Часть 201

Ветер рвал подол платья, срывая с плеч девушки тонкую накидку. Она стояла на самом краю: ещё один шаг назад, и земля бы осыпалась под каблуками. В одной руке она судорожно держала маленькую Лейлу, прижимая девочку к себе так крепко, что та тихонько всхлипывала. Лицо блондинки искажала истерика: в глазах не осталось разума, только оголённая до кости боль и безумие. Она вскинула свободную руку, будто хотела ударить воздухом, и закричала. Марта: не подходите! Ни на шаг! Я серьёзно! Я… я прыгну вместе с ней! Малышка только тихонько заплакала. Звук разрывал тишину, как лезвие. Руки девушки дрожали, но хватка не ослабевала. Лейла жалобно застонала, повернув головку к плечу Марты, как будто искала материнскую защиту, но в её руках была только опасность. Капитан Стеклов мгновенно поднял руку, остановив всех. Следователь: замерли! Никто не двигается! Его голос прозвучал сдержанно, но сдавленно. Он чувствовал, как в груди всё сжалось от страха за ребёнка и даже за женщину, стоящую на краю собственной погибели. Он снял кобуру и медленно положил пистолет на землю. Следователь: Марта, посмотри на меня. Всё. Никакого оружия. Мы просто хотим… спасти. Тебя. Её. Всех. Девушка метнулась глазами в его сторону. Губы её дрожали, и она выкрикнула, и голос сорвался на визг. Марта: не ври мне! Вы все лжёте! Всю жизнь… Все! Отняли у меня всё! А теперь хотите забрать и её? Нет! Она – моя! Моя… Девушка погладила ребёнка по голове, почти нежно, но этот жест был отчаянным, судорожным, истеричным. Баро сделал полшага вперёд, сердце его билось с такой силой, что, казалось, оно гремит в груди. Рамир: девочка – не твоя, Марта. Это ребёнок, чья мать сейчас теряет рассудок от боли. Верни её. Прошу… по-человечески. В его голосе не было агрессии. Только усталость и скорбь. Годы за спиной давили тяжестью, но в этот момент он стоял, как стена, несмотря на дрожь в коленях. Девушка стиснула зубы, а затем истерично засмеялась. Марта: вы… вы думаете, я безумна?! Но я знаю, каково это – терять. Никто из вас не знает! Она замолчит… она будет моей! У нас будет новая жизнь, вы услышали?! Зять Баро, сделав шаг вбок, заговорил мягко, как мог. Миро: ты можешь начать жизнь заново, Марта… Но не с чужим ребёнком. Не с кражей. Не с кровью. Это не начало. Это – конец. Пойми… пока не поздно. Роман: у тебя ещё есть шанс начать всё сначала… Молодой баро южного табора переглянулся с зятем, а затем сделал шаг вперёд, но сразу остановился. Лачо: ты держишь мою сестру. Ты причинила ей боль. Моей семье – горе. Ты отравила её страхом! Хочешь быть матерью? Отпусти. Или ты просто трусиха с украденным ребёнком. Марта посмотрела на него с такой яростью, что у всех даже перехватило дыхание. Через мгновение молодая цыганка сделала медленный шаг вперёд. Её руки дрожали, но она не позволяла себе проявить страх. Голос её был тихим, почти ласковым, но в нём звучало нечто гораздо сильнее – сострадание и правда. Люцита: Марта… Послушай меня. Я знаю, что значит быть на краю. Я знаю, каково это – смотреть в пустоту, когда внутри только боль. Но ты не одна такая. Нас таких много. Мы все кого-то и что-то теряли. Я тоже когда-то теряла себя… Она замолчала на миг, тяжело выдохнув. Люцита: но ты не обязана заканчивать всё вот так. Если ты хочешь ребёнка – борись за него по-настоящему. Раскайся, искупи вину, а потом начни сначала. Усынови. Попроси у Бога… Глаза её увлажнились. Люцита: я сама молила… Не могла забеременеть. И однажды… мне дали надежду. Ты тоже можешь. Только не так. Не с краю, не с криком. А с выбором, правильным правильным. Марта закусила губу. На секунду её лицо дёрнулось, будто что-то дрогнуло. Но затем всё снова сместилось в гнев, в