Часть 220

В доме стояла редкая за последние дни тишина. Лишь за окном лениво шелестели листья, и тикали часы на стене, будто стараясь не потревожить ту особую, тихую гармонию, которая царила в этот миг. Шувани южного табора сидела в кресле у окна, укутанная в тёплый шерстяной плед. На её руках мирно посапывала маленькая Лейла, только что поевшая из бутылочки. Щёчки её были розовыми и круглыми, а крохотные пальчики сжались в кулачок, прижавшись к груди тёти. Девочка изредка издавала сонные, довольные звуки, будто продолжала слышать колыбельную, которую женщина тихонько напевала ей минуту назад. Роза: тсс… спи, красавица моя… Пусть тебе приснятся цветы… и папины добрые руки… У ног кресла, крепко вцепившись в подол её платья, сидел маленький Бахти – её годовалый внучатый племянник. Мальчик, как будто ощущая важность момента, не проронил ни звука, только пристально смотрел на шувани снизу вверх, держа в ручке свою неизменную игрушечную лошадь. Он тискал её ушки, качал, как будто и сам участвовал в укачивании малышки. Женщина улыбнулась, опустив на него тёплый взгляд. Роза: ты тоже стережёшь нас, да, мой дорогой? Вот ведь какой у меня защитник… Она склонилась к нему, поцеловала в лоб, не разбудив при этом племянницу. Мальчик улыбнулся в ответ и, не говоря ни слова, протянул свою лошадку бабушке. Она бережно взяла игрушку, тихо прошептав. Роза: а ты хочешь, чтобы она тоже покаталась, да?.. Ну что ж… подрастёт – научим её ездить верхом, как мама с папой. Она прижала обоих детей к себе ближе, чувствуя в груди особое, почти неземное тепло. Было что-то святое в этом мгновении – два новых поколения рядом с ней, тишина и мир, которого они так долго ждали. Она посмотрела в окно, снова обратив голос в шёпот. Роза: Дэвлалэ… пусть это счастье будет с ними всегда. Без боли. Без страха. Только свет… и любовь. Ветер за окном чуть шевельнул занавеску, и в комнату проник луч солнца, скользнув по волосам женщины и коснувшись лица спящей малышки. Смотря на неё, шувани снова вспоминала тяжёлые моменты из прошлого.

***

Дом был погружён в глухую, вязкую тишину. Только тиканье настенных часов и редкие посвисты ветра за окном. Шувани сидела в старом кресле у окна, расстелив на коленях полотно с вышивкой. Нитка то и дело путалась в пальцах – руки дрожали, но женщина упорно продолжала вырисовывать узор. Тонкая иголка сверкала в слабом дневном свете, будто единственное, что ещё блестело в этом доме. На полу, на подушке, укутанный в плед, спал младенец, всего месяц от роду. Его лёгкое дыхание было едва слышно. Девятилетняя сестра сидела рядом с ним на подушке, прижимая младшего брата к груди. Она укачивала его, тихо напевая себе под нос, глядя в эти крохотные черты, в крошечный носик, в сморщенное личико. Девочка склонилась ближе к нему, и её голос стал шёпотом. Роза: не бойся, мой Лексик, я всегда с тобой. Всегда. Я тебя никому не отдам. И никогда не брошу. Она гладила его по лобику, по мягким волосам, еле сдерживая слёзы. Малыш потянулся и прижался щекой к её груди, зарывшись в ткань платья. Девочка тяжело вздохнула, посмотрела на мать, и, не выдержав, задала вопрос, который копился всё это время. Роза: мама… а почему папа не любит его?.. Почему он с утра даже не взглянул на братика? Почему снова ушёл, как только рассвело? Почему он нас оставляет? Рука женщины, державшая иглу, замерла. Она не поднимала глаз, продолжая с усилием втыкать