Часть 192

В комнате старой шувани царила тишина. Лишь ветер за окном гнал лёгкие тени по полу, да еле слышно тикали настенные часы. Запах трав, настоявшихся в шкафу, смешивался с ароматом пыли, тёплого дерева и чего-то родного. Рубина сидела на стуле у окна, обхватив руками чашку с давно остывшей заваркой. Её лицо было утомлённым, морщины на лбу словно углубились за последние сутки, а глаза, покрасневшие от бессонной ночи, смотрели вдаль, будто в самой темноте пытались найти ответы. Но вдруг её тело вздрогнуло, словно в неё ударила волна тревоги, пробежавшая по позвоночнику и оставившая холод на коже. Она выпрямилась, крепче сжала чашку в дрожащих пальцах. Рубина: нет, я не могу сидеть вот так, сложа руки… Поставив чашку на подоконник, женщина медленно поднялась, будто тело не сразу слушалось, прошла к деревянному столу, на котором лежали фотографии и стояла свеча на старом блюдечке. На одной фотографии была маленькая Лейла в пелёнках – совсем ещё крошка, едва различимое личико. На другой – та же малышка, уже на руках у матери в день, когда её привезли домой. Рядом – её отец, в белой рубашке и жилетке, с сияющей улыбкой и глазами, полными счастья. Женщина провела дрожащими пальцами по снимкам. Подушечки её пальцев будто пытались впитать тепло прошлых дней, той радости, что теперь казалась хрупким сном. Она подошла к окну, и луч света скользнул по её щеке, обнажив следы слёз. Её голос дрогнул, словно ветром сдуло силу с губ. Рубина: кай ту, чаюри мири?.. Пхэн мангэ, кай ту, Лейла?.. Чаюри мири, кай ту?.. Склонив голову, она медленно прошла обратно к столу, зажгла белую свечу и поставила рядом фотографии, чуть наклонив их к пламени. Руки её дрожали, но движения были точны. Она водила ладонями над пламенем, словно обнимала его, направляя энергию. Рубина: яркий белый свет… Как тает чистая свеча… сыр хачёла йаг парны… Голос её становился всё глубже, словно уходил корнями в землю. Плечи немного согнулись, лицо побледнело. Её дыхание стало неровным. Она подняла руки и замерла, словно впитывая в ладони силу, которую просила у высших сил. Рубина: пусть падёт завеса, пелена, застилающая злобой малышку и её отца… Мэк спэрэла… Кай ту, чаюри мири?.. Где ты, девочка моя? Дай же знак… Детка моя… На глазах женщины выступили слёзы. Но она не плакала – лишь сжимала в себе эту боль, ту самую, которую несли поколения. Её глаза были направлены строго в пламя, в сердце ритуала. Внезапно пламя свечи затрепетало, словно от дыхания невидимой силы. Фотография начала темнеть, по краям появилась красноватая тень. Шувани вскрикнула, но тихо, в полголоса, её уста дрожали от тревоги. Рубина: дурной знак… Вы в опасности… Дурной знак… Выпрямившись, она поднесла руки к груди, затем к снимку, и снова заговорила. Рубина: йаг парны… пхэн мангэ… Кай мири чаюри?.. Кай мири чаюри? Кай мири чаюри?.. Вдруг перед внутренним взором женщины замелькали образы. Каменные стены… какое-то тёмное помещение… И в нём молодая девушка держала на руках ребёнка и кормила её смесью из бутылочки, а рядом сидел мужчина с тёмными кудрявыми волосами. Женщина сразу же узнала в нём Кривого. Он забрал бутылку, и девушка стала качать малышку на руках, вцепившись в неё будто безумная, боявшись, что та исчезнет. Губы старой шувани дрожали. Она смотрела на пламя, словно хотела через него пробраться туда, к малышке. Рубина: Банго… Значит ты помогаешь этой безумной, Банго… К глазам подступили слёзы, и лишь сила воли мешала им пролиться. Её рука снова легла на фотографию, на ту, где Лейла улыбается в пелёнках. Рубина: чаюри мири… детка моя… Пламя свечи вздрогнуло и погасло. Шувани замерла, и настал момент тишины. Она поняла, что сейчас больше ничего не сможет увидеть. Но она знала главное – малышка жива, и это уже хоть немного успокоило её душу. Она решила сообщить об этом Баро и его супруге и направилась в гостиную. Солнечные лучи уже проникали в дом Саппоро, пробиваясь сквозь полупрозрачные занавески и разливаясь по полу золотым светом. Атмосфера внутри оставалась тревожной – время будто замедлилось, подвешенное между надеждой и страхом. У крыльца зазвучали быстрые шаги, и в следующую секунду дверь отворилась. В