обиду, в ярость, впитанную с молоком утраты. Марта: нет! Нет, вы не понимаете! Все вы… вы из одного гнезда. Этот Лекса… Она сжала девочку крепче, и Лейла всхлипнула. Марта: он отнял у меня всё. Он и вы все. Сначала мою работу, мою любовь, мои мечты… И наконец… моего ребёнка! Голос её сорвался, стала слышна хрипота. Марта: вы все думаете, что у вас есть право судить. А сами живёте, как короли, в своих домах, в своих таборах… с детьми, с песнями, с любовью. А я?.. А я осталась одна, с пеплом в руках! И если сейчас вы думаете, что я отдам вам её… то вы ошибаетесь! Капитан Стеклов сжал кулаки. Он чувствовал, как время уходит, как воздух сгущается, и каждое слово может стать последним. Он вновь поднял руки без оружия. Следователь: Марта… прошу. Ты боролась. Но сейчас – сделай шаг в другую сторону. В сторону жизни. Не делай того, о чём сама пожалеешь, если… если ещё будет кому пожалеть. Но в глазах девушки снова заплясали искры, но не жизни, а обречённости. Марта тяжело дышала. На щеках её отпечатались красные следы от слёз и ветра, а руки дрожали от напряжения. Но на миг что-то в ней, словно, ослабло. Она опустила взгляд на ребёнка, на крохотное личико, на кудрявый пушок, на едва слышный детский всхлип. И вдруг в её глазах мелькнуло нечто другое – не ярость, не безумие, а тень той женщины, которой она когда-то была. Марта: мы уедем, слышишь? Туда, где нет их… Где никого нет. Где больше не будет этих цыган… Я буду читать тебе сказки. Ты будешь звать меня мамой… Я построю для нас домик. Маленький, с цветами. Я сама сошью тебе платье. У тебя будет всё… всё, чего не было у меня… Голос её дрожал. Она всё ещё говорила, но уже больше себе, чем окружающим. Глаза блуждали, будто видели перед собой не лес, не склон, а несуществующее будущее. Ребёнок в её руках снова хныкнул, и этот тонкий звук вернул всех к реальности. Следователь, переглянувшись с остальными мужчинами и своей невестой, сделал едва заметный шаг – осторожно, почти незаметно, но девушка увидела. Она вскинула голову, и её каблук заскользил по кромке земли. Марта пошатнулась. Лейла взвизгнула, и все замерли. В этот миг сердца остановились. Земля под ногами девушки заскрипела. Один лишний наклон тела – и обрыв бы забрал обеих. Баро резко сжал грудь. Его лицо исказилось болью. Рамир: Дэвлалэ… Он пошатнулся, и его зять вместе с зятем Лексы одновременно подхватили его под руки, не дав оступится. Молодой баро южного табора бросил на девушку взгляд, полный ужаса. Люцита закрыла рот рукой, в глазах её застыл не страх, а молитва. Капитан Стеклов вытянул руку вперёд, не двигаясь больше ни на сантиметр. Голос его стал ниже, мягче, почти шепчущим. Следователь: не двигайся. Пожалуйста. Посмотри на ребёнка… Посмотри, как она тебя боится. Ты хочешь, чтобы она всю жизнь помнила этот страх? Девушка стояла, белая как полотно, дыхание её сбилось. Губы дрожали. Она вновь посмотрела вниз на ребёнка. На её испуганные, распахнутые глаза. Капитан Стеклов стоял неподалёку, не делая резких движений. Его рука, всё ещё безоружная, дрожала от напряжения. Он знал: один неверный шаг, и всё оборвётся. Мужчина поднял глаза и встретился взглядом со своей возлюбленной. Она стояла чуть в стороне, молчала, но в её лице читались отчаяние, вера и та самая хрупкая надежда, о которой мечтают те, кто уже раз пережил потерю. Он сделал вдох, шагнул вперёд, осторожно, не слишком близко, но достаточно, чтобы голос его стал слышен. Мужчина взглянул на девушку, в её отчаянное, но дрогнувшее лицо, и вдруг понял, что должен говорить не как капитан, не как слуга закона, а как человек. Как будущий отец. Следователь: знаешь, Марта… вчера вечером женщина, которую я люблю больше