Часть 199

В пещере царила вязкая тишина. Свет от керосиновой лампы стал слабее, будто и он чувствовал, как угасает надежда. Лекса сидел, облокотившись спиной на холодную каменную стену. Руки и ноги по-прежнему были связаны. Сколько он ни пытался – верёвки не поддавались. Камень, об который он пытался перетереть узел, оказался бесполезен: края слишком гладкие, движения недостаточны. Мужчина замер. Сначала он пытался дышать глубже. Потом – просто сохранять ясность. Но сейчас это находило на него медленно, как туман с гор, отчаяние. Он закрыл глаза. В голове всплыли образы: губы младшей дочери, чуть приоткрытые во сне, руки супруги, нежно касающиеся его плеча, глаза старшей дочери, такие же смелые и упрямые, как у него, голос сына, которым он гордился. Мужчина стиснул зубы. Лекса: прости меня, доченька… Прости, что я не рядом… Прости, что не успел… И в этот момент в пещере послышались уверенные и тяжёлые шаги, которые медленно приближались. Затем скрипнула дверь, и в проёме показался знакомый силуэт. Он вошёл без спешки, как человек, у которого всё под контролем. В руке он держал тёмную спортивную сумку, а через мгновение аккуратно поставил её на землю рядом с лампой и выпрямился. В глазах его стояла странная смесь: злорадство, предвкушение, и что-то болезненное, почти личное. Он посмотрел в глаза пленнику я довитой улыбкой. Михай: как ты, братец? Надеюсь, отдыхал? Ведь скоро… тебе больше не придётся ни ждать, ни думать. Тот поднял голову, но ничего не ответил. Только взгляд стал колючим и цепким. Он смотрел, как человек, у которого отняли всё, но не сломали дух. Михай нагнулся, похлопал ладонью по сумке. Михай: а я тебе подарок принёс. Последний. В этот раз – точно последний. Уж постараюсь. Он сел на корточки, ближе к пленнику, лицо оказалось почти на одном уровне. Михай: сегодня всё закончится. И ты исчезнешь. А с тобой уйдёт всё, что было от твоего рода. Твоя семья будет сокрушена, табор развалится. А твоя младшая дочь… никогда не узнает, кем ты был. Он дотронулся до сумки и медленно расстегнул молнию. Лекса не отрывал своего взгляда, а его безумный брат смотрел ему прямо в глаза. Михай: ты боишься? И вдруг услышал ответ ровным хрипловатым голосом. Лекса: нет. Я не боюсь тебя. Пока я жив – ты не победил. Тот только усмехнулся и прищурился. Михай: тогда посмотрим, сколько тебе осталось быть живым. Он встал и отступил в сторону, оставив сумку рядом. Потом отошёл к лампе, немного повернул её, усиливая свет, и снова бросил взгляд на брата. В его лице вдруг на мгновение мелькнуло что-то дикое, как у загнанного зверя – не победа, не торжество, а неудержимая одержимость. Подойдя ближе, он поставил сумку возле лампы, бросив на брата долгий взгляд – изучающий, почти спокойный, а затем криво и с горечью усмехнулся. Михай: ты даже сейчас… сидишь, как баро. Как будто ты всё ещё что-то значишь. Как будто выше всех. Лекса не ответил. Только глаза его, усталые, осунувшиеся, глядели прямо, без страха. В них было много чего: и боль, и сожаление, и упрямое, железное спокойствие. Михай хмыкнул, расстегнул молнию сумки. Осторожно, как нечто священное, достал устройство. Металл блеснул в дрожащем свете лампы. Таймер, провода, грубый корпус. Простой, но страшный. Он погладил устройство по корпусу, словно это была драгоценная вещь. Михай: вот она. Твоя… с косой в чёрном капюшоне. Такая же разрушила ваш ресторан и забрала жизнь предательницы Жанны. Только эта – твоя, личная. Для прощания. Он поставил её на камень рядом с пленником и выпрямился. Михай: ты ведь думаешь, что всё понял. Что стал другим. Что можешь жить, как человек. И она… Думаешь, она тебя нормальным сделает? Иллюзия… Ты такой же, как и я, но только слаб духом… Предатель, предавший наше общее дело. Ну да