Уж, на войну! невтерпёж!

Дождь барабанил по крыше, монотонно, неотступно, как кандалы, которыми был скован каждый его день в лавке Бикмана и Крюгера. В воздухе стоял запах мокрой бумаги, чернил и старого дерева, а свеча на столе потрескивала, выжигая последние капли воска. Александр Гамильтон сидел за грубой конторской стойкой, едва сдерживая раздражение. Перо дрожало в его пальцах — не от холода, а от нетерпения. Каждое число, которое он выводил, каждый пересчитанный пенс, каждый записанный долг — всё это было как цепи, удерживающие его от того, к чему стремилась его душа. Где-то за стенами конторы шумел город. Телеги грохотали по булыжникам, торговцы выкрикивали цены, матросы ругались в порту, и ветер приносил с собой запах соли и табака. Остров жил, двигался, жадно глотал время, но для Александра все застыло. Его мир сжался до страниц книг и счетов, до мерного скрипа пера и утомительного шороха переворачиваемых страниц. Он снова взглянул на настенные часы. Ещё три часа до конца рабочего дня. Сердце сжалось в предвкушении — он должен написать Эдварду. Должен высказать всё, что бурлит внутри, иначе взорвется. Он мог конечно подождать и после работы обсудить все со своим приятелем , но у Гамильтона нет терпения он не мог ждать и он решился ,что будет писать ему письмо о своих мыслях прямо сейчас. Он схватил листок, отодвинул чернильницу ближе и погрузил перо в густую черную жидкость. > Дорогой Эдвард, Мне кажется, я схожу с ума. Нет, не от тоски, не от холода и не от одиночества, но от самого осознания своей жизни. Каждый день в лавке, каждый пересчитанный товар — это не просто работа, это медленная смерть, шаг за шагом. Я знаю, что мне повезло — я здесь, в Сент-Круа, в Криштиастеде у твоего отца Томаса Стивенса , а не на Невисе , не в нищете, не в беспомощности. Я знаю, что должен быть благодарен. Но скажи мне, Эдвард, разве благодарность — это предел мечтаний? Разве ради этого я переехал сюда? Разве для этого я родился?чтобы вечно работать клерком на твоего отца? Всё во мне кричит о другом. О мире, который ждет. О возможностях, которые сгорают, пока я застрял в этих стенах. Черт бы побрал эту жизнь! Я хочу большего. Я хочу движения, войны, опасности. Я хочу быть там, где решается судьба мира, а не там, где считают гроши и пишут ведомости.Моё достоинство требует более высокого положения; я жажду войны, и я жажду славы. Как мне вырваться отсюда? Скажи мне, друг. Я не могу больше ждать. Твой, Александр Он не перечитал письмо. Не мог. Если бы сделал это, то, возможно, испугался бы собственной страсти. Закрыв конверт, он поднялся, быстро подошел к двери и вручил послание молодому курьеру. — Немедленно к мистеру Эдварду Стивенсу, — сказал он, бросая парню монету. Тот кивнул, сунул письмо за пазуху и исчез в дождливом вечернем Криштиастеде. Оставшееся время в лавке тянулось мучительно медленно. Он пытался работать, но мысли постоянно уносили его к письму. Что скажет Эдвард? Поймёт ли? Осудит? Или, возможно, разделит его стремление? Часы пробили шесть, и Александр, наскоро убрав бумаги, вышел на улицу. Дождь всё ещё не прекращался, но его не заботило. Он шагал быстро, целеустремленно, прямо к дому, где жил со своим другом. Поднявшись по скрипучим ступеням, он открыл дверь и вошел. Эдвард сидел за столом, письмо уже развернуто перед ним. Лицо его оставалось сосредоточенным, но в глазах отражался интерес. — Ты знаешь, — сказал он, отрывая взгляд от бумаги. — Я не удивлен. Александр замер, но затем с вызовом скрестил руки на груди. — И что же ты скажешь? — Скажу, что ты слишком нетерпелив. Но также скажу, что, возможно, это единственное, что тебя спасёт. Эдвард сложил письмо, постучал им по столу, словно взвешивая свои слова. — Ты ищешь войну. Но разве только в ней рождаются великие люди? Александр сжал челюсти. — Я ищу возможности. Война — это возможность. Если завтра объявят о восстании, о конфликте, о чем угодно, что может перевернуть этот мир, я буду там первым. — Ты рвешься в бой, но знаешь ли ты, что будет после? Александр замер. В этом был смысл. Он думал о величии, о битвах, но не о том, что будет дальше. — Неважно, что будет потом, — наконец сказал он. — Главное — не остаться здесь. Эдвард улыбнулся — едва заметно, с лёгкой долей грусти. — Тогда, боюсь, ты уже сделал свой выбор. Той ночью Александр долго не мог заснуть. Он лежал в своей узкой постели, глядя в потолок, слушая, как дождь по-прежнему стучит по крыше. В голове звучали слова Эдварда. "Ты уже сделал свой выбор." И, может быть, он был прав. Эта жажда, это нетерпение, этот огонь внутри — всё это не погаснет. Никогда. Он чувствовал, что создан для чего-то большего. Неважно, каким путём он к этому придёт. Он знал одно: когда придёт его шанс, он не упустит его.