Часть 195

Сумерки постепенно опускались на лес, окрашивая верхушки деревьев в золотисто-лиловые оттенки. Воздух наполнился вечерней прохладой, ветер шумел в листве, принося с собой лёгкий аромат увядающей травы и сырой земли. На поляне возле машины следователя собрались все, кто участвовал в поисках. Из-за кустов, ступая тяжело и устало, вышли молодые мужчины и девушки. Они переглянулись с капитаном Стекловым и Люцитой, которые уже ждали у автомобиля. Следователь: ну? Молодой цыган мрачно посмотрел на него, вытирая лоб. Миро: ничего. Пять часов хождения по кругу – и ни следа. Ни одежды, ни троп, ни малейшего намёка. Лачо: к тому же, мы проверили все старые маршруты. Ничего нет… Люцита молча переглянулась с сестрой, и та подошла ближе, обняв её одной рукой. Кармелита: и у нас – ничего. Просто тишина, будто земля сама всё проглотила… Будущий зять семьи Саппоро, задумавшись, подал руку своей невесте, чтобы та перешагнула через очередной поваленный ствол. Роман: если подумать, то это может быть и хорошим знаком. Все немного в недоумении посмотрели на него, а младшая Саппоро немного сжала его руку, всматриваясь в его глаза тревожным взглядом. Лила: что ты имеешь ввиду? Роман: если бы с ними что-то случилось… возможно, следов было бы больше. Что-то бы и увидели… Наступило молчание. Лишь ветер шелестел в кустах, и в небе вспыхнули первые звёзды. Все чувствовали, как усталость в теле переплетается с тревогой в груди. Тишину нарушил молодой баро южного табора. Лачо: завтра снова выйдем. Нельзя останавливаться. Надо прочёсывать дальше. Следователь кивнул и посмотрел на свою возлюбленную. Следователь: мы поедем. Нужно будет просмотреть карты, связаться с прокурором… и отдохнуть пару часов. Молодая цыганка на ходу придумывала отговорку для родных и, как только что-то пришло в голову, она решила это озвучить. Люцита: мне нужно кое-что сделать в городе, а потом я на такси приеду домой. Лила: к нам домой или к себе? Люцита: к себе. А завтра снова встретимся и продолжим поиски. Лачо: тогда приходите все завтра к нам. К десяти. Выспимся все. Миро: ты прав. На свежую голову будет легче искать. Кармелита: да, хорошо. Конечно. В этот момент Люцита осторожно тронула Кармелиту за локоть и кивком позвала отойти на пару шагов в сторону, чуть вглубь поляны. Сёстры отошли, пока мужчины обсуждали, как лучше подготовиться к завтрашнему дню. Люцита: я останусь у Николая на ночь. Мне нужно проверить… кое-что. Ты сама знаешь, о чём я. Молодая цыганка кивнула в знак понимания и мягко коснулась руки сводной сестры. Кармелита: конечно. Я рядом, если что. И… если подтвердится, знай, ты не одна. Я с тобой. Всё будет хорошо. Люцита: спасибо… Я боялась говорить кому-то, но с тобой легче. Девушки обнялись, а затем обе вернулись к остальным. Люцита, немного опустив голову, шагнула к машине. Мужчина открыл перед ней дверцу, и она села внутрь. Он обернулся к остальным. Следователь: если что – на связи. Если будет хоть какая-то зацепка или новости – звоните. Лачо: да, конечно. Миро: удачи вам. Лила: до завтра. Мотор машины завёлся, фары прорезали полумрак, и автомобиль неспешно двинулся по тропинке прочь. Остальные стояли ещё с минуту, провожая взглядом свет фар, пока он не растворился в ночи. Роман: ну что… пойдём? Кармелита: да, а то уже почти темно. Все молча двинулись по дороге обратно, унося с собой усталость, надежду и неугасающее стремление найти родных. Гостиная дома Зарецких была освещена мягким тёплым светом ламп люстры. За окнами сгущались вечерние сумерки, и лёгкий ветер шевелил шторы. На столе стоял заварной чайник, рядом – чашки, но никто не прикасался к напитку. Воздух был наполнен тревогой и усталостью. Баро сидел в кресле, склонившись вперёд, локти на коленях, руки сжаты в замок. Его супруга устроилась в другом кресле напротив и молча тёрла пальцами край своей накидки. Старая шувани стояла у окна, обмотав плечи шалью и глядя в темнеющий сад, и, казалось, ловила невидимые знаки в самой тишине. Рамир: уже прошло больше суток… И ничего. Ни одной зацепки, ни одного следа… Будто в землю провалились. Земфира: Лекса бы никогда не исчез вот так, он бы нашёл