ладно, не об этом сейчас. Ты… ты вообще не должен был жить! Он резко отступил назад, запустив рукой по волосам. Его лицо исказилось: болью, яростью, ненавистью. Михай: больше всего на свете я ненавижу тебя, Лекса… Ты знаешь, почему… За то, что ты просто родился. Мужчина сжал кулаки, подошёл ближе, и теперь говорил сквозь стиснутые зубы. Михай: это я был любимым сыном. Он приходил ко мне. Ко мне, к моей матери. Он меня качал, пел мне песни. Учил, как держать нож, когда мне исполнилось десять. Он смеялся со мной! Лекса вздрогнул. Это было немного неожиданно для него, и его лицо дёрнулось, но он не отвёл взгляда. Михай: а потом он приходил домой… к вам. Пьяный. Рассерженный. Отчаявшийся. Ломал посуду. Бил мебель. Кричал. И всё потому, что ты был. Ты был его ошибкой, Лекса. Его крестом. Он сам мне это говорил. Он замолчал. Несколько секунд в пещере звенела тишина. Только дыхание двоих мужчин. Один – стоящий, дрожащий от ненависти. Другой – сидящий, с путами на руках и ногах, но с ясным взглядом. Михай: а моя мать… Она терпела. У неё была гордость. Но я видел, как она плакала по ночам. А ты… Ты прятался у юбки своей. Жался к ней, как котёнок. Ты жил, Лекса. А мы выживали. Все тыкали в меня и в мою мать пальцем, обзывали и унижали её, считая разлучницей. Даже её дар шувани сыграл против неё: все только и говорили, что она опоила отца, приворожила. Он резко поднялся и прошёлся по пещере, как зверь в клетке. Михай: ты родился из лжи. Из обмана. Да-да, вот, как было на самом деле. Он остановился, уставившись в огонь лампы. Михай: моя мать… она не была святой. Но она любила. А наш отец – он тоже её любил. Он был готов всё бросить. Уйти из табора. Отец… наш Георгий Саппоро… он обещал ей жизнь. А потом… Он обернулся, глаза полыхнули. Михай: но ваша мать… Тётка Лейла… Она ведь была шувани, как и моя. Только подлая. Она опоила его. Дала ему зелье, ты понимаешь? Он не понимал, что делает. И провёл с ней ту ночь, в которую они и зачали тебя! Он сжал кулаки, лицо искажалось. Михай: его вернули в табор под давлением старейшин. Со стыдом. С женщиной, которую он никогда не любил. А моя мать… осталась на обочине. С позором. С клеймом. Он указал пальцем на связанного брата, и на глазах его повисли несколько слезинок. Михай: а ты.. Ты стал причиной, по которой он нас оставил. Ты был знаком, Лекса. Ты – его ошибка, обряд, подделка. Но тебя приняли, как сына баро, будущего наследника и вожака табора. А нас вычеркнули. Он медленно пошёл вперёд, каждый шаг был, как удар молота. Михай: знаешь, ведь это я тебя использовал. Всегда. Ты был сильным, влиятельным. И ты поверил, что мы друзья. Братья. Но для меня ты всегда был только орудием. Мужчина остановился перед братом, нависая, как тень, и склонился к нему. Михай: ты думал, что используешь меня. Но это я всегда использовал тебя. Лекса отводил глаза, но молчал. Лицо его каменело. Михай сел на корточки перед братом. В его глазах уже не было злобы. Только пустота. Он остановился у выхода из пещеры. Казалось, он уже уходил, но нечто внутри толкнуло его обратно. Мужчина обернулся, глаза блестели, лицо дёрнулось судорогой злобы. Он медленно подошёл ближе, словно вновь не насытившись сказанным. Михай: я ведь всё помню, Лекса. Все твои взгляды. Все твои желания. Мужчина присел рядом с братом и наклонился ближе, почти касаясь его лица. Михай: ты думаешь, только ты хотел её?.. Юную Хитану? Ты сам сгорал от неё, как мальчишка. Только тогда ты ещё был монстром. И не понимал, что такое любовь – только жажда. Власть. Обладание. Он усмехнулся, но в глазах вспыхнула горечь. Михай: а я… я молчал. Я смотрел. Скрывался в тени. Ты разрывался между жаждой и яростью, а я просто мечтал. Я тоже хотел её. Хотел, чтобы хоть одна улыбка была мне. Но ты