Часть 197

В гостиной дома Саппоро разносился аромат свежеиспечённых лепёшек, варенья и мятного чая. За большим деревянным столом собрались все родные, и, несмотря на тревогу, каждый старался держаться, будто хотели защитить друг друга хотя бы этой простотой – совместным завтраком. Амира сегодня выглядела бодрее и ела с заметным аппетитом, словно впервые за долгие дни позволила себе почувствовать вкус еды. Перед ней уже пустела вторая тарелка, и это вызвало ласковую усмешку у её золовки. Роза: ты, кажется, решила наверстать сразу всё, что не доела за последние дни, девочка моя. Молодая цыганка ответила с лёгкой улыбкой, но в голосе всё же была слышна усталость. Амира: просто… впервые за эти дни я почувствовала вкус еды. И, может, это глупо, но мне захотелось спокойно сесть и поесть. Без слёз. Без страха. Просто с вами. Лила: и с аппетитом. Младшая Саппоро с интересом взглянула на неё, но промолчала, только чуть приподняла брови, уловив нечто новое в поведении мачехи. Та через мгновение отложила вилку, прижала пальцы к виску и на пару секунд прикрыла глаза. Амира: каждая минута без них, как пустота внутри. Я ловлю себя на том, что жду его шагов в коридоре. Но… но я знаю, что должна быть сильной. Ради него. Ради дочери. Ради всех нас. Лила: ты уже сильная, дорогая. Мы все это видим. Заметив на себе тёплый взгляд родных, девушка слабо улыбнулась. Амира: спасибо. Просто… очень хочется обнять их. Обоих. И чтобы это оказалось всего лишь страшным сном. Но увы. Молодой баро южного табора переглянулся с зятем и отложил чашку в сторону. Лачо: скоро приедет капитан Стеклов с нарядом. Прокурор дал разрешение на расширение поисков. Хитана: но… где же сегодня вы будете искать? Роман: пока не знаем. Мы до сих пор не знаем, где они могут быть. Ни следа. Лачо: но есть надежда, что с помощью людей мы хоть зацепку найдём. Лила: дикие места, столько леса, овраги, берег… Они могут быть где угодно. Роман: нам надо найти их. За любую цену. Пока не стало поздно. Молодой цыган молча кивнул, сжав ладонь своей супруги под столом. Та ответила лёгким движением пальцев, выражая поддержку. Солнечные лучи свободно проникали в дальнюю комнату старой шувани, скользили по полу, играли на стенах и падали на старинную деревянную мебель. Но, несмотря на свет, в воздухе чувствовалась странная тишина, будто само небо затаилось в ожидании. Женщина сидела у окна, устремив взгляд в чистое почти без облачное небо. Но что-то в нём тревожило её. Она не смотрела на солнце напрямую, но чувствовала, что в нём происходило смещение, неуловимое глазу, но знакомое душе. Её вдруг как током ударило, и она медленно поднялась с кресла. Память всплыла сама собой. Пару лет назад, в такой же ясный день, затмение помогло ей увидеть то, что было скрыто. Тогда она нашла пропавших детей Баро, и сейчас сердце подсказывало: момент снова настал, и нужно действовать. Решительно подойдя к буфету, она достала большую глиняную чашу с вырезанными узорами и поставила её в центр стола. Затем налила чистую воду, и та заиграла в солнечных лучах, отражая бликами стены и потолок. Рубина: прастал, пани… Пани, прастал… Затем шувани подошла к комоду и достала из ящика шесть белых свечей. Быстро, уверенно расставила их по сторонам чаши: три слева, три справа, выверяя расстояние так, как делала это всегда. Огонь от спичек вспыхивал один за другим, и вскоре свечи горели ровным, живым пламенем. Рубина: хачён, о йага… хачкирава момеля… хачкирава момеля… Пламя не мерцало, наоборот, будто тянулось вверх. Наконец, она подошла к крючку на стене и сняла оттуда чёрную шаль для ритуала, а затем осторожно накинула её на голову и плечи. Женщина стояла перед чашей, затаив дыхание. Затем она начала водить руками над чашей с водой и свечами, сначала плавно, как будто ощупывала невидимые слои воздуха, потом всё шире, словно раздвигала что-то неосязаемое, сокрытое. Шувани смотрела в одну точку, её глаза не моргали, а лицо стало неподвижным, только губы еле заметно двигались, произнося слова заговора. Рубина: благословляю день и