способ дать знак. Он ведь знает, как это для Амиры… и для всех нас. Старая шувани обернулась. В её глазах отражалась внутренняя решимость, затянутая тревогой. Рубина: я ещё раз попробую. Сегодня ночью снова полнолуние. Я не могу оставить это так… Буду просить у Луны помощи в поисках… Мужчина поднял взгляд, и в нём мелькнула слабая надежда. Рамир: может духи уже устали от нашей боли… и дадут тебе знак… Только на тебя вся надежда, Рубина. Если кто и сможет что-то увидеть, то это ты. Некоторое время все молчали. Тишину нарушил только стук ветки о стекло. Затем Земфира, вздохнув, отвела взгляд в сторону и, как будто нехотя, заговорила. Земфира: меня Люцита очень беспокоит… Я сейчас ничего не знаю о ней, она избегает меня и даже не даёт мне извинится за тяжёлые слова… Только Кармелите всё рассказывает. Мы что, уже ничего не значим для неё? Старая шувани мягко, но твёрдо вмешалась. Рубина: у неё есть чувства, Земфира. А у чувств, если они настоящие, свой путь. Иногда он уводит от семьи, но это не значит, что путь ложный. Земфира: но и не значит, что он верный. Рамир: а если она правда беременна?.. Мы же должны быть рядом. А не толкать её дальше. И вообще, Земфира, я не пойму, почему ты так против этого следователя? Капитан Стеклов очень хороший человек. Если тебе интересно моё мнение, то мне он даже нравится. Если Люцита счастлива с ним, не нужно противится. Так мы только оттолкнём её от себя… Рубина: всё уже случилось, дорогая… Так что нужно остановится и подумать, что для тебя важнее: счастье дочери или что-то другое?.. Женщина замолчала. Она сжала руки, потом расслабила. В её глазах блеснуло что-то материнское, болезненное, и она тихо сказала: Земфира: я вовсе не против Стеклова. Я согласна, Рамир, что он хороший человек и помогает нам, рядом с нами. Но… Вспомни, как она убивалась за Куликовым, когда его убил тот преступник? Мы едва вывели её из того состояния… Едва ребёнка не потеряла на последних строках… Рамир: да, я помню, но к чему ты вдруг об этом? Земфира: а что если история повторится? Если моя дочь снова переживёт это всё? Она просто не выдержит… сойдёт с ума… Вот чего я боюсь больше всего, а не позора… Но я же не могу ей об этом сказать… Не хочу тревожить старые раны, да к тому же в такое неспокойное время, когда мы и так все на нервах… Старая шувани молча подошла к столу, налила себе немного чая и снова взглянула на женщину с пониманием. Рубина: твой материнский страх понятен. И никто не осудит тебя за него. Но он не должен закрывать тебе глаза на то, что твоя дочь давно не та девочка, которая бросалась в чувства сломя голову. Она уже знает, как больно падать… и всё равно выбирает идти вперёд. Это её сила, а не слабость. Земфира опустила взгляд, проводя ладонью по подлокотнику кресла. Баро тихо встал, подошёл к жене и положил свои руки ей на плечи. Рамир: Земфира, она сильнее, чем мы думаем. И если, не дай Бог, с этим капитаном случится беда, она уже не сломается, она пройдёт через это. Потому что рядом будем мы. Только будь рядом и ты. Без осуждения. Просто рядом… с открытым сердцем. Женщина сжала губы, и только кивнула. В её глазах снова заблестели слёзы, но теперь они не были от гнева или боли, а только от внутреннего примирения. Тихого, медленного, но начавшегося. Земфира: да, ты прав. И я обязательно поговорю с ней. Как только увижу. Даже если она не захочет меня слышать, не уйду, пока не объяснюсь с ней. Рубина: вот и хорошо, дорогая. Это будет частей правильное. Я пойду, буду готовиться к ритуалу. В полночь буду звать Луну. Может, её свет подскажет нам путь. Кто знает, может, он прольётся на того, кто сейчас в темноте… Переглянулись с родными, женщина кивнула им и направилась по лестнице на второй этаж в свою комнату. В гостиной повисла тишина, но уже не такая давящая, как прежде, а с пространством для надежды. Дом Саппоро погрузился в мягкий полумрак, напоённый тишиной и усталостью. За окнами сумерки сгустились, а в воздухе витала тревога, как сгусток грозового облака, не способного разразиться дождём. Молодой баро южного табора первым вошёл в дом, отложил в сторону рюкзак, уставшим движением провёл рукой по