встал впереди. Как всегда. Сын баро табора… Мужчина поднялся, прошёлся по пещере, как по сцене, тяжело дыша, будто говорил не словами, а болью. Лекса выдохнул. Глубоко и с трудом. Лекса: я знал. Знал, что он меня ненавидит. Я чувствовал это… даже без слов. Но не понимал, почему… Мать закрывалась в комнате, вместе с Розой всегда вставала между ним и дверью. Иногда она пела мне, чтобы я не слышал, как он кричит. И всё равно я звал его отцом. Голос дрогнул. Он замолчал, затем снова поднял глаза. Лекса: но, Михай… Даже это – не причина, чтобы превращаться в зверя. Я был чудовищем. Я делал зло. Я смотрел в глаза тем, кого ломал. Но потом я остановился. Я понял, что ошибаюсь… Что все свои 48 на то время лет прожил, ошибаясь… Михай сжал кулаки, бросив презренный взгляд на брата, в котором читала б даже своего рода некая зависть, и в глубине души мужчина понимал, что всегда завидовал брату, но теперь ещё и не только за положение в таборе, но и за нечто другое, что появилось не так давно. Михай, стоя перед Лексой, тяжело дышал. Руки его сжимались и разжимались. Он будто боролся с самим собой, с тем, что уже сказал, и тем, что ещё горело внутри. Затем мужчина наклонился к брату, злобно усмехнувшись. Михай: но больше всего… Больше всего меня удивило то, что она выбрала тебя. Амира… Он произнёс её имя, как проклятие, выдерживая паузу. Михай: она должна была отвернуться от тебя! Она должна была уйти, как все. Испугаться. Отвернутся. Проклинать. Но она… приняла тебя. Приняла тебя всего. С грехами, с прошлым, которое никому не забыть. Она встала рядом и не дрогнула. Она смотрела на тебя, как на чудо. Как на человека, которого… можно простить и спасти. Он отшатнулся, словно не выдержал жара собственных слов. Михай: а я?! Я всегда ждал, что меня кто-то примет. Хотя бы одна женщина. Хоть кто-то… Но никто не смотрел на меня, как она смотрела на тебя. А ведь ты… Ты был монстром! Тебя боялся табор! Ты был палачом, Лекса! А она тебя полюбила! После всего, что ты сделал её семье. После всего, что добавил я, прикрываясь тобой… Михай врезался кулаком в каменную стену. Камни откликнулись глухим звуком. На костяшках выступила кровь. Михай: я хотел забрать её. Забрать у тебя. Хотел, чтобы она была моей. Чтобы ты страдал, потеряв единственную, кто самой первой принял тебя. Хотел, чтобы она отвернулась. Ушла ко мне. Чтобы ты снова остался один. Я мечтал, чтобы однажды она проснулась рядом со мной. Не из любви, нет… Из мести. Он шагнул ближе, в его глазах вспыхнуло безумие. Михай: да и вообще. Я удивляюсь этому. Ты даже представить не сможешь, сколько проклятий навела на тебя моя мать. Ты думаешь, всё, что было в твоей жизни, случайности? Нет… Каждую луну она просила, чтобы ты никогда не был счастлив. Чтобы всё сжигал, чего коснёшься, чтобы единственное, что люди проявляли к тебе, это ненависть и слёзы Он выдохнул, лицо стало пепельным. Михай: а ты… всё равно встал. Вышел. И нашёл… её. Он прошёлся по пещере, как тень. В его походке исчезла ярость и осталась только усталость. Лекса долго молчал. Казалось, время застыло, будто сама пещера прислушивалась к их разговору. Свет керосиновой лампы дрожал, как сердце на грани срыва. Он медленно поднял глаза на брата, и в них уже не было ни гнева, ни злобы. Только печаль и сила, которая рождалась в этой печали. Лекса: ты хочешь, чтобы я исчез? Чтобы моё имя больше не звучало в таборе. Чтобы меня не было… А я хочу, чтобы ты впервые в жизни посмотрел на себя. Мужчина выпрямился насколько позволяли путы, дыхание его сбивалось, но голос крепчал. Лекса: ты говоришь, что я забрал всё. Что я виноват в том, что родился. А я даже и не знал, Михай, что у нас один отец. Не знал, что так оно есть. Не знал, что от меня ждут… смерти. Он закрыл глаза на