жизни, сказала мне, что у нас будет ребёнок. Он обернулся, бросив взгляд на Люциту, и голос стал ещё ниже. Следователь: я не сразу понял, что чувствую. Чувства смешались, но больше всего я чувствовал благодарность. За шанс… быть рядом с новой жизнью. Он всмотрелся в лицо Марты, в её бледные губы, в сжатые пальцы на плечике девочки. Следователь: но ты сейчас не мама, Марта. Ты воровка надежды. Я… знаю, о чём говорю. В детстве мою младшую сестру похитили. Цыгане. Его глаза застыли, челюсть сжалась. В этом момент Баро и другие мужчины посмотрели на него удивлённым взглядом, и были ошеломлены его историей. Следователь: ей было только пять, и её увезли прямо у меня на глазах. Её детство украли… Мать сошла с ума, а отец спился… Одним поступком разрушили целую семью, которая не сделала ничего плохого тем, кто украл Светочку… Он сделал паузу. Следователь: а теперь ты – такая же. Ты хочешь повторить это. Сделать из этой девочки сломанного ребёнка. Замену своему. Замену мечтам. Но она не игрушка. Не лекарство. Она – жизнь. А ты не имеешь права ломать ещё одну. Марта, прижав Лейлу к себе, затряслась. Что-то в её глазах дрогнуло. Впервые с начала этой безумной сцены в её взгляде появился страх, не за себя, а за ту, кого она держала. Пальцы её побелели от судорожного усилия, с которым она держала ребёнка. В глазах плескалась то ли истерика, то ли призрачная тень раскаяния, но слёзы уже катились по её щекам, не яростные, а беспомощные. Её губы дёргались, будто она пыталась что-то сказать, но не могла. Позади, чуть в стороне, молодая цыганка стояла, не сводя с неё взгляда. Её глаза были полны мольбы, тихой силы, боли и любви. Рядом Баро, тяжело опираясь на плечо зятя, выпрямлялся, несмотря на слабость. Он всматривался в лицо девушки, как будто хотел увидеть в ней не монстра, а ту, кем она была до этого безумия. Молодой баро южного табора всё ещё страх: за сестру и её будущее. Его зять стоял чуть позади, в напряжённой тишине, будто решая, сможет ли он сказать то, что ещё может изменить хоть что-то. И вдруг он вышел вперёд, не быстро, не резко, но решительно. Роман: знаешь, Марта… ты говоришь, что осталась одна. Что у тебя ничего не было… А я тебе скажу: я знаю, что это такое. Он остановился, глядя на неё. Его голос был глубок, ровен, но в нём звучал груз собственного детства. Роман: моя мама растила меня одна. Мы жили далеко от родного края. Без табора. Без семьи. Она каждый вечер засыпала в слезах, а утром улыбалась мне, будто всё в порядке. Я видел, как тяжело ей одной. Как она старалась быть и матерью, и отцом. Как мечтала, чтобы у меня была другая судьба. Он опустил глаза, на секунду сжав кулаки. Роман: и я дал себе слово: когда у меня будет ребёнок – он будет расти в любви. В настоящей семье. С отцом и матерью. Без страха. Без бегства. Он медленно поднял голову. Роман: а у этой девочки уже есть семья. Настоящая. Она любима. За неё молятся. Её ждут. Её не нужно спасать. Ей не нужно бегство. Это ты… ты ищешь спасение. Но не находишь. Его слова повисли в тишине. Лейла вздохнула, сжав кулачки. А у Марты по щекам текли слёзы – беззвучные, настоящие. Она смотрела на молодого мужчину, будто впервые слышала правду. Марта медленно опустила взгляд. Губы её шевелились, словно она говорила с собой, а не с окружающими. Плечи начали подрагивать, как от холода или от сломленного отчаяния. И вдруг… сдавленный всхлип сорвался из её горла. Марта: я… отдам её. Но только ему. Сыну Лексы. Пусть он сам возьмёт… Сам. Раз вы все так хотите. Все на мгновение замерли. Напряжение повисло в воздухе, будто приросло к коже. Молодой Баро южного табора переглянулся с остальными, а потом сделал шаг вперёд. Лачо: хорошо. Я