дом вошли супруги Милёхины, а через мгновение они были уже в гостиной, взволнованно переглянувшись с молодыми парами семейства Саппоро. Мгновенно все подняли головы. Кармелита оглядела комнату и взволнованно переглянулась со всеми. Кармелита: доброе утро всем… Если оно вообще доброе, конечно… Она опустила взгляд, вздыхая. Младшая Саппоро, сидевшая на краю дивана с пледом на плечах, поглаживала подушку и покачала головой. Лила: и не говори… Никто из нас нормально не спал этой ночью… Лачо: как вы сами? Миро: не лучше. Слишком много мыслей… Молодая цыганка в напряжении оглядела комнату, явно кого-то не досчитавшись. Её глаза встревоженно метнулись к девушкам. Кармелита: а где Амира? С ней всё хорошо?.. И Люцита… Роман: Люцита рано уехала в город. Сказала, что хочет заехать в храм, помолиться. Миро с Кармелитой быстро переглянулись, поняв друг друга без слов. Никто не стал развивать сейчас эту тему, слишком многое сейчас было важнее. Молодая цыганка тяжело вздохнула и перевела взгляд на гостью. Хитана: Амира… тяжело ей. Она у себя. Тётя Роза отнесла ей завтрак и сейчас рядом. На лице Кармелиты появилась тень боли. Она прижала руки к груди и кивнула, не сразу находя слова. Кармелита: бедная моя сестрёнка… За что ей всё это?.. Её муж только сжал губы, глядя в пол. Миро: ничего. Скоро те, кто заставляет нас переживать это, понесут наказание. Обязательно. Лила: поскорее бы… Молодой баро южного табора, до этого молча стоявший у окна, повернулся к остальным. Лачо: ну ладно. Давайте отправляться. Чем раньше выйдем, тем больше территории успеем осмотреть. Он уже направился к двери, но остановился, когда услышал голос Миро. Миро: да, ты прав. Собираемся. Пойдёмте. Лила: я тоже пойду с вами. Все с удивлением посмотрели на девушку, а та только с решительностью в глазах подошла к ним поближе. Лачо: сестрёнка, может лучше останешься? Приглянешь за Амирой… Тебе и так тяжело сейчас… Но девушка покачала головой, и в её взгляде не было колебаний. Лила: я не могу сидеть здесь. Пока отец и сестрёнка там… неизвестно где… Я должна быть рядом. Я справлюсь. Хитана: а мы с тётей Розой побудем с Амирой. Кармелита: ну хорошо. Тогда будем держатся вместе. Чем больше нас будет искать, тем лучше. К тому же, скоро и капитан Стеклов должен приехать. Лачо: да, он говорил вчера. Дорогая, направь его к нам, если он приедет сюда. Скажи, что мы пойдём в сторону ручья и лесных лужаек. Хитана: да, конечно. Удачи вам, и берегите себя. А я пойду к Амире, ей тяжело. Кто-то должен быть рядом с ней. Все кивнули, соглашаясь. Через несколько минут они уже выходили из дома и направлялись к лесу. В доме Зарецких царила тяжёлая, почти осязаемая тишина. Баро сидел на диване в гостиной, уставившись в одну точку. Его супруга находилась рядом, молча перебирая рукой бусы на шее. За последние сутки они оба будто постарели на несколько лет: глаза устали от бессонных ночей, а сердца гудели от боли, которую невозможно было выразить словами. В этот момент по ступенькам медленно спустилась старая шувани. Она держалась за перила, будто у неё отняли силы. В глазах женщины стояла тревога, на лице застыло выражение внутренней сосредоточенности, а в руках она сжимала платок. Подойдя ближе, она остановилась и немного понизила голос. Рубина: я видела их… Оба подняли головы, а мужчина напрягся всем телом. Рамир: кого? Рубина: Лейлу… и тех, кто её удерживает. Я провела обряд. Не могла сидеть сложа руки… Вижу ребёнка… женщину с безумными глазами… А рядом с ней Банго… Земфира резко выпрямилась. Земфира: это Марта. Однозначно она. Рамир: Банго? Он с ней? Старая шувани утвердительно кивала, не сводя своего взгляда с супругов. Рубина: да. Сидел рядом. Она кормила ребёнка…, а затем качала, как будто это её собственная дочь. Но место… место я не узнаю. Камень, туман… Как какой-то сырой подвал. Но точно не скажу. Всё заволокло. Как будто кто-то не хочет, чтобы я увидела больше. Баро выдохнул и встал, начав ходить по комнате. Рамир: мерзавцы. Они, значит, прячутся в земле, как крысы. Но мы найдём их… Обязательно найдём. Шувани тяжело опустилась на край дивана. Рубина: сегодня снова будет полная луна, я ещё раз попробую