мгновение, будто пытаясь удержать внутри нарастающий шквал, но потом продолжил. Лекса: я был ребёнком, как и ты. Мы оба были жертвами. Но ты выбрал ненависть. А я… Я тоже был чудовищем. Я бил, ломал, унижал, крушил. Потому что хотел, чтобы меня боялись, раз отец не смог любить. Но однажды… меня простили. Мужчина сделал вдох. Слова шли тяжело, но в них уже звучал не страх, а очищение. Лекса: и сейчас, здесь, глядя тебе в глаза, я скажу то, что ты не услышал ни разу в жизни. Он всмотрелся в брата, в лицо, перекошенное болью и яростью и ровно проговорил. Лекса: я… прощаю тебя. Михай дернулся, будто его ударили. Лекса продолжал, и голос его стал твёрже, почти молитвенным. Лекса: я прощаю всё: твои предательства. Твою ложь. Твои ловушки. Твою ненависть. Я прощаю. Не потому, что ты этого заслужил, а потому, что если я уйду, я не хочу унести в сердце злобу. За все свои грехи ты ответишь перед Всевышним. Пусть Он решит, кто из нас больше виноват. Мужчина прищурился, и взгляд стал пронизывающим, как лезвие ножа. Лекса: а ты, Михай… Ты сможешь простить? Сможешь простить меня за то, что я испортил тебе жизнь, даже не зная об этом? Даже не понимая, что моё рождение – боль твоей матери и распад твоих мечт? Он замолчал. Воздух стал тяжелее. Пауза тянулась, как вечность. Затем Лекса произнёс почти шёпотом. Лекса: ты хочешь, чтобы меня не было. Хорошо. Но если сейчас ты убьёшь меня – знай: ты не победишь. Ты просто останешься один… С той же болью. С теми же вопросами. И без шанса на прощение. Он отвернулся, глядя в темноту пещеры. А потом добавил глухо и устало. Лекса: я уже не тот, кем был. Но ты всё ещё тот, кем быть страшно. Михай молчал. Лицо его словно окаменело, но под кожей что-то дрожало, не то ярость, не то невыносимая тоска. Он медленно опустился на корточки, опустив голову. Михай: ты… Ты ещё смеешь… прощать меня? Он поднял голову. В глазах полыхал огонь, не очищающий, а испепеляющий. Михай: ты думаешь, что твои красивые слова… твоя «духовность» – это сила? Нет, брат. Это слабость. Малодушие. Ты упал на колени перед жизнью, и теперь зовёшь это перерождением. А я… я встал. Я выстоял. Пусть и во тьме, но я не склонился. Он резко встал, подошёл к сумке, и с деловитой жесткостью открыл крышку устройства. Движения его были быстрыми, хищными. Он проверил провода и выставил таймер на 30 минут. Громкий звуковой щелчок прозвучал, как приговор. Михай: вот и всё. Прощай красиво, Лекса. Твои проповеди никого не спасут. А уж тем более тебя. Мужчина смотрел на брата спокойно, почти с печалью. Не страхом, его давно уже не было, а с болью за то, что он так и не смог спасти свою дочь. Лекса: ты сказал, что я выбрал быть слабым… Но, Михай, ты даже не представляешь, сколько силы нужно, чтобы встать не для того, чтобы ударить, а чтобы больше не делать зла, отступить и отказаться от тёмного пути. Тот только усмехнулся, глядя на таймер. Михай: тридцать минут, и всё. Это место станет твоей могилой. Ты уйдёшь… С твоей смертью твоя семья останется без защиты. А я раздавлю их – одного за другим. Никто их не защитит. И знаешь что? Твоя жена Амира первой почувствует, что такое боль. Такая же, какую ты причинил мне. А затем твои дети: Лачо, Лила, Хитана, твой будущий зять, сестра Роза… Всех уничтожу и отправлю к тебе. Мужчина резко поднял голову. В его взгляде промелькнуло что-то почти звериное. Лекса: только попробуй навредить им… Я с того света достану тебя, удушу и утяну за собой. Твоя никчёмная душонка, не способная даже не прощение, сгинет в той тьме, в которой ты погряз. Тот только склонился к нему ближе. Михай: я уже сгинул, брат. И именно ты приложил к этому руку. Мужчина медленно выпрямился, черты его лица затвердели в выражении мрачного торжества. Он не ушёл. Не мог. Он