иглу в ткань, будто пыталась зашить не вышивку, а дыру в сердце. Лейла: он не всегда был таким, доченька… Он был другим. Когда-то… добрым. Тихим. Улыбчивым. Но всё… всё изменилось. Девочка нахмурилась, прижала малыша ещё крепче. Роза: а разве мой брат виноват?.. Он же крошечный. Он только родился… Шувани хотела ответить, но вдруг послышался резкий, дикий крик снаружи. Зехра: Лейла!! Лейла!!! Они вздрогнули. Игла выпала из рук женщины, покатилась по полу. Взвинченный надрывный женский голос за дверью кричал ещё сильнее. Зехра: Господь да покарает тебя, Лейла! Тебя и твоего сына! Будь ты проклята!! Девочка замерла. Взгляд её стал круглым от ужаса. Младенец начал тихо всхлипывать. Роза: это кто?.. Это тётя Зехра? Женщина вскочила с кресла, сердце стучало в горле. Она медленно подошла к окну, отдёрнула занавеску – и увидела. На крыльце стояла её сестра с всклокоченными волосами, вся в дорожной пыли, глаза бешеные. Она кричала и билась в дверь кулаками. Зехра: ты опоила его, Лейла! Ты отняла его у меня, я знаю! Он бы не взглянул на тебя снова, если бы ты не использовала свою силу! Не обманула!!! Сестра только прикрыла рот рукой, прошептав. Лейла: что же ты делаешь… Женщина с ненавистью ткнула пальцем в дверь. Зехра: это ты виновата! Ты и этот… этот твой выродок! Да будет проклят тот день, когда вы его зачали! Девочка вжалась в угол, обняв брата и закрывая его. Роза: мама… мама… пусть она уйдёт… Пусть уйдёт… Слёзы ручьём текли по лицу Лейлы, но она не двигалась. Взгляд её застыл на двери, а пальцы судорожно теребили край платья. И только сердце, сжавшись в кулак, молило об одном: чтобы этот крик не проник внутрь. Чтобы хоть здесь, хоть сейчас, дети не услышали всю правду о боли, разлуке и предательстве. Крики за дверью становились всё громче, яростней, будто сама буря билась в порог. Женщина встала, крепко сжав руки, и посмотрела на дочь. Лейла: Роза… возьми братика и не смей выходить. Что бы ты ни услышала – не выходи. Просто держи его. Голос её дрожал, но в нём звучала решимость, которая не оставляла места ни страху, ни растерянности. Роза кивнула, сглотнула, прижала спелёнатого младенца к груди и медленно подошла к окну. Там, за стеклом, на крыльце стояла Зехра. Глаза её метались в безумии, волосы растрёпаны, лицо перекошено от боли и ярости. Зехра: Лейла! Я ненавижу тебя! Ты отняла у меня всё! Ты всё растоптала, всё уничтожила! Да будешь же ты проклята! Шувани вышла за дверь, плотно прикрыв за собой. Она стояла на крыльце – бледная, но гордая, высокая, будто вековая сосна перед ураганом. Ветер трепал её волосы, но она не дрогнула. Зехра: он любил меня! Слышишь?! Меня, не тебя! Нашему сыну уже три года, Лейла! Он же хотел уйти от тебя! Развестись! Жениться на мне! Слова били, как удары, как плети, и каждое вонзалось в сердце. Но женщина не дрогнула. В доме, спрятавшись за шторкой, Роза держала младенца. Она всё слышала. Её глаза расширялись всё больше. Щёки пылали. Малыш чуть посапывал, не понимая, что происходит, но чувствовал напряжение и сжимался ближе к сестре. А женщина просто шипела от боли и ненависти. Зехра: если бы ты не забеременела этим… этим выродком… Ты знала, что он охладел к тебе! Ты знала, что мы с Георгием были вместе! И всё равно опоила его, приворожила! Ты же тоже шувани, ты умеешь! Ты сломала нам жизни! Её сестра тяжело выдохнула и медленно проговорила. Лейла: ты… ты знала, что он