Часть 221

Комната была наполнена мягким полумраком – сквозь занавеску струился солнечный свет, ложась на покрывало, на подушки, на руки девушки, которая сидела на кровати у окна, полулёжа на подушках, и читала какую-то книгу. Она подняла глаза от страницы, услышав шаги, и в следующее мгновение на её лице вспыхнуло настоящее удивление. Люцита: сестрёнка? Лила? Хитана?.. Вы? Я не ожидала… Господи, как вы вовремя! Её губы дрожали от неожиданной радости. Глаза вспыхнули – живые, наполненные светом. Она торопливо отложила книгу и медленно поднялась с кровати, будто не веря в происходящее. Младшая сестра подошла первой и обняла её крепко, всем телом, словно хотела забрать из неё остатки одиночества. Амира: ну как можно было не заглянуть? Мы столько всего хотим тебе рассказать. Ты как, дорогая? Люцита: уже лучше. Тут, дома, совсем по-другому… Сердце дышит. Хитана: а капитан где? Мы думали застать вас вместе. Девушка немного смутилась, оглядев всех своих гостей, а затем ласково улыбнулась. Люцита: уехал по работе. Сказал, к вечеру снова будет. Мы… так скучаем друг по другу уже через час. Это глупо, наверное, но… Она опустила взгляд, чуть улыбаясь уголками губ, и поправила прядь волос за ухо. Младшая Саппоро рассмеялась, тронув её за плечо. Лила: это прекрасно, а не глупо. Мы же знаем, как это – когда любовь на всю душу. Они уселись на мягкую кровать, прижавшись друг к другу. Амира бережно развернула ткань с платьем, словно не вещь показывала, а откровение. Лила, немного смущённая, заглядывала в глаза сестре, ловя её реакцию. Амира: мы хотим тебе всё показать. Лила нашла то самое платье… Ты бы видела, как она в нём засияла. Лила: правда, оно само выбрало меня. Я сначала не верила… а потом – как будто всё стало на свои места. Я почувствовала, что именно в нём должна выйти замуж за Романа. Люцита внимательно смотрела на девушку, и с каждой её фразой на лице отражались и приятная зависть, и нежность, и желание – быть на её месте. Она опустила глаза, пальцами проводя по шву подушки, будто решая внутри себя что-то важное. Потом выдохнула и подняла взгляд – полный решимости. Люцита: девочки… я тоже хочу. Такое платье. Белое. Настоящее. С корсетом, фатой, как у нецыганских невест. Я не хочу прятаться за обычным таборным нарядом, и тоже одену такое платье, как одевают гаджи на свадьбу. Слова прозвучали с тихой силой, и на мгновение в комнате повисла трепетная тишина. Амира с Лилой переглянулись – в их взгляде было удивление, восхищение и гордость. Амира: вот это новости. Ты уверена, дорогая? Люцита: как никогда. И завтра пойду с мамой и Рубиной. Выбирать своё платье. На нашу двойную свадьбу. Младшая Саппоро с восхищением посмотрела на молодую цыганку, взяв её за руку. Лила: ты будешь великолепна, Люцита. Тебе это платье пойдёт… Я уже вижу. Оно где-то там ждёт тебя. Хитана: и пусть вся боль останется в прошлом. Ты будешь сиять, как всегда сияешь своей душой. Они одновременно потянулись друг к другу, обнялись, прижавшись лбами. От их смеха и тихого счастья дрожали занавески, и день, казалось, стал ещё светлее. За окном пели птицы, а в их сердцах крепла уверенность: впереди будет только любовь. Чёрный внедорожник плавно подъехал к дому Саппоро, подняв лёгкую пыль вдоль дорожки. Мужчина заглушил двигатель, на секунду остался сидеть в машине, потом открыл дверь и выбрался наружу. Солнце уже стремилось к закату, окрашивая его тёмный силуэт золотом. Он поправил длинный пиджак, накинув полы чуть плотнее, и открыл заднюю дверь машины, откуда аккуратно достал свёрнутый в плотный белый целофан и перемотанный красной лентой букет алых роз – крупных, ароматных, будто только срезанных. Цветы он держал крепко, почти с трепетом, как что-то священное, и направился к дому. Лекса шёл уверенно, но в глазах была почти мальчишеская взволнованность. Он хотел порадовать её. Свою жену. Своё солнце. Дверь дома открылась мягко. Мужчина вошёл внутрь, прижимая к груди свежий букет тёмно-алых роз. От них пахло летом, степью и утренней росой. Он был в светло-фиолетовой рубашке, но уже без галстука, который снял ещё в машине после выхода из СИЗО, в глазах – особый, внутренний свет, который появлялся у него только тогда, когда он думал о ней. Дом был тих. Ни смеха, ни голосов. Он сделал пару шагов вглубь и окликнул её. Лекса: кай же ту, мири Амира? Он огляделся – всё казалось особенно уютным, по-домашнему живым, как всегда, когда здесь была она. Но сейчас её не было. В следующую секунду из комнаты появилась Роза с младенцем на руках. Увидев брата с цветами, она остановилась и приподняла