провести обряд. Буду просить у неё силы… Земфира некоторое время молчала, но затем неуверенно взглянула на женщину и заговорила почти шёпотом. Земфира: Рубина… А ты можешь… Можешь посмотреть мою Люциту? Женщина подняла взгляд. Рубина: ты о чём, дорогая? Земфира: понимаешь, у меня из головы не выходит её состояние. Тошнота, потеря сознания… Я хочу знать. Правда то, что она ждёт ребёнка от следователя?.. Не потому, чтобы судить. Нет… Просто знать. Умоляю тебя, Рубина. Старая шувани кивнула. Она достала из-под шали маленькое зеркальце, поставила его на стол, рядом положила фотографию молодой цыганки и зажгла тонкую свечу. Несколько мгновений она водила руками по кругу, что-то бормоча, и вдруг её лицо стало серьёзным. Она прикрыла глаза, затем резко открыла и посмотрела на Земфиру. Рубина: да. Я вижу, что рядом с Люцитой есть ещё одна жизнь. Я вижу ребёнка. Очень светлый, тёплый образ. В ней сейчас свет, несмотря на то, что снаружи темно. Земфира затаила дыхание, а Баро прищурился и перешёл почти на шёпот. Рамир: значит, она… Рубина: но… не только она. Как странно… Я чувствую, что есть ещё одна. Женщина… Тоже носит жизнь. Но образ размытый… Как будто ещё не всё сформировано. Но уже… есть. Я не могу сказать, кто это. Всё как в тумане… Все трое на мгновение замерли, обмениваясь взглядами. Земфира прикрыла рот рукой, и на её глаза навернулись слёзы. Её муж подошёл и сел рядом с ней, обняв. Рамир: значит, у нас будет внук… или внучка. Земфира, твоя дочь таки беременна… Наступила тишина. В ней смешалось всё: страх, тревога и почти благоговейное молчание перед чем-то большим – новой жизнью среди всей этой боли. Тем временем в полумраке спальни супругов Саппоро шувани южного табора сидела на краю кровати и вытирала лоб своей невестке влажной тканью. Девушка лежала на боку, завернувшись в тонкое покрывало. Её лицо было бледным, губы обветренными, а глаза с красноватыми веками, будто она не сомкнула их ни на минуту. Хитана, подойдя к двери, заглянула в комнату и тихо вошла. Хитана: как она? Женщина только покачала головой. Роза: почти не ест… почти не спит… Третий раз с утра её рвёт. Говорит, что от боли в животе и от страха. У неё руки дрожат… Бедная наша девочка. Будто что-то изнутри доводит её до такого состояния… Молодая цыганка села рядом, накрыла ладонь жены свёкра своей рукой, осторожно гладя по пальцам. Хитана: Амира, дорогая… Мы все здесь. Ты не одна. Ты сильная, слышишь? Но тебе нужно хоть немного восстановиться, чтобы встретить Лейлу, когда она вернётся. Твоя дочь… она почувствует тебя. Девушка медленно повернула голову, и её губы дрогнули. Амира: они там… а я здесь… беспомощная… Я даже не знаю, где мой муж. Жив ли он, дышит ли… Она снова зажмурилась, и слёзы бесшумно покатились по щекам. Её начало снова мутить. Шувани быстро подставила тазик, поддерживая девушку за спину. Хитана обняла её за плечи, прижимая к себе. Хитана: потерпи… чуть-чуть… Мы найдём их. Обещаю. Шувани, утирая слёзы с глаз, попыталась улыбнуться. Роза: мой брат всё выдержит ради тебя, девочка моя… И ты должна быть такой же стойкой ради него и вашей маленькой дочери… Амира закрыла глаза, вжимаясь в подушку. Рядом женщины держали её, передавая всё тепло, на которое были способны. А за окнами день продолжал набирать силу – день, в который каждый надеялся, что принесёт хоть какой-то ответ. Молодая цыганка перешла через дорогу и снова села в такси, поглаживая пальцами бумажный небольшую картонную коробочку. Аптечный чек слегка торчал из её краешка. Сомнения, тревога, неуверенность – всё копилось в ней последние дни, а после разговора с Кармелитой и скандала с матерью мысль только крепла: а вдруг это правда? Вскоре машина остановилась у здания городского отделения полиции. Девушка вышла, поправив немного волосы, и огляделась. Через секунду из боковой двери вышел капитан Стеклов. На нём была та же тёмная куртка, немного помятая рубашка, тревожный взгляд. Но когда он увидел её – всё внутри него как будто выдохнуло. Молодая цыганка подошла ближе, не торопясь. Её глаза светились, но в них всё ещё дрожала усталость, замешанная с надеждой. Мужчина сделал шаг вперёд и мягко обнял