женат. Знала, что у нас с ним семья. Ты была моей сестрой, Зехра. Но ты выбрала путь любовницы. Это ты влезла в нашу семью… Но её сестра ничего не слышала, она кидалась вперёд, тыкая пальцем в сторону окна. Зехра: он любил меня! А не тебя! А теперь мой сын – без отца! Теперь он – плод позора! Потому что ты не отпустила его! И вот он – твой новый ублюдок! Вот он! Смотри!!! Она подняла руку и, как бешеная, ткнула пальцем в окно. Роза отпрянула, крепче прижимая младенца к себе. Женщина устремила свой взгляд прямо на малыша. Зехра: будь ты проклят! Да не будет тебе покоя ни днём, ни ночью! Пусть вся боль, что я переношу, отзовётся в твоей жизни! Да будет жизнь твоя – расплата за то, что ты отнял у моего сына отца!!! Её сестра в этот момент резко вскрикнула и встала перед ней, закрывая собой окно, с другой стороны которого стояла её дочь с малышом на руках. Лейла: нет! Не смей! Зехра замерла, а её сестра шагнула к ней вплотную, глаза пылали от гнева и боли. Лейла: ты хочешь ненавидеть – ненавидь меня! Ты хочешь проклинать – проклинай мою душу! Но не трогай ребёнка! Он ни в чём не виноват! Зехра: виноват! Всё твоё семя – грязь и зло! Я сама, слышишь?! Сама сокрушу его судьбу! Пусть он вкусит ту же боль, что вкусит мой сын! Да пусть она будет во стократ большей! Она резко развернулась, и, дрожа, с перекошенным лицом, пошла прочь по пыльной дороге. Её крик всё ещё звенел в ушах, будто вбивался в стены, в землю, в воздух. Слёзы катились по щекам Лейлы. Она повернулась к окну и посмотрела на свою дочь, а затем запрокинула лицо к небу, дрожа, словно её только что ударили молнией. А в окне девочка – сжавшись, как маленький зверёк – гладила по щеке брата, шепча сквозь слёзы. Роза: я не дам тебя в обиду… Никогда…

…

Ночь опустилась на дом баро табора, как тяжёлое покрывало. Ветер за окном выл сильнее обычного, будто неслись по степи духи, тревожно качая ветви и роняя пыль на крышу. В комнате было темно, только колышущийся свет множества свечей плясал по стенам и полу, отбрасывая странные, тревожные тени. Женщина стояла у стола, устланного красной тканью. В центре – чаша с родниковой водой, веточка рябины, тонкий амулет, сплетённый из детских волос и материных слёз. Вокруг – круг из соли и черты углём. В руках женщины – щепоть пепла и листки сухих трав. Её губы беззвучно шептали слова, знакомые только избранным. Губы дрожали, голос срывался от усталости и боли. Лейла: во имя крови моей… Во имя тела, которое вынашивало… Во имя любви, которой не сломить… Сними, Господи, всё чужое, навязанное… Очисти дыхание младенца… Верни ему судьбу, что дарована светом, не злобой… Всё его – возьму себе… Всё его – возьму себе… Всё его – возьму себе… Слёзы текли по лицу шувани, капали в пламя, которое не гасло, а трепетно вздрагивало. Она положила руку на чашу с водой и прошептала. Лейла: пусть та, что проклинала… Сама увидит путь свой кривой… А он… пусть будет чист… Пусть будет свет… Позади неё стояла маленькая дочь. Девочка держала в руках младенца, укутанного в одеяльце. На её лице – ни капли детской наивности. Только решимость. Только боль. Роза: я буду его щитом… Я вырасту и научусь, мама. Я стану такой же, как ты. Такой же сильной… и ради брата стану ещё сильнее. Она подошла ближе, положила брата в корзинку рядом с матерью. Потом обняла её сзади, прижалась к её спине. Лейла кивнула, закрыв глаза. Свечи дрожали, будто от дыхания самих предков.