подойду. Он медленно начал приближаться, шаг за шагом. Не спеша, словно боялся вспугнуть птицу. Его руки были на виду, ладони раскрыты. Марта дрожала, но не отступала. В её глазах всё ещё плескалась боль, но хватка ослабла. Лачо: я не буду тебя осуждать, Марта. Ты… уже сделала шаг. Самый трудный. Позволь мне просто забрать мою сестру. Девушка медленно протянула Лейлу ему на руки. Её пальцы долго не отпускали, будто тело отказывалось подчиняться душе. Но, наконец, она разжала ладони. Лачо аккуратно, с трепетом, словно принимая хрупкую реликвию, взял малышку на руки и начал медленно пятиться назад. Он держал ребёнка крепко, защищая её своим телом. В этот момент всё будто замедлилось. Марта стояла в тишине. Губы дрожали. Глаза следили за каждым движением молодого цыгана. И вдруг она резко опустила руку к маленькой сумке на боку, выдернула оттуда пистолет и, затаив дыхание, направила его прямо в спину уходящего мужчины. Марта: стоять! Не смей уходить! Если я не могу быть матерью… то и он не будет отцом! Ни он, ни никто из вас! Я заберу у вас всех то, что вы забрали у меня! Я отниму у Лексы его детей! Крик сорвался с её губ не как угроза, а как предсмертный вопль человека, потерявшего себя окончательно. Пальцы на курке дрожали. Лицо снова искажалось безумием. Малышка в руках брата испуганно заплакала, прижимаясь к его груди. Следователь: оружие на землю, Марта! Сейчас же! Люцита: не делай этого! Прошу тебя… Ты уже сделала выбор – добрый. Не отступай! Баро испуганно переглянулся с зятем, понимая, что эта девушка снова на грани. Миро: проклятье… Она снова срывается… Рамир: не дай Бог… Не дай… Вся сцена снова повисла на нити. Ствол пистолета дрожал. Лачо остановился, прижав сестру к груди. Его глаза смотрели в лицо Марты, но не со страхом, а с решимостью. Девушка закусила губу до крови, рука её дрожала. Капитан Стеклов быстро и инстинктивно сделал шаг и встал прямо перед Лачо, заслонив собой его и ребёнка, как щитом. Весь мир сузился до прицела в дрожащих пальцах обезумевшей женщины. Следователь: направь его на меня, если хочешь. Но ни ребёнка, но кого-либо из цыган ты не тронешь. Ни сегодня, ни никогда. Девушка тяжело дышала, грудь её резко поднималась. В глазах снова полыхала та же злоба, с которой она не так давно смотрела на Лексу. В голосе всё больше слышалась нервозность и истеричность. Марта: ты… ты хочешь стать героем, как он?! Таким же, как этот лицемер Лекса? Да он разрушил мою жизнь! Всё, всё из-за него… и вас… Вы должны исчезнуть, как и он! Она дрожала, и в этой дрожи была вся бездна её душевного краха. Следователь: я не боюсь тебя. Но, это не выход. Это только новое горе. В этот момент сердце молодой цыганки сжалось в комок. Её пальцы побелели от напряжения. Губы дрожали. Всё её тело, вся душа кричали. Она не могла снова пережить потерю. Не сейчас. Не теперь, когда он стал для неё всем. Когда она носит под сердцем его ребёнка. Вдруг она почувствовала что-то необъяснимое и, не думая больше ни о чём, рванулась вперёд. В один миг всё слилось в единое движение. Марта, сжавшая курок. Следователь, раскинувший руки, закрывая собой Лачо. Лейла, сжавшаяся в тишине на груди брата. И Люцита, что летела навстречу. Навстречу судьбе. В этот же миг прогремел выстрел. Тонкий, режущий, оглушающий звук разорвал лес. Птицы взметнулись с деревьев. Тишина настала почти сразу. Но сердце ни у кого не билось прежним. Верёвки наконец пали. Последний узел, затянутый слишком крепко, сдался под усилием рук Амиры. Лекса с трудом встал на ноги. Супруга и невестка подхватили его с обеих сторон, словно два крыла, и он, тяжело дыша, поднялся, шатаясь. Хитана: держись за нас, не отпускай… мы выведем тебя отсюда. Амира: мой родной… мы рядом. Я не дам тебе умереть. Только иди… Мужчина тяжело поднялся, стиснув зубы. Ноги дрожали, как у раненого зверя, но он стоял. И внезапно, не сказав ни слова, посмотрел в сторону Михая. Лекса: скорее, родные мои… скорее. К выходу! Но секунды бежали неумолимо. 