ночь… благословляю утро, вечер… Священный свет… уходит прочь. На целом свете только ночь… Затем женщина взяла в руки края шали и растянула её за собой, словно флаг. Сначала было тихо, но через несколько мгновений лёгкое дуновение ветра проникло в комнату сквозь открытое окно. Шторы начали колыхаться, словно кто-то невидимый прошёл мимо, а шаль волнисто раздувалась. Лёгкий шелест ткани усиливался, и теперь ветер будто подталкивал воздух внутрь, насыщая его движением. Шувани размахивала краями шали, бросая свой взгляд то на свечи, то на чашу, то в окно. Рубина: священный свет уходит прочь! Затмение… На целом свете затмение… На небе, совсем недавно чистом и ясном, начали сгущаться тучи. Сначала тонкие, серебристые полосы, через мгновение – уже плотные, тревожные, словно клубы дыма. Солнечный свет за окном стал гаснуть. Тени в комнате удлинились, и всё пространство наполнилось тусклым, мерцающим свечным светом, а из окна было слышно только шум листьев. День будто остановился на грани между утренней ясностью и наступающей тьмой. Рубина: услышь меня, затмение… Я с тобой… Услышь меня, затмение! Я с тобой… Затмение… Затмение… Шувани внезапно остановилась, а через мгновение быстро подошла к окну и встала перед ним, расправив шаль на плечах, как крылья. Она подняла лицо к небу и медленно протянула вверх обе руки, широко раскрыв ладони, будто желая прикоснуться к самому солнцу. Оно уже начинало закрываться. С краёв солнечного диска заходила тень, и дневной свет терял своё привычное тепло. Всё вокруг стало будто выцветать: краски бледнели, даже воздух потускнел, как в старом сновидении. Женщина подняла руки выше, её пальцы дрожали, но не от страха. Это был зов, древний, мощный, тот самый, который однажды уже открыл ей дорогу сквозь мрак. Рубина: затмение… Затмение… Услышь меня, с тобою я, затмение… Кхам… Сыкав иэ мангэ дромуро… Укажи ты мне, солнце, дорогу к моей девочке! Сыкав тэ мангэ дромуро! Прорви! Прорви затмения пелену, и покажи дорогу к Лейле! Покажи мне дорогу… Покажи мне дорогу… Шувани стояла у окна, раскинув руки к небу, как будто хотела удержать солнце, что исчезало за ползущей тенью. Она уже не чувствовала пола под ногами, не слышала, как за её спиной покачивалась мебель. Всё её существо было обращено наружу – туда, к светилу, к древнему знаку, к самой природе. Рубина: сыкав тэ мангэ дромуро! Сыкав тэ мангэ дромуро! Сыкав тэ мангэ дромуро! Сыкав тэ мангэ дромуро! Её голос становился всё громче, надрывнее, и казалось, он раскачивал воздух вокруг. Шувани начала размахивать руками всё шире, и в этом движении было уже не только колдовство, но и что-то первобытное, как будто она уже и не женщина, а жрица, обращающаяся к самому небу. В этот миг снаружи поднялся резкий порыв ветра. Он с силой ударил в раму окна, сорвал с подоконника лёгкое покрывало, и ветер с воем ворвался в комнату, взметнув шторы, как паруса. Огонь свечей дрогнул, и все шесть одновременно погасли, закоптев дымом. Комната наполнилась густой тенью. Женщина застыла на месте, не отрывая взгляда от затмеваемого солнца. Она стояла прямо у окна, её руки всё ещё были подняты, слегка разведённые в стороны, на уровне головы, ладони раскрыты, словно ловили свет, который ускользал. Дыхание её стало прерывистым. Она замерла в этом странном, полусумрачном безвременье, где не было ни дня, ни ночи, только звонкая тишина и тьма над землёй. Глаза шувани не моргали, только отражали уходящий свет, будто в них плавилось небо. Она ждала. Как будто в следующую секунду воздух сам должен был заговорить. Время застыло. Тишина была глухой, как будто сама земля замерла, затаив дыхание вместе с шувани. Шувани стояла у окна, руки подняты на уровне головы, ладони раскрыты к небу. Её фигура казалась вырезанной из камня – неподвижной, строгой, древней.