***

Шувани южного табора провела ладонью по лицу, будто стирая с него пыль времени, стирая боль и горечь давних криков, тех слёз, которых никто, кроме неё, уже не помнит. Сердце всё ещё билось гулко, будто напоминая: это было. Это жгло. Это оставило след. Лейла тихо посапывала, ручка сжалась в кулачок. Бахти, сидевший на полу, теперь строил дорожку из деревянных кубиков, не отрываясь от своего важного занятия. Роза встала, поправила покрывало на диване, проверила, не остыла ли бутылочка, и прошлась по комнате, чтобы разогнать ту странную, липкую тяжесть, что всё ещё тянулась от воспоминаний. И вдруг взгляд её снова упал на календарь. Она остановилась, как вкопанная. На белом фоне, в рамке текущего дня, чёрным по белому было выведено: «2 сентября». Женщина нахмурилась. Сделала шаг ближе. Взяла календарь в руки, провела пальцем по бумаге, как будто проверяя, не видит ли иллюзию. Сегодня был совсем не сентябрь. Сегодня – июль. Шувани моргнула. В следующее мгновение надпись изменилась. Всё вернулось – текущая дата снова стала правильной. Женщина медленно опустила руку с календарём. Пальцы дрожали. Она ещё несколько секунд стояла, словно вглядываясь в невидимую трещину в воздухе. Роза выдохнула, будто решив, что это усталость, старая боль, воспоминание, которое слишком глубоко сидит. Но где-то внутри, в самой глубине, что-то дрогнуло. Ковальск Пивнушка стояла на окраине, облезлая и мрачная, словно сама стыдилась того, чем стала. Внутри – дым, запах перегара, тухлой еды и безысходности. За пластиковыми столами сидели несколько мужчин, в углу прятались женщины. Кармелита и Миро зашли в здание, как буря – вместе, в шаге друг от друга, в плечах прямая, тяжёлая решимость. При их появлении послышался приглушённый ропот. Кто-то уронил пластиковый стакан. Кто-то замер с сигаретой в зубах. Первым поднялся кузнец Халадо. Его некогда крепкая фигура теперь осунулась, в глазах – страх и стыд. Халадо: Миро… Кармелита… Вы… вы вернулись… Миро: поднялись! А теперь – все! Встали! Все! Его голос был как хлёст по лицу. Один за другим начали вставать Стёпка, Джура, остальные мужчины. У женщин же были бледные лица. Груша и Марго прижались к стене, словно надеялись стать невидимыми. Повисло молчание. Только звон стакана, который дрожащей рукой не удержал Джура. Груша вскрикнула, Марго прикрыла рот ладонью. В голосе молодой цыганки была твёрдость, а в глазах – боль. Кармелита: мы вернулись. Не мстить. Но и не молчать. Наступила тишина. Кузнец с трудом сглотнул и дрожащим голосом заговорил. Халадо: простите нас… Мы… мы тогда были ослеплены. Мы поверили сплетням… Михаю, Банго… Мы думали, что Амира… что она отдалась Лексе ради выгоды… Стёпка: мы думали, что Лекса снова всех обманывает… Что это ловушка… Мы говорили, что Баро подложил свою дочь, чтобы получить деньги! Что он бросил наш табор ради чужаков! А Михай с Банго… они пугали нас… Мы… мы сдались страху… Джура: мы называли её подстилкой изгнанного… Оскорбляли её… при всех. А ведь она была беременна. Мы обвиняли Баро, что он занялся любовными делами дочери… Что он бросил табор, чтобы возвысить южан… Халадо: мы очень сожалеем об этом… Стёпка: простите нас… В голосах мужчин проступило сожаление, но молодая цыганка яростно бросила им, глядя на их опустившиеся головы. Миро подошёл к ним, тяжело дыша. Он развернул Джуру за плечо и ударил по лицу. Раз. Два. Пощёчины звенели, но тот не сопротивлялся. Миро: за каждое слово… за каждую плевок в сторону