хотел остаться. Хотел видеть, слышать и смотреть, как каждая секунда на таймере приближает его к финалу, к той самой точке, где, наконец, исчезнет тот, кого он ненавидел всю свою жизнь. Он прошёлся по пещере, как хозяин, выбирая место, где устроиться. Наконец, сел у противоположной стены, прямо напротив Лексы, сложив руки на коленях. Лампа дрожала, отбрасывая рваные тени по каменным стенам. Михай: я дождусь. Я хочу это видеть. Хочу, чтобы ты знал, кто будет смотреть в твои глаза… в твои последние минуты. Не смерть, брат. А я. Эти камни станут твоей могилой. Никто даже тела твоего не найдёт. Он указал подбородком на таймер, зловеще мерцающий красными цифрами. 29:31… 29:30… 29:29… Михай: считай. Проглатывай каждую секунду. Ты когда-то считал чужие судьбы, когда держал в руках кнут. Теперь считай свою. Лекса сидел неподвижно. Голова опущена, плечи напряжены. Он не молился, нет, только вслушивался. В себя, в пространство, в дыхание, в гул времени. Его сердце билось глухо, словно в подземелье. Мужчина не чувствовал ни страха, ни покоя. Только усталость. Но где-то за усталостью – не сдача, а ожидание. Последнее. Тихое. Его брат же сидел, как в театре, наклонившись вперёд, будто боится упустить главный момент. Таймер шёл. 28:57… 28:56… 28:55… и всё замирало в ожидании. В заброшенном домике базы отдыха сгущалась липкая, тревожная тишина. Сквозь разбитое окно пробивались редкие полосы света, освещая пыльные пятна на полу и облупленные стены. Девушка мерила комнату шагами, сжимая руки в кулаки, то теребя край платка, то снова хватаясь за виски. Марта: где он?.. Где он так долго?.. Он обещал! Он должен был принести документы! Мы должны уехать… уехать, пока не поздно… Маленькая девочка, закутанная в одеяло, тихо посапывала в углу на старом диване. Блондинка на секунду остановилась, посмотрела на неё с искажённой, полубезумной нежностью. Марта: не бойся, доченька… скоро мы уедем. Всё будет хорошо. Только бы он пришёл… только бы он успел… В этот момент Кривой, тяжело опершись о стену, резко выдохнул, раздражённо махнув рукой. Банго: да сколько можно! Ты уже десятый круг ходишь, как бешеная! Успокойся, Марта! Мы ждём, вот и жди молча! Она рвано повернулась к нему, её глаза блестели лихорадочным огнём. Марта: успокоиться? Пока они идут сюда? Пока всё рушится?! Ты думаешь, я это всё затеяла, чтобы теперь сидеть, как мышь под веником?! Он должен был быть уже здесь! Он должен был… он обещал… он сказал… Банго: да заткнись ты наконец! С ума сошла совсем, женщина? Паникёрка! Всё будет, поняла?! Он придёт, только молчи и не ори! Марта замерла. Несколько секунд она просто смотрела на него, и в этом взгляде не было уже ни страха, ни растерянности. Только бездна. Глубокая, чёрная бездна, в которой растворялась последняя искра рассудка. Она опустила глаза и тихо и покорно кивнула. Потом медленно опустилась на корточки, будто проверяя что-то у стены, и внезапно схватила лежащий рядом деревянный брусок. Марта: прости… Уйди с моей дороги, Банго… Отойди… Она не крикнула. Прошептала. И со всей силы ударила сообщника по затылку. Раздался глухой треск. Тело мужчины дёрнулось и осело на пол. Он даже не вскрикнул, только выронил из пальцев нож. Девушка, тяжело дыша, бросила брусок и дрожащими руками полезла к его поясу. Она вытянула пистолет, на секунду задержалась, глядя на него, и шепнула почти с любовью. Марта: не мешай… ты бы всё испортил… Я спасу свою девочку… Да?.. Моя девочка… Только моя… Моя… Моя… Моя… Подбежав к дивану, она осторожно взяла ребёнка на руки. Лейла завозилась, просыпаясь, но Марта прижала её к себе, словно куклу, и поспешно шагнула к выходу.За её спиной лежало тело, а в глазах женщины горела та самая решимость, что уже не знала ни дороги назад, ни голоса совести.