И вдруг сквозь пелену затмения, как капля надежды, прорвался первый робкий луч. Он был тусклым, слабым, но живым. Он прорезал клубящуюся тень, будто тонкий меч. Женщина уловила его кожей прежде, чем глазами. Она не двинулась, только губы дрогнули. Свет становился ярче с каждой секундой. Медленно, будто рождаясь заново, солнце возвращалось. И с ним – жизнь, движение, ответ. Рубина: в темноте и в свете… всюду с нами Бог… Сильный ветер воет у семи дорог… Дэвэл миро, яв ман са… Господи Всевышний, будь всегда со мной… Пусть Твой луч священный… ведёт родных домой… Пусть Твой луч… священный… Ведёт родных домой… Пусть Твой луч… священный… ведёт детей домой… Старая шувани, не опуская рук, сделала шаг назад от окна. Потом второй, третий. Лицо её было обращено к свету, а глаза – к чаше. Рубина: пусть Твой луч… священный… ведёт родных… домой… Словно подчиняясь её воле, золотистый луч, пробившийся сквозь окно, упал прямо на её плечи, затем на руки, и, наконец, вытянулся к столу, скользнув по воздуху, как струя живой энергии. Женщина начала плавно опускать руки, будто направляя этот свет, ведя его, сопровождая жестом, как дирижёр зовущий музыку. Ладони тянулись к чаше, будто втягивали свет и вливали его в центр обряда. Рубина: пусть Твой луч… священный… ведёт родных… домой… Остановившись прямо перед чашей, она медленно опустила руки над водой. Свет ложился на неё ровно, как на алтарь. Рубина: за горами синими… за лесами тёмными… Я закрою зло… Трясущиеся руки женщины сцепились в замок над чашей, а затем, разъединив, она снова немного подняла их на уровне головы. Рубина: и я раздвину тучи… Растоплю я лёд… Пусть Твой луч священный… к Лейле приведёт… Пусть… Твой луч священный… к Лейле приведёт… И вода в чаше дрогнула, будто ожила. Шувани стояла, замерев над чашей, её ладони нависали над водой, в которую теперь лился узкий солнечный луч. Поверхность слегка дрожала, как будто чувствовала приближение чего-то важного. Ветер утих, в комнате снова стало тихо, но теперь в этой тишине было напряжение, острое, звенящее. И вдруг вода помутнела, словно кто-то капнул в неё тень. Кружение – и из глубины, словно всплывая, начала появляться картинка. Сначала размытая. Потом – всё чётче. Малышка. Совсем крошечная, закутанная в серое одеяло. Её личико еле видно, она спит, щёчка уткнулась в ткань. Камера в видении как будто поднялась чуть выше, и стало видно: ребёнка держит светловолосая девушка с безумными глазами, она сидит на старом, покосившемся диване. За её спиной – облупленные стены, тёмные доски, старая дверь с ржавой петлёй. Запах пыли и затхлости будто пробился через границы магии. Рубина резко затрясла руками по бокам чаши, будто боясь, что видение исчезнет. Вода снова закружилась. Картинка поплыла, растворилась в мутном мерцании, и тут же появилась новая. Теперь – трасса. Длинная, асфальтированная, полу пустая. Камера будто двигалась над ней, скользя вперёд. С одной стороны был густой лес и крутой подъём, поросший мхом и кустарником. С другой – старые полуразрушенные маленькие домики на морском побережье. Это была заброшенная база отдыха – место, где жизнь когда-то кипела, а теперь только ветер шуршал по битому стеклу. Женщина сразу узнала это место, поскольку дорога в город проходила мимо него. Её голос очень сел и был близок к шёпоту. Рубина: заброшенная «Лагуна»… Заброшенная… «Лагуна»… Заброшенная «Лагуна»… Господи… Благодарю Тебя, Господи… Спаси и помилуй рабу Твою, Господи… Лейлу… нашу Лейлу… Господи, благодарю Тебя… Господи… благодарю Тебя… Вода в чаше начала быстро мутнеть. Картинка дрогнула, словно что-то мешало ей остаться. Через мгновение всё исчезло, оборвалось. Чаша снова была просто чашей с водой. Шувани осталась стоять наклонённой, тяжело дыша, с побелевшими пальцами, всё ещё держащимися за воздух над чашей. Но в глазах её горело главное: она знала. Теперь она знала, где искать. С этими мыслями женщина поспешила в гостиную. Машина следователя мчалась по извилистой дороге, ведущей в сторону табора. За ней, на почтительном расстоянии, ехала вторая – с оперативной группой. В салоне было тихо. Только ровный шум мотора, да редкое шуршание шин по асфальту нарушали молчание. Молодая цыганка сидела рядом, пристёгнутая, руки на коленях сжаты в замок. Она молчала, глядя в лобовое стекло, но глаза её были