моей жены… За каждую слезу Амиры… За каждое оскорбление в сторону моего друга и его маленькой, на то время не родившейся, дочери… Он оттолкнул его, и тот упал на колени рядом с остальными. Кармелита: вы не просто оскорбляли! Вы плюнули в лицо семье, которая всегда поднимала табор с колен! Вы набросились на мою сестру, которая никогда не сделала вам зла! Она шагнула вперёд, в её глазах сверкало пламя. Кармелита: а вы, женщины? Что молчите?! Груша всхлипнула и шагнула вперёд. Её лицо было серым от вины. Кармелита: ты, Груша! Ты вместе с Марго воровала на рынке! Вы втянули в это детей – теперь они тянут кошельки у людей, как крысы в подворотне! Крадут вещи! Женщина зарыдала и опустилась на колени. Груша: мы не знали, что делать… Кармелита… Голод… страх… мы опустились, потому что больше никто не держал нас. Марго закрыла лицо руками, опускаясь на колени, дрожа всем телом. Марго: я не просила Бога о деньгах. Только чтобы таборные дети не голодали… Мы были в отчаянии… Молодая цыганка подошла ближе и с презрением в глазах жёстко продолжила. Кармелита: и, как будто этого было мало, вы подослали детей, чтобы те ограбили Тамару! Женщину, которая помогала нам, кормила детей, пока вы тут валялись пьяные! Сумку украли прямо у неё из рук! И как только вы посмели поднять руку на Светку?! Как посмели попытался надругаться над ней? Вы её чуть не изнасиловали!!! Мы всё знаем! Разве вы мужчины после этого?! Где ваше достоинство?! Мужчины опустили головы. Стёпка сжал кулаки, а лицо Джуны побледнело. Миро: поднимай голову, Стёпка. Подними! Тот с трудом посмотрел в глаза Миро, а в следующую секунду получил пощёчину – звонкую, тяжёлую, отрезвляющую. Все замерли. Миро: за Светку. За Тамару. За Амиру. За каждого, кого вы предали, покрываясь страхом, как свиньи грязью. Он шагнул назад, тяжело дыша, а голос его был не криком, нет, он был глух, как удар в сердце. Миро: вы выбрали вот это. Не Михай сделал это за вас. Вы сделали. Вы – поверили ему. Вы – стали его оружием. И даже когда всё вокруг рушилось – вы продолжали. Наступила тишина. Только рыдания Марго, всхлипы Груши, и тяжёлое дыхание мужчин. Кармелита: когда мы уходили отсюда… Отец сказал вам: «Пожалеете. Но будет поздно». Так и вышло. Мужчины задрожали, словно только сейчас осознали, насколько поздно. Стёпка: а можно… всё изменить?.. Кармелита: мы пришли не мстить. Не карать. Мы прощаем. Не для вас. Для себя. Потому что, если мы не простим, мы станем такими же, как вы тогда. Её супруг тяжело вздохнул и снова вышел немного вперёд. Миро: и вы должны знать… Михая больше нет. И теперь всё будет иначе. Завтра сюда приедет тот, кому теперь принадлежит имущество. Он решит, что делать. Кто останется, кто уйдёт. Мы пришли не мстить. Но и прощения без покаяния не будет. Кармелита: всё, что вы натворили, ещё можно исправить. Но только если вы начнёте с того, что будете смотреть в глаза людям. И себе. Миро: и я советую вам привести себя в порядок. Вымыться. Выбросить бутылки. Надеть чистые рубашки и платья. И завтра – прийти во двор дома Баро. С открытым лицом. С покаянием. Кармелита: потому что у вас есть только один шанс. И больше такого не будет. Она ещё раз окинула их взглядом – суровым, но не жестоким. Просто – справедливым. Молодой цыган сделал то же самое, тихо проговорив. Миро: и если вы ещё люди… Вы там будете. Они развернулись и вышли. За ними остались лишь скорбные, сгорбленные фигуры тех, кто наконец увидел, в кого превратился… И