брови, тепло улыбнувшись. Роза: Лекса? Ты сегодня рано… Что это у тебя? Мужчина застыл на секунду, потом выдохнул с лёгким разочарованием, но улыбнулся. Лекса: а я… хотел её порадовать. Он на мгновение поднял букет. Лекса: вот… Думал, вернусь – и она дома. Пусть улыбнётся. Но ничего. Увидит, когда придёт. Мужчина поставил букет в вазу, стоявшую на столе, поправляя каждую розу так, словно это были крылья. Женщина подошла ближе, восхищённо посмотрела на цветы, потом на брата. Роза: она с Лилой и Хитаной ушли выбирать свадебное платье. Девичий поход. Ты бы видел, как они светились, уходя! Он улыбнулся, повернув голову к сестре, продолжая поправлять розы, а затем на секунду задумался и спросил. Лекса: правильно. Пусть радуются. А где Лачо с Романом? Вижу, тоже не дома? Роза: на конюшне. Уже пару часов там возятся с документами. Готовят деньги, те самые, что ты завтра повезёшь в Ковальск. Мужчина выдохнул, с чуть заметной досадой, но тут же смягчился, будто сам себя одёрнул, улыбаясь. Лекса: ну хоть побуду с тобой и детворой. Это даже лучше. Роза: ты даже не представляешь, как приятно видеть, как ты идёшь с цветами. Словно юноша. Влюблённый. Ты так её любишь, Лекса. Я каждый раз смотрю на тебя – и сердце радуется. Ты стал совсем другим. Он чуть наклонил голову и, опустив взгляд на цветы, будто признался самому себе. Лекса: так и есть. Понимаешь, Роза… если бы не Амира – ничего бы не было. Ни семьи, ни дома, ни смысла. Только благодаря ей я имею всё, что имею. Она – моё солнце. И каждый день я боюсь его потерять. Шувани южного табора тихо проговаривала, стараясь не разбудить маленькую племянницу. Роза: я вижу, как ты смотришь на неё. Как держишь за руку, будто боишься, что исчезнет. Да, именно она вернула тебя нам, брат. Ты стал… настоящим. Тёплым. Мужчина с теплом в голосе добавил. Лекса: я стал собой. Благодаря ей. Женщина сжала губы, чтобы не расплакаться, и бережно покачала малышку. Роза: она изменила тебя. Сделала тебя светлым. Ты снова стал тем мальчишкой, которого я держала на руках. Только теперь ты сильный. И по-настоящему счастливый. Он присел рядом с детским ковриком, где играл его маленький внук. Мальчик весело возился с игрушечными лошадками, создавая шум табуна. Затем мужчина с лёгким смешком поднял его на руки. Лекса: ну, здравствуй, молодой баро. Как твои лошади? Скоро сам по табору скакать будешь. Мальчик рассмеялся и потянулся к деду ручонками, а тот посадил его на колено и начал играть, словно сам снова стал ребёнком. Лекса: а ну-ка, маленький цыганёнок! Смотри, как скачет твой жеребец! Вот так! Вот так! Ай, красавец ты наш! Он подбросил малыша вверх, ловя его и смеясь вместе с ним. Бахти визжал от восторга. Лекса: вырастешь – будешь настоящим цыганом. Добрым, гордым. И лошадей своих не бросай, слышишь? Шувани села рядом, поглаживая спящую Лейлу. Роза: ты так смотришь на них… Я не могу нарадоваться тобой, Лекса. И ведь скоро ещё один ребёнок появится. Он улыбнулся, глядя на внука, но в глазах промелькнула тень. Лекса: да. Снова стать отцом в пятьдесят… знаешь, как будто судьба дала мне второй шанс. Мужчина всё ещё держал на коленях внука, подбрасывая его слегка и с удовольствием ловя звонкий детский смех. Мальчик прижимался к деду, держа в ручке маленькую игрушечную лошадку. Роза, покачивая племянницу, с какой-то особой нежностью посмотрела на брата. Его сильные руки, уверенное лицо, тепло в глазах – всё это вызывало в ней светлую грусть и благодарность. Роза: Лекса… ты ведь помнишь бабушку Айлу? Он обернулся к ней, чуть нахмурился, будто доставая из далёкой памяти образ. Потом медленно кивнул. Лекса: помню. Как не помнить… Как она пела… как смотрела… Как пахло её подолом – вином, мятой и землёй… Шувани чуть улыбнулась и прижала Лейлу ближе к себе. Роза: мне было девятнадцать, тебе – десять. Помнишь, как мы с мамой ездили к ней в Сальск на виноградник? Мужчина опустил взгляд и засмеялся. Лекса: конечно. Как не помнить?.. Она тогда велела нам собрать весь урожай до заката. А потом… помнишь? Шувани улыбнулась шире, с весёлой тоской. Роза: она влезла в большое корыто и босыми ногами давила гроздья! А потом позвала нас. Сказала: «Теперь вы мои помощники, а не просто внуки». И мы по очереди туда залезали. Я первая, ты потом. А затем – все в виноградном соке, и она запела… Женщина вдруг подняла глаза, которые блестели от нежности, и тихо запела ту самую песню – почти шёпотом, будто пела не только малышке, но и той девятнадцатилетней себе, и мальчику с копной чёрных кудрей, который тогда босыми ногами топтал виноград рядом с ней. Роза:

Сколько звёзд на небе,

маргаритковая моя,

И блестят одна за другой,

И блестят одна за другой…

Мужчина сначала просто слушал, будто замирая в воспоминании. Но потом его бархатистый голос с лёгкой хрипотцой присоединился к ней – неровно сначала, почти неловко, но с каждым словом всё крепче и увереннее. Он смотрел на внука, а перед глазами будто видел то корыто, тень бабушки, и ту песню, что звенела в воздухе как колыбель судьбы. Лекса и Роза:

Много уже раз глазки мои,

маргаритковая моя,

Плачут из-за тебя,

Плачут из-за тебя…

Маленькая Лейла тихонько шевельнулась, будто чувствовала родной голос рядом, и шувани чуть погладила её по головке. Лекса и Роза:

Ну давай же, мама, полюби меня,

Покачай же, мама, ребёнка для меня…

В этом мгновении были собраны и боль, и прощение, и любовь, и память. Память женщины, что когда-то держала внуков на руках. Память песен, которые лечили раны. Память земли, вина и босых ног. Лекса и Роза:

Вздыхаю, но не слышишь меня,

маргаритковая моя,

Не жалеешь ты меня,

Не жалеешь ты меня.

Ну давай же, мама, полюби меня,

Покачай же, мама, ребёнка для меня.

Роза:

Ты не должна быть матерью,

маргаритковая моя,

Ты не боишься Бога,

Ты не боишься Бога.

Лекса и Роза:

Ну давай же, мама, полюби меня.

Покачай же, мама, ребёнка для меня.