лицу. За ним – его сестра и будущий зять. Девушка шагнула внутрь медленно, её лицо было бледным и озабоченным. Шувани привстала, бросив на своих родных обеспокоенный взгляд. Роза: ну что? Есть новости? Лила: мы обошли всё… каждую тропинку, каждый поворот. Но всё напрасно. Женщина опустила глаза, приложив ладонь к груди. Хитана, сидевшая на диване, нежно покачивала на руках сонного Бахти. Завидев мужа, она встала и с облегчением бросилась ему навстречу, прижимаясь щекой к его плечу. Молодой цыган обнял её одной рукой, второй гладя сына по голове. Девушка прошептала, заглядывая в крошечное личико сына. Хитана: сыночек… Бахти… Дедушка обязательно вернётся, слышишь, милый? Он же сильный. Он найдёт путь домой. К нам. И принесёт на руках твою тётю… Ребёнок зашевелился, и молодая цыганка прижала его крепче, не давая себе расплакаться. Младшая Саппоро села рядом, сжав губы. Глаза её наполнились влагой, она устремила взгляд в сторону окна, будто надеялась увидеть в его отблеске знакомую фигуру. Лила: я так скучаю по нему… Он столько времени был в больнице, а теперь – неизвестно где… Мне его очень не хватает… Её жених молча подошёл ближе, обнял невесту за плечи и прижал к себе, давая ей ту опору, которой так не хватало. Она вжалась в него, как в скалу посреди шторма. Роман: мы найдём его, дорогая. И Лейлу тоже. Просто надо не терять веру. Он бы никогда не сдался, и ты тоже не сдавайся. Амира всё это время сидела в кресле, закутанная в плед, словно в кокон. Её лицо было бледным, а глаза полными тревоги. Она смотрела в одну точку, будто застывшая между мыслями. Иногда порывалась что-то сказать, но снова замолкала, стискивая пальцы. Только тогда, когда золовка подошла к ней и стала рядом, положив руку на её плечо, она выдохнула и слабо улыбнулась, словно извиняясь. Амира: я… Пойду к себе. Немного полежу. Что-то совсем… устала. Роза: конечно, девочка моя. Отдохни. Ты и так едва держишься… Женщина помогла ей встать, и молодая цыганка, всё ещё с пледом на плечах, медленно побрела к своей комнате. Её походка была лёгкой, но в ней чувствовалась едва заметная шаткость. Все молча провожали девушку взглядом с уважением к её боли. Амира коснулась головой подушки и закрыла глаза, поджав под себя колени. По щекам потекли слёзы, а мысли в голове были только о муже и дочери. Не заметив, девушка провалилась в сон. В доме повисла тишина, полная любви, тревоги и веры. Надежда ещё жила в каждом дыхании. На широком деревянном столе уже стояли десятки белых свечей. Старая шувани расставила их в несколько кругов, создавая защитный и направляющий контур. Внутренний круг был выложен из небольших чёрных камней, между которыми трепетали пламя свечей. В самом центре, на чёрном бархатном лоскуте, стояла небольшая толстая свеча, об которую упёрлись всё те же фотографии. Лица на фото будто оживали в дрожащем свете, словно сами искали пути домой. Окно в комнате было открыто настежь, и ночной воздух струился внутрь, принося с собой аромат сырой земли и вечерних трав. На небе висела величественная и полная луна, яркая, круглая, молочная. Её свет лился на землю, проникая сквозь ткань ночи. Старая шувани встала на колени перед окном. Её руки медленно потянулись вверх, словно хотели дотронуться до серебряного света. Рубина: мать Луна, око небесное… ты всё видишь с высоты своей! Обозри лука, леса, поля… Её голос дрожал, а слёзы, блестевшие в её глазах, не текли, а только стояли в зрачках, отражая свет луны, как зеркала. Рубина: отыщи мою девочку… Покажи мне… где зло прячет мою девочку… Дай мне знак, мать Луна… Дай мне знак, мать Луна… Дай мне знак! Затем женщина поднялась с колен и присела за стол, не сводя глаз из окна, продолжая протягивать руки к луне, а через мгновение снова держала их над свечой и фотографиями, смотря в одну точку и собирая силы. Рубина: кай о бэнг хаскирдя мири чаюри? Кай шёнуто пхэн мири чаюри? Дай мне знак… Чаюри мири… Шувани едва сдерживала подступивший слёзы и стала водить руками над свечами и над фотографиями. Не сводя глаз с пламени толстой белой свечи возле фотографий, женщина уже медленно водила руками, всматриваясь в пламя. Рубина: хачкирэн