впервые захотел стать другим. Сочи Улица заливалась солнечным светом. Летний день был ярким, но не обжигающим, ветерок мягко трепал края платков и подолы лёгких платьев. Молодые цыганки шли по тропинке к дому Зарецких, неся в себе особенное ощущение – волнение, вдохновение, счастье. Заметив их, все у крыльца их уже ждали. На лавочке сидел Баро вместе с супругой и старой шувани. При виде девушек старшие поднялись, словно почувствовали приближение чуда. Земфира, увидев, как сияет от счастья младшая Саппоро, улыбаясь, подошла к ней. Земфира: здравствуй, моя красавица! Как же светятся твои глаза! Ты будто с небес спустилась, дорогая… Мужчина окинул их взглядом и, заметив сумку с запакованным платьем, с тёплой усмешкой посмотрел на падчерицу дочери. Рамир: ну теперь точно ясно – свадьба не за горами. Скоро и Лекса седым станет от счастья. Старая шувани распахнула объятия, и Амира тут же бросилась к ней, обняла крепко, с такой нежностью, будто снова стала маленькой девочкой, спрятавшейся в бабушкиной груди от всех бед. Рубина: Амира… девочка моя… Женщина гладила её по голове, прижав щекой к макушке, глаза её были полны слёз – но не горя, а глубокой, почти материнской любви. Рубина: ты светишься, моя хорошая… Как будто сама жизнь вернулась в тебя. Амира: потому что она действительно вернулась, бабушка. Затем она шагнула к родителям. Её мать прижала дочь к себе, покачивая, как в детстве. Земфира: да, дочка. Я вижу, как ты светишься оттого, что подаришь ещё одного ребёнка своему мужу… Это особый свет. Свет любви и женского счастья. Ты будешь матерью снова – и я радуюсь вместе с тобой. Рамир: ещё один внук… или внучка… Я всё ещё не могу поверить, что мы услышим детский смех снова. И благодаря Люците, и благодаря тебе, дочка. Он обнял её за плечи, чуть смахнув слезу, и с доброй улыбкой повернулся к Лиле. Рамир: ну а ты, красавица, на очереди. Скоро свадьба – а потом, глядишь, и ты всех порадуешь. Да и Лексе второй внук или внучка уж точно не помешает – он только рад будет. Земфира: да, дорогая. Пусть и твой дом наполнится смехом. Ты будешь хорошей матерью. Это видно. Ты светишься, когда смотришь на нашу внучку, как берёшь её на руки… Молодая цыганка вспыхнула, опустив глаза, но затем, бросив взгляд на мачеху, улыбнулась почти по-детски. Лила: я тоже об этом мечтаю… Только сначала свадьба. Амира: всё придёт в своё время, дорогая. Ты уже носишь в себе любовь – остальное само приложится. Девушки обнялись, и ещё долго обсуждали фасоны, цвет, длину шлейфа, делясь впечатлениями с женщинами, Хитана не предложила. Хитана: пойдёмте к Люците. Надо же поделиться с ней всеми нашими впечатлениями. Она точно захочет всё услышать. Амира: и увидеть… Пора добавить в этот дом настоящую женскую радость. Девушки рассмеялись и направились к двери, обнявшись за плечи – будто три ниточки одной судьбы, переплетённые любовью, доверием и теплом. Баро смотрел им вслед, и в его взгляде было что-то глубокое, почти отцовское – защита, гордость и нежность. Его супруга вздохнула и положила руку ему на локоть. Земфира: посмотри на них, Рамир… Разве не ради таких минут мы всё выстояли? Рубина: слава Богу, что судьба даёт им новые начала. Такие чистые, такие светлые… А нам остаётся только благословить. Они остались у крыльца – в лёгком полуденном свете, который ласково ложился на их лица, пока в доме разливался смех, шорох шагов и радостные голоса трёх девушек, спешащих поделиться самым важным открытием этого дня.