Часть 226

В здании управления царила обычная утренняя суета – хлопали двери, звонили телефоны, по коридорам спешили офицеры. Капитан Стеклов уверенным шагом поднялся по лестнице и направился к кабинету начальника. Он постучал, услышав короткое «Входите», открыл дверь и вошёл. Полковник Баринов – крепкий, коренастый мужчина с сединой в бороде и цепким взглядом