Когда песня стихла, в доме было тихо. Только мерное дыхание спящей девочки и слабый, прерывистый вздох Розы. Она посмотрела на брата, который по-прежнему держал внука, и увидела, как на его глазах повисли слёзы. Лекса: если снова родится девочка – я хочу назвать её Айлой. В честь бабушки. Шувани южного табора моргнула и вздохнула глубоко. Роза: а если мальчик? Мужчина посмотрел в окно, будто всматриваясь в далёкое прошлое. Лекса: тогда Давидом. В честь брата мамы, который погиб на войне. Так и не вернулся. Женщина кивнула, сжимая губы, чтобы не дать выйти слезам. Роза: ты… ты помнишь. Мама его ждала до самой смерти. А он был… светлым. Настоящим. Это… это очень красиво, Лекса. Если Амира согласится – это будет… очень сильно. Мужчина в этот момент крепче обнял внука. И вдруг что-то сдавило горло. Будто ком подкатил. Он чуть повёл плечами, сглотнул, но больно. Снова задышка. Лекса отвернулся, отвёл взгляд, чтобы не выдать себя, глубоко вдохнул, как мог. Всё плыло. Но через несколько секунд вдруг отпустило. Он выдохнул, незаметно. Но шувани заметила, как он изменился в лице. Роза: Лекса?.. Ты в порядке? Он замер, потом встряхнул плечами, как будто скидывая что-то с себя. Улыбнулся, будто ничего не случилось. Лекса: всё хорошо, Роза. Пустяки. Устал просто… всё в порядке. Шувани южного табора не отводила взгляда от брата, чувствуя странное беспокойство. Роза: точно?.. Ты же знаешь, я чувствую, когда с тобой что-то не так. Он повернулся к ней с лёгкой, натянутой улыбкой. Лекса: всё хорошо. Просто… немного устал. Не обращай внимания. Пустяки. Женщина ещё долго смотрела на него, но больше не сказала ни слова. Только прижала племянницу к груди и тихо прошептала молитву. А её брат продолжал играть с внуком, сжимая его маленькие ладони в своих – больших, тёплых, но чуть дрожащих. Где-то в глубине груди что-то снова сжалось. Но он отогнал это чувство, ведь сейчас рядом были дети. А значит – жизнь продолжается. Вечерний свет мягко стелился по полу, проникая через полуоткрытые ставни. Комната Баро и его супруги была тёплой, уютной – с белыми подушками, вышитым покрывалом и ароматом ромашкового чая. В кресле у окна сидела старая шувани, аккуратно перематывая нитки в моток. Земфира поправляла подушку под спиной дочери, а мужчина присел на край кровати, глядя на неё с тихой отцовской заботой. Молодая цыганка, в лёгком домашнем платье, с чуть розовыми щеками и сияющими глазами, улыбалась, словно в ней кипела жизнь, несмотря на недавнюю боль. Люцита: я тут подумала… Я тоже хочу выйти замуж в белом платье. В таком, как носят гаджи. Настоящем. Чтобы, когда Николай увидел меня, забыл, как дышать. Сначала в комнате повисла лёгкая пауза. Земфира даже замерла с кружкой в руке, а Рубина чуть приподняла бровь. Баро широко раскрыл глаза и переспросил, но не осуждающе, а в явном удивлении. Рамир: в белом? Как гаджи? Люцита: да. В таком. Я… я тоже хочу чувствовать себя невестой. Не просто цыганкой, не просто матерью, прошедшей сквозь боль. А настоящей невестой. В этот раз – по-настоящему. И завтра нужно идти в салон. Её мать вздохнула, села рядом, взяла её за руку. Земфира: ты только из больницы… может, чуть подождать? Отдохнуть? Молодая цыганка надула губы, приподнимая подбородок. Люцита: мама… ну вы опять за своё. Вы же опять делаете из меня беспомощную. А я – не слабая. Я уже почти полностью оправилась. И я знаю, чего хочу. Я просто прошу вас завтра пойти со мной. Тебя и Рубину. В салон. Поможете выбрать. Старая шувани, взглянув на неё испытующе, вдруг мягко кивнула. Рубина: значит, завтра мы идём за твоим платьем, девочка моя. Если уж сердце требует – кто мы такие, чтобы спорить? Люцита: спасибо тебе. Я знала, что ты меня поймёшь первой. Женщина, посмотрев на мужа, в конце концов улыбнулась и тоже сдалась. Земфира: ну что же… Придётся идти. Только пообещай, что не будешь бегать по городу. Один салон – и домой. Тебе сейчас нужно больше отдыхать. Люцита: хорошо. Но платье должно быть идеальным. Такое, чтобы когда он посмотрел – больше уже ничего в мире не видел. Тут в прихожей раздался звук открывшейся двери, и через несколько мгновений в комнату заглянул капитан Стеклов – усталый, но счастливый. Увидев его, девушка сразу расплылась в широкой улыбке, глаза засветились особенным огоньком. Люцита: Николай! Он вошёл и, не отводя взгляда от любимой, крепко пожал руку Баро, а затем направился к ней. Следователь: добрый вечер всем. Не мог заснуть без того, чтобы не обнять тебя, дорогая. Баро поднялся и хлопнул его по плечу. Рамир: оставайся у нас на ночь. Здесь тебе и спокойнее, и роднее. Следователь: если вы не против… Рамир: ты нам теперь тоже родной. Конечно, оставайся. Женщины понимающе переглянулись и, попрощавшись, вышли, оставив влюблённых наедине. Уходя, старая шувани на прощание задержалась в дверях и тихо проговорила. Рубина: когда любишь – не теряй времени. Завтра будет особый день. Молодая цыганка потянулась к своему возлюбленному, он подошёл и сел рядом, обняв её за плечи. Она уткнулась ему в шею, закрыв глаза, словно в этом объятии – весь её дом, вся жизнь. Капитан Стеклов слегка отстранился, чтобы посмотреть ей в лицо, и его голос стал шёпотом. Следователь: завтра?.. Что будет завтра? Молодая цыганка, не отпуская его руки, улыбнулась чуть застенчиво, но с особым блеском в глазах. Люцита: завтра мы с мамой и Рубиной пойдём выбирать мне платье. Свадебное. Мужчина приподнял брови, в его взгляде промелькнуло удивление, и он чуть наклонился к ней. Следователь: платье? Ты хочешь одеть белое платье? А ваши традиции?.. Она твёрдо кивнула. Люцита: да. Настоящее. Белое, длинное. С фатой. Я хочу быть счастливой невестой. По-настоящему. А в обычном таборном наряде я себя такой не почувствую. Я хочу, чтобы в день свадьбы ты посмотрел на меня и видел не только традиции моего народа, но и звено, связывающее эти два мира. И тогда всё исчезнет окончательно – все беды, все страхи, всё, что мы пережили. Он смотрел на неё несколько секунд, как на чудо, потом тихо улыбнулся и коснулся её щеки. Следователь: я уже в предвкушении. Ты и так каждый день сводишь меня с ума, а в белом платье… Я просто не выдержу, Люцита. Девушка засмеялась – тихо, тепло, словно на миг стала той прежней, без страха и боли. Люцита: только не падай в обморок, ладно? А то пропустишь всю церемонию. Он тоже улыбнулся, обнимая её крепче. Следователь: никогда не был так счастлив, как сейчас. И знаешь, что самое удивительное? Что твои родные приняли нас. Я… не ожидал, что это случится так скоро. Но они с самого начала дали понять, что мы – семья. Люцита: да… Ты и так был для них близким другом, а теперь ещё и породнишься. Мне даже не верится, что скоро у нас будет свадьба, и ребёнок… Её ладонь легла на живот. Люцита: он уже стал частью семьи. Все любят его, все ждут. А я… Я только и думаю о том, как он впервые откроет глазки. Увидит нас. Тебя. Кто это будет… Он накрыл её руку своей и чуть сжал. Следователь: кто бы не был, я буду рядом. Всегда. С тобой и с ним. Ты дала мне смысл жизни, Люцита. Семью. Я даже не знал, что могу быть так счастлив. Люцита: и я тоже… А наш ребёнок… он родится в любви. Среди тех, кто будет его ждать. Это ли не счастье? Они замолчали на мгновение, слушая тишину вокруг. Только за окном где-то щебетала птица, а в доме царило спокойствие. Молодая цыганка с нежностью продолжила. Люцита: и свадьба будет двойной… Я до сих пор не могу поверить, что всё это было придумано Амирой. Моя сестра… она такая мудрая. Она действительно солнце, которое снова взошло для всех нас. Когда она вернулась, то принесла с собой такой ветер перемен, что он до сих пор не может утихнуть… Каждого он направляет к своей судьбе… Стеклов усмехнулся, провёл рукой по её волосам и с мягкой улыбкой, почти шутливо, но с явным восхищением заговорил. Следователь: Амира Рамировна… Эта девушка изменила не только вашу жизнь. Она перевернула и наш город. Конечно, не без помощи своего комплекса. Но главное – она пробудила в людях веру. В людей. В честь. В любовь. Молодая цыганка улыбнулась с особой теплотой, глядя на него. Люцита: когда они сегодня приходили девушки… показали мне платье Лилы. Невероятное. Как будто нарисованное с её мечты. Такое тонкое, нежное, белоснежное… и я вдруг представила… Лекса, когда увидит её в нём, расплачется, я тебе точно говорю, Николай. Он же свою дочь обожает, любит её… Ты не представляешь, как сильно. Мужчина слегка наклонился ближе, положив ладонь на её плечо. Люцита: знаешь… Как много в нём было тьмы… и как невероятно много света теперь. Он гордый. Он упрямый. Но он… отец. Настоящий. И он… заслужил быть рядом с теми, кого любит. Ему сейчас это нужно больше всего. Чтобы сердце снова научилось биться в покое. Без боли. Капитан Стеклов посмотрел в её глаза, полный внутреннего покоя. Следователь: и ты это понимаешь. Потому что тоже прошла сквозь своё. Девушка обвила его руками и прижалась к груди. Люцита: потому что теперь мы все – семья. И я никогда больше не отдам это счастье. Ни за что. Он обнял её крепко, накрыв их своим теплом, как щитом от всего мира. А где-то далеко, за окнами, тихо вздыхал вечер. Готовя новый день – день, когда они снова сделают шаг навстречу будущему.