её, прижимая к себе, будто знал, что сейчас ей это нужнее всего. Следователь: здравствуй, дорогая! Как ты? Ты хоть смогла отдохнуть немного? Девушка на мгновение прикрыла глаза, уткнувшись лбом в его плечо. Она вдыхала знакомый запах – смесь табака, мужского лосьона и дороги. Её губы чуть дрогнули. Люцита: не совсем… Но мне уже лучше. Теперь, когда ты рядом. Следователь: мне тоже… Всё утро думал о тебе. И о них. Сегодня мы сделаем всё, чтобы найти их, слышишь? Молодая цыганка кивнула и слабо улыбнулась. Он провёл ладонью по её щеке, убирая прядь тёмных волос за ухо, и впервые за долгое время на его лице появилась хоть тень покоя. Следователь: поехали? Люцита: поехали. «А вечером… мне нужно будет кое-что проверить» – проговорила про себя девушка, пытаясь справится с нарастающим любопытством. Мужчина чуть нахмурился, кивнул и открыл ей дверь машины. Она села, осторожно придерживая сумочку, в которой лежала небольшая коробочка с тестом. Он обошёл машину, сел за руль, завёл мотор. В салоне на секунду воцарилась тишина, в которой билось только напряжение этих двоих, спаянных не только чувствами и общим делом, но и чем-то большим, чем-то, что ещё не оформилось в слова. Следователь: всё будет хорошо, любимая. Я в это верю. Мы со всем справимся. Машина рванула с места, растворяясь в потоке дневного света, который, казалось, медленно, но уверенно расчищал путь сквозь мрак последних суток. Дом Саппоро погрузился в тревожное, глухое ожидание. Солнечный свет больше не ласкал – он резал глаза. В доме царила гнетущая тишина, нарушаемая только редкими шагами или шорохом платья. В какой-то момент шувани южного табора, стоявшая у окна, вдруг резко вздрогнула и прижала ладонь к груди. Сердце кольнуло. В голове вспыхнуло ощущение боли, как будто в теле разом оборвались все силы. Она медленно отступила от окна, опираясь на стену. Роза: Лекса… брат мой… ты страдаешь… ты снова в боли… Глаза женщины мгновенно затуманились. Та самая боль в груди, которую она уже чувствовала не так давно, вернулась. Теперь она не могла игнорировать этот зов. Не могла просто сидеть и ждать, пока он там, где-то… возможно, из последних сил борется за жизнь. Женщина поправила платок, провела ладонью по лицу, будто смывая тревогу, и твёрдым шагом направилась по лестнице наверх. Зайдя в свою комнату, закрыла дверь на щеколду, подошла к комоду и достала своё обсидиановое зеркало. Шувани поставила его на стол, а перед ним – большую красную свечу. Женщина зажгла длинную спичку и поднесла её к свече. Как только появилось пламя, она задула её и отложила в сторону, а затем взяла свечу в обе руки и держала её перед зеркалом, устремив туда свой взгляд. Роза: освети ты тьму… ярким заревом… Зло – сожги… жарким пламенем… Зло – сожги… жарким пламенем… Затем женщина поставила её перед зеркалом и стала водить руками над ней. Зрачки её расширились, дыхание замедлилось. В какой-то момент пространство перед ней, казалось, дрогнуло – и отражение в зеркале потемнело, затуманилось, словно заволоклось дымкой. На поверхности появилось смутное видение: измождённый мужчина, лежащий на холодной земле. Его руки были связаны, а тело – едва двигалось. На мгновение шувани затаила дыхание – это был он, её брат. Но место оставалось неясным. Каменные стены, неясный полумрак, угол с одеялом, но без опознавательных признаков. Она никак не могла его узнать. Ни деревьев, ни окон, ни цвета стен, только глухая, влажная, безликая темнота. Как только Роза протянула руку к зеркалу, видение тут же дрогнуло, словно расплылось, и в следующую секунду исчезло вовсе. Свеча, стоявшая перед зеркалом, дрогнула последним рывком и погасла, выпустив тонкую струйку дыма вверх, как будто что-то оборвалось. Комната погрузилась в тишину. Шувани южного табора осталась сидеть, не отводя взгляда от тёмной поверхности зеркала. Внутри всё сжалось от тревоги. Роза: ты жив, брат мой… но боль рядом… Ты не один… но и мы не знаем, где же ты… Дэвлалэ, проведи нас… дай знак… Женщина прижала руки к груди, ощутив, как сердце снова отзывается болью. Но теперь в нём горело не только отчаяние – в нём загорелась решимость. Она знала, что брат жив, а значит есть шанс.