0:44… 0:43… У стены мужчина яростно отбивался от двух девушек. Он уже задыхался от ярости. Младшая Саппоро вцепилась в его рукав, а Кармелита держала за ворот. Они не позволяли ему приблизиться ни к таймеру, ни к родным. Михай: да пустите меня! Вы ничего не понимаете! Всё кончено! Вы все погибнете! Вам конец! Молодая цыганка ударила его коленом, но тот вывернулся. Он оттолкнул Лилу, толкнул плечом Кармелиту, тяжело дыша, его лицо было исцарапано, губа разбита. Через мгновение Лекса подошёл к нему, шатаясь, словно поднимаясь из самой бездны. Он встретился с ним взглядом, уставшим, полным боли, но несгибаемым. Михай что-то прохрипел, и в следующий миг лоб Лексы с глухим звуком врезался в лоб Михая. Тот рухнул, как подкошенный, на спину. 0:34… 0:33… Молодые цыганки направились к выходу. Амира: быстро! К выходу! Быстро! Все бросились к выходу. Амира держала мужа под руку, а его дочь и невестка уже почти вышли. Кармелита немного замешкалась Гостиная дома Саппоро была наполнена тишиной, будто весь мир затаил дыхание. За окнами мелькали лучи дневного солнца, но в помещении стояла особая, гнетущая атмосфера. Часы на стене тихо тикали, отсчитывая время, как будто что-то приближалось. Шувани южного табора сидела в кресле у окна и молчала, но пальцы её беспрестанно теребили бахрому пледа. Напротив, за столом, Рубина перебирала чётки, будто молитвенно, а Земфира стояла у окна, вглядываясь в горы, хотя за ними было не видно ничего, кроме сосен и тумана. Роза вдруг подняла глаза. Её зрачки были слегка расширены, а лицо побледнело. Роза: он в опасности… Я чувствую это. Всё внутри сжимается… как тогда, перед тем, как его ранили. Что-то не даёт мне покоя… Старая шувани кивнула, не переставая вертеть чётки. Рубина: я тоже чувствую. Пульс сбивается, как будто в груди не моё сердце, а его… А земля под ногами будто проседает. Земфира медленно повернулась к ним, но не проронила ни слова, только сжала руки на груди, как от молитвы. Старшая Саппоро поднялась, её голос стал твёрже. Роза: мы не можем просто ждать. Мы должны сделать то, что умеем. Дать ему силу… Просить Господа о помощи для него… Она подошла к полке с лампадой, сняла старый платок и раскрыла деревянную коробку, в которой хранились благовония, свечи, сухие травы и кулоны. Рубина поднялась вслед за ней и стала помогать ей. Рубина: мы сделаем это вместе, Роза. Мы станем щитом для него и наших детей и внуков. Женщины не стали терять ни секунды. Стол в центре гостиной быстро превратился в алтарь. Шувани южного табора разложила по кругу свечи, у самой середины положила иссохший корень зверобоя, завернутый в лоскут из старого платка из с Лексой матери. Земфира принесла блюдце с углями, на которые опустила щепотку сушёной лаванды. Комната наполнилась густым, терпким ароматом, словно из глубин табора поднимались духи прошлого. Старая шувани выпрямилась. В её глазах больше не было тревоги, только сила. Она вскинула руки над кругом, а потом опустила их, ладонями к земле. Комната дрожала от невидимой силы, и даже солнечные лучи на стенах будто замерли в воздухе. Женщины чувствовали, что время уходит, и каждое мгновение может стать последним для тех, кто им дорог. Роза опустила взгляд в центр круга, к корню зверобоя и пульсирующему свету свечей, а потом резко повернулась к старинным часам, висевшим на стене. Роза: времени мало. Но, может, его ещё можно… тронуть. Она сняла