о йага… Хачкирэн о йага… Сыкав мангэ кай мири чаюри … Сыкав мангэ… Сыкав мангэ… Сыкав мангэ… Латхава мири чаюри… Латхава мири чаюри… Пламя свечи вдруг стало играть в разные стороны, увеличиваясь с каждой секундой. Женщина понимала, что может увидеть знак, и собирала все силы, водя руками вокруг кругов из свечей, поднимая их вверх, направляя энергию. Рубина: наис тэ туменгэ, наис тэ туменгэ о йага… Мэ латхава мири чаюри… Латхава мири чаюри… Наис тэ туменгэ, наис тэ… Она всматривалась в пламя и вдруг перед её глазами снова возникла картинка. Она увидела такой же свет, только от керосиновой лампы в каком-то тёмном помещении. На матрасе сидела девушка и качала ребёнка. Её глаза были одержимыми, и она раскачивалась в разные стороны, оглядываясь в разные стороны. Внутреннее неспокойствие девушки передавалось шувани, и она чувствовала, что ребёнок в опасности. Но в следующее мгновение всё начало тускнеть. Очертания неизвестного помещения расплылись, фон замутился, и густой белый туман заволок изображение. Шувани воскликнула тихо, словно крик застрял в горле. Рубина: снова туман… Дэвлалэ… Она всматривалась в пламя, силясь рассмотреть хоть что-то сквозь густую, почти живую дымку, что расстилалась поверх видения. Никаких подробностей. Ни дороги, ни ориентиров. Только расплывчатые силуэты, свет керосиновой лампы и стены, возможно, каменные или глиняные. Рубина: Дэвэл миро… покажи мне яснее… хоть что-нибудь… Но пламя свечи внезапно дрогнуло, пошатнулось, и как будто замерло. Видение оборвалось так же резко, как и появилось, оставив после себя только тревожное ощущение тяжести и пустоты. Шувани опустила руки и уронила голову. Несколько слёз упали на край бархатного лоскута. Рубина: я вижу её… вижу, но не знаю где… Прости меня, девочка моя… Я всё равно найду тебя… Она провела рукой по фотографиям и дрожащими пальцами погасила одну из свечей. Рубина: завтра… я попробую снова. Я не остановлюсь, родная моя… В комнате воцарила почти мистическая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием воска. Пламя свечей отражалось в глазах старой шувани, которая сидела с закрытыми глазами, уставшая и напряжённая. Когда они подъехали к дому, ночь уже опустилась на город, укрывая улицы мягкой тьмой и убаюкивая окна светом ламп. Капитан Стеклов открыл дверь машины, вышел и обошёл, чтобы помочь своей возлюбленной. Та, слегка сжав его ладонь, улыбнулась и быстро поднялась по ступенькам к его квартире. Они вошли в квартиру. Щёлкнул выключатель, и мягкий свет пролился на небольшую гостиную. Молодая цыганка обернулась, бросив немного обеспокоенный взгляд на мужчину. Люцита: я схожу в ванную. Следователь: хорошо. Вторая дверь справа, помнишь? Люцита: конечно... Он кивнул, наблюдая, как она почти бегом исчезла в коридоре. Оставшись один, капитан Стеклов прошёл к окну, машинально достал из внутреннего кармана пачку сигарет. Щёлкнула зажигалка, и первое облачко дыма растаяло в полумраке. Он стоял, прислонившись к раме, и смотрел на тускло мерцающие огни улицы. Мысли с трудом собирались в единую линию: «Как сказать ей?.. Подобрать слова… Чёрт, просто скажи, что хочешь быть рядом. Всегда. Что она – это всё. Ведь оно так и есть…». Мужчина провёл рукой по волосам, вздохнул и затянулся снова. Сегодня вечером он был готов к этому решению, хотя и очень переживал. Однако, с каждым днём он понимал, что всё больше скучает по ней и хочет быть рядом. Тем временем в ванной молодая цыганка плотно прикрыла дверь и присела на край ванны. Её пальцы торопливо рылись в сумочке, пока не нашли маленькую коробочку с купленным ещё утром тестом. Она сняла упаковку, вытащила инструкцию и на мгновение замерла, вчитавшись в строчки. Словно надеялась, что в них будет ответ не только на технический вопрос, но и на то, что будет дальше. «Господи, помоги мне, укажи верный путь…» – поговаривала про себя Люцита, и сердце стучало в ушах. Движения были автоматическими: открыть, подготовить, провести. Сделав все необходимые манипуляции, девушка положила тест на край раковины и, прижав ладони к лицу, зажмурилась. Мир снаружи затих. Осталась только тишина, в которой и Николай, и Люцита – каждый в своей комнате затаили дыхание. Каждый – со своими мыслями. В пещере стояла вязкая, почти глухая тишина, нарушаемая только тихим поскуливанием малышки и хриплым дыханием связанного мужчины, сидящего всё так же под каменной стенкой. Послышались уверенные тяжёлые шаги с каким-то странным неторопливым ритмом, как будто человек не шёл, а смаковал каждое приближение. Через мгновение в проёме появился Михай. Он остановился у входа, поправляя пиджак, и с довольной полуулыбкой оглядел мрачное логово, а затем перевёл взгляд на сообщницу. Михай: ну что ж, день прошёл продуктивно. Твои документы будут готовы уже завтра. Свидетельство о рождении «твоей» дочери и билеты на вас двоих тоже на завтра. Девушка подняла голову от одеяла, в которое была укутана малышка, и в глазах её вспыхнул тот самый огонь, который питался только болью и жаждой мести. Она едва сдержала улыбку и решила переспросить с неестественным восторгом. Марта: завтра? Уже завтра? Неужели… Уже завтра мы уедем, и никто нас не найдёт? Она только прижала ребёнка к себе и тихо засмеялась, а её глаза ещё больше налились одержимостью от мнимого материнства. Марта: ни твоя Амира, ни твои благородные дети, ни твоя сестра-ведьма не узнают, где мы! Они будут метаться, как бешеные, и искать. А нас уже и след простыл. А девочка… Она будет моей. Только моей! Я вырасту её вдалеке от вашего грязного рода! Девушка прижала малышку к груди, покачиваясь и бормоча что-то напевное, словно укачивала свою куклу. А потом с новой волной жестокой радости взглянула на мужчину. Марта: а скоро придёт конец и твоей любимой семье. Кривой, захохотав, подошёл ближе, встал сбоку от мужчины и с мерзкой усмешкой наклонился. Банго: так что, Лекса, готовься. Готовься увидеть крах тех, кого любишь. Не думай, что это всё закончилось. Марта: а я, знаешь ли, уже почти чувствую, как она называет меня мамой. Как обнимает меня, как улыбается… Она не вспомнит ни тебя, ни свою настоящую мать. Для неё вы исчезнете. И останусь только я. В этот момент мужчина поднял голову. Глаза его были полны боли, но в них не было ни страха, ни смирения. Только сверкающая, сдерживаемая ярость и твёрдая, живая решимость. Он смотрел прямо на девушку, потом на своего бывшего подручного, а затем перевёл взгляд на Михая. И даже без слов его взгляд говорил громче любого крика. Затем мужчина шумно вдохнул, выпрямился, и глаза его наполнились ледяной уверенностью. Даже верёвки не могли скрыть ту стойкость, которая говорила через него. Он никому не позволит отнять у него родное. Девушка это почувствовала и сделала шаг назад, словно увидела в его взгляде то, чего не ждала – пламя, которое она не смогла затушить. А Кривой поморщился, как от сильного света. Михай, наблюдавший за этим молча, сузил глаза и усмехнулся. Михай: упрямый до конца. Ничего, завтра это пламя мы потушим окончательно. Ты получишь сюрприз, Лекса. Такой, что взрыв твоего трейлера покажется тебе раем. Он улыбнулся, но в этой улыбке не было ни капли человечности, только ядовитое удовлетворение, а затем наклонился ближе, его голос стал почти шёпотом. Михай: наслаждайся этой ночью, ибо скорее всего она станет для тебя последней. Завтра ты исчезнешь, а вместе с тобой и сила твоей семьи и табора. И тогда я их раздавлю. Мужчина не отводил взгляда ни на секунду. Грудь его тяжело вздымалась от злости, и всё же глаза оставались ясными, словно в них уже была записана клятва. Его молчание не было признаком покорности – оно было штормом перед бурей. Михай выпрямился, глянув в сторону своих сообщников. Михай: завтра на рассвете отправитесь на старую базу отдыха. Будете ждать меня в одном из заброшенных домиков. Когда принесу документы, ты сможешь отправится в аэропорт. Но перед этим я загляну сюда, чтобы обеспечить «прощальный подарок» нашему гостю. А тогда принесу документы. Марта: да, я поняла. Банго: хорошо, хозяин, как скажешь. Они снова устроились на своих местах для ночлега, а под каменной стенкой скованный, истощённый, но несломленный Лекса смотрел в темноту. Впервые в жизни он не знал, что делать, но всё равно и не думал сдаваться. Нужно снова ждать шанс, хоть самый малейший.