и явно не только академический.       Сынмин прищурил глаза, изучая её выражение, будто пытался понять, спрашивает ли она всерьёз или просто хочет продолжить игру. Тем не менее он ответил:       — Подготовить грамотную и реалистичную книгу. Небольшую по объёму. Жанр — любой, но в пределах реальности.       В его голосе было что-то такое, что заставляло её чувствовать, будто за словами скрывается нечто большее, чем просто учебное задание.       Он завёл двигатель. Глухое урчание мотора смешалось с тишиной между ними, а она уловила лёгкий запах его парфюма, смешанный с её собственным, всё ещё тёплым дыханием.       Пальцы Сынмина легко обхватили руль — те самые пальцы, которые ещё мгновение назад были в ней. Он повернул руль, выворачивая машину с узкого переулка на дорогу.       Т/и почувствовала, как жар заливает щёки. В голове вспыхнула картинка — совсем недавняя, слишком живая. Она отвела взгляд в окно, но даже без прикосновений ощущала его близость, словно он всё ещё держал её в своих руках.       — В пределах реальности… — повторила она тихо, чуть прикусив губу, и взглянула на него, ловя его профиль. — А если моя реальность… чуть более откровенная?       Он не сразу ответил. Сначала его губы тронула едва заметная ухмылка, а взгляд остался прикован к дороге. Пальцы на руле сжались чуть сильнее.       — Главное, чтобы было… правдоподобно, — произнёс он низким, почти интимным голосом, и на последних словах чуть замедлил речь, словно пробуя их на вкус. — Чтобы читатель поверил каждому ощущению. Каждой детали.       Он бросил на неё короткий, но пронзительный взгляд. И это «детали» прозвучало так, что в её животе тут же что-то сладко сжалось.       Т/и отвела глаза, но улыбка всё равно выдала её мысли. Она прекрасно знала, что он имел в виду, и подозревала — он тоже знал, что она поняла.       И хотя они ещё не начали свой путь по разным аудиториям, и дороги ещё не разошлись, внутри неё уже звучит тихий зов — "первая пара, ещё один шанс, ещё одна возможность". Это не просто желание — это потребность, которая переполняет её, заставляя ждать с нетерпением и лёгкой трепетностью.