часы со стены – старинные, с латунным ободком, весомые. Поставила их в самый центр круга, на ткань, пропитанную травами и молитвами. Стрелки продолжали идти, отсчитывая неумолимый бег времени. Старая шувани взглянула на них и медленно кивнула. Рубина: нам нужно дать им шанс… Чуть больше. Хоть немного… Пусть успеют… Шувани южного табора поднесла ладони к воздуху над часами, будто окутывая их тонкой дымкой своей воли. Взгляд её был сосредоточен, тяжёл и глубок, как сама память рода. Рубина встала с другой стороны, её руки потянулись к циферблату, но не касались его. Ладони замерли в сантиметре над стеклом. Рубина: мы не нарушаем волю небес… Дэвлалэ… Мы лишь просим. О секундах веры… Обе женщины начали водить руками по кругу над пламенем, над зверобоем, над часами. Их движения были плавными, будто тянули за невидимые нити. Воздух сгустился, в нём появилась странная тишина. Даже тиканье часов стало звучать тише, будто под глухим колпаком. Земфира мысленно молилась, поддерживая двух шувани. Женщины сцепили руки и подняли их над столом, закрыв глаза. Вдруг стрелка дёрнулась. Один рывок. Потом второй. На десять секунд назад. Пламя на свечах взвилось, будто вздохнуло. Где-то вдалеке, в каменных глубинах пещеры, чей-то шаг стал возможен. Молодые цыганки уже стояли возле выхода, оглядываясь назад в ожидании своих родных. Супруги Саппоро тоже почти достигли выхода. Почти. И вдруг они услышали вскрик Кармелиты и обернулись. Михай, с разбитым лицом, но всё ещё несломленный, схватил её за край платья. Потянул. Его лицо было перекошено кровью и яростью. Он вцепился в неё, как в последнюю возможность всё разрушить. Михай: ты уйдёшь только через меня, дрянь! Молодая цыганка закричала. Она упала на колено, но тут же схватилась за камень, пытаясь отбиться. Лекса обернулся, пошатнулся, но всё понял. Времени не было. 00:24… 00:23… Его молодая супруга вскрикнула. Амира: сестрёнка! В следующую секунду её муж вырвался из её рук. Мужчина резко освободился от объятий супруги и, несмотря на слабость, резко толкнул её к выходу, не грубо, но твёрдо – с силой любви, с отчаянным приказом в жесте. Лекса: беги! Уводи дочку и невестку! Живо! Молодая цыганка вскрикнула от неожиданности, но не стала спорить, она знала, муж бы не позволил себе слабость в такой момент. Его шаги развернулись назад – к свояченице, к самому пеклу. Михай тянул девушку к себе, его пальцы впились в ткань её платья, лицо искажено яростью, почти животной злобой. Она билась, но силы были неравны. Кармелита: пусти!.. Пусти меня, ненормальный! И тут над ней навис он – измученный, осунувшийся, но по-прежнему мужчина с огнём в глазах. Лекса с рычанием ударил брата ногой в грудь. Тот отлетел, ударившись о каменную стену, закашлялся кровью, но ещё пытался подняться. Лекса: не смей… Ты уберёшь руки от моей семьи… Он опустился на одно колено, лицо исказилось от боли: мышцы ныли, руки дрожали, как плети, но он всё же протянул ладонь Кармелите. Лекса: вставай, девочка моя… Держись за меня. Девушка в слезах схватилась за его руку. Мужчина напрягся, поднялся с ней, потащив почти на себе. Они бросились к выходу. 00:06… 00:05… Всё замедлилось. И тут цифры мигнули. 00:15… 00:14… Молодая цыганка, спотыкаясь, оглянулась на таймер и на мужа сестры. Он выдохнул, почти не веря. Лекса: Дэвла… Он стиснул руку девушки сильнее и рывком потащил её вперёд, к выходу, туда, где уже слышались голоса родных. Их силуэты мелькали вдалеке. Свет. Спасение. Но позади, опираясь на небольшой валун, поднялся Михай. Увидев на таймере 00:03…, 00:02…, он понял, что это конец. Он не кричал. Не звал. Только закрыл глаза. Раздался взрыв, и в этот миг пещеру озарил ослепительный свет.