напряжены. В ней жила тревога, как туго натянутая струна. Капитан Стеклов изредка бросал на неё короткие взгляды, чувствуя эту тишину не менее остро, чем собственное напряжение. И вдруг небо начало меняться. Девушка вытянула шею вперёд, говоря шёпотом. Люцита: взгляни… Солнце, ещё несколько минут назад слепящее и высокое, теперь будто бледнело. По его краю поползла тень, медленно, уверенно. Свет вокруг стал другим – не совсем тёмным, но и не светлым. Воздух померк, краски поблекли. Мужчина замедлил ход, посмотрев на свою невесту. Следователь: затмение… На небе шло что-то великое и необратимое. Девушка смотрела в окно широко раскрытыми глазами. В её лице промелькнуло древнее цыганское чувство знака, чего-то, что невозможно объяснить. Лицо её побледнело. Люцита: это не просто солнце закрывается. Это как будто время… замерло. Всё стоит на грани. Мужчина посмотрел на неё внимательнее, но не перебивал. Она заговорила чуть громче, и голос её дрогнул. Люцита: а если мы и сегодня никого не найдём? Если снова не сможем ничего узнать… Она повернулась к нему, глаза наполнились напряжённым страхом. Люцита: Николай, если сегодня… ничего не получится… Всё будет потеряно. Он положил руку ей на плечо, бросив решительный взгляд. Следователь: нет. Мы найдём. Я не позволю, чтобы было иначе. Слышишь? Девушка кивнула, но внутри неё этот страх, как детская память, всё ещё жил. А за окном солнце продолжало скрываться. И дорога перед ними лежала как на ладони и вела в неизвестность. В гостиной дома Зарецких царила тревожная тишина. Молодая цыганка сидела на диване, прижавшись плечом к муду, а её отец стоял у окна, глядя вдаль, будто пытался взглядом раздвинуть горизонт. Земфира сидела напротив молодых супругов, держа обеими руками чашку. Через мгновение на лестнице послышались чьи-то шаги, а затем они услышали голос старой шувани. Рубина: я знаю, где она! Я знаю, где наша девочка… Все сразу обернулись и с удивлением и, одновременно, смятением посмотрели на женщину. Она быстро спускалась, находясь всё ещё в чёрной ритуальной шали, которая спадала с плеч, будто волна тьмы, не успевшая уйти. Молодые супруги и жена Баро резко вскочили, а мужчина подошёл ближе, не сводя взгляда с шувани. Кармелита: что ты такое говоришь, бабушка? Как видела? Где же она? Старая шувани остановилась в центре комнаты. Её взгляд был прямым, тяжёлым, в нём светилась тревога, но и внутренняя сила. Она выждала мгновение, словно собиралась с дыханием, и только потом заговорила. Рубина: я видела. Через воду. Через затмение… Я призывала свет, и он показал мне. Рамир: что ты видела? Рубина: Лейлу… на руках у этой девушки. У Марты. Она держала её, как свою. В заброшенном доме. Я видела его… стены, старый диван, пустоту вокруг. Миро: но где находится этот дом? Что за место? Земфира: ты смогла распознать? Рубина: да… Это была база отдыха. «Лагуна». На берегу. На мгновение в комнате повисла гробовая тишина. Даже воздух, казалось, застыл между словами. Но уже через секунду всё вокруг пришло в стремительное движение, будто сердце семьи снова забилось, на этот раз с боем. Миро рывком метнулся к выходу, в глазах его вспыхнуло то холодное напряжение, которое бывает у человека, готового к борьбе. Его супруга поспешила за ним, а Баро подошёл к старой шувани и взял её за руку в знак благодарности. Рамир: ты снова указала нам путь, Рубина… Шувани кивнула, дыхание её было частым, лицо бледным от усилия обряда, но взгляд оставался твёрдым. Она не отпускала его ладонь. Рубина: поспешите… Скорее привезите домой нашу девочку… Миро: нужно сообщить Лачо и остальным родным Лексы. Кармелита: скоро там уже должен быть и следователь. Встретимся с ними, объясним всё. И выдвинемся сразу, вместе. Земфира: с Божьей помощью привезёте нашу девочку… Поспешите. Мужчина отпустил руку старой шувани и направился к выходу. Рамир: я с вами. Больше не смогу сидеть здесь. Кармелита: пап… Рамир: не спорьте. Идём! Он кивнул оставшимся женщинам и направился на улицу. Молодые супруги бросились за ним. Молодая цыганка, мимоходом взглянув на бабушку, добавила. Кармелита: хорошо. Только вместе мы найдём их. Спасибо, бабушка. Ты нам очень помогла. Женщина не ответила, лишь проводила их взглядом. В её глазах было то странное свечение, что приходит только после того, как магия говорит своё слово. Когда за ними захлопнулась дверь, шувани осталась переглянулась с Земфирой, подойдя и обняв её за плечо. Рубина: солнце указало путь. Теперь пусть тьма расступится. Земфира: Господи, пусть всё пройдёт благополучно. Пусть наши родные вернут Лейлу и найдут Лексу как можно скорее. Снаружи небо начинало светлеть – затмение постепенно отступало, возвращая миру краски и тепло. Но в доме всё ещё царила тишина, наполненная напряжённым ожиданием. В пещере было сыро и глухо. Солнце, уже освободившееся от пелены затмения, не касалось этого места, лишь слабое свечение от керосиновой лампы металось по каменным стенам, отбрасывая искажённую тень от тела, сидящего у стены. Он больше не двигался. Его руки и ноги были стёрты до ссадин, запястья кровили от верёвки, которую он пытался измотать об выступ скалы. Мужчина делал это уже давно, с самого утра, с той самой минуты, как остался один. Тер, тянул, скользил запястьями по острым краям, искал хоть какой-то зацеп, но всё тщетно. Верёвка не поддавалась. Камень оказался слишком влажным, гладким, в некоторых местах покрыт мхом. Силы ушли. И сейчас Лекса просто сидел, откинувшись к стене, с опущенными руками, с тяжёлым дыханием, как у раненого зверя. Он понимал, что так просто выбраться не получится. И с этим осознанием пришло большее, страшнее – тишина внутри. В ней начали всплывать воспоминания. Одно – особенно чёткое, как удар ножа. Темница. Не эта – другая. Гораздо раньше. Его собственная. Сырой подвал за вьющимся плющо. Там лежал Миро, связан так же, как сейчас связан он сам. Лекса шагал тогда по кругу, медленно, с холодной яростью в голосе и кнутом в руках. Он жаждал мести за то, что тот и его жена стали у него на пути, не отдав ему Хитану. Но Миро не боялся его, просто молчал или плевал ему в лицо. А Лекса… тогда думал, что он сильный, что прав. Теперь он знал правду. Лекса: я был… как Михай. Я был таким же… ослеплённым. И считал это силой. Дэвэл миро… Он откинул голову к стене, вдохнул глубже, будто хотел вытолкнуть из себя это прошлое. Но оно уже снова сидело в нём, напоминало и жалило. Лекса: я тогда связал Миро… и верил, что он враг. Что он мне мешает. А он… просто защищал свою жену и юную девушку. Как я сейчас – свою дочь… В его груди вспыхнула острая, болезненная тоска. Он вспомнил, как смотрел на молодого цыгана тогда – сверху вниз, с презрением и чувством победы. А теперь… всё перевернулось. Теперь он внизу, теперь его руки связаны, и маленькая дочь в опасности. Мужчина стиснул зубы и опустил голову. Лекса: прости… Миро… На глаза навернулись слёзы, но не слабости, а боли. Боли осознания, боли за то, кем он был, и за то, что, возможно, не успеет искупить до конца жизни. Он провёл затылком по камню, тяжело выдохнул. Снова из глубины памяти, как по команде, всплыл ещё один образ. Молодой парень, который не был ему врагом. Он не был даже участником той грязи, в которой тогда барахталась душа Лексы. Он просто оказался не в том месте и не в то время. Лекса: даже если тебя убил Банго, то путь к этому выстелил я. Я удерживал тебя… Я создал всё, в чём была смерть… Мужчина закрыл глаза. Перед ним снова было то лицо, не ненавидящее, не проклинающее. Просто испуганное и живое, как у любого, кто борется за свою жизнь. Он склонился вперёд, насколько позволяли путы, и уткнулся лбом в собственные колени. Грудь сжала невидимая рука. Лекса: прости меня, Антон… Прости… И где-то на этом дне боли, мужчина чувствовал: чем ближе конец, тем больше шансов начать с самого начала. Если не для себя, то для тех, кого он любит. Лекса был очень счастлив, что смог искупить свою вину перед всеми, но мысли о дочери разрывали его душу на куски. Он больше не мог исправить прошлое. Но он мог не дать злу победить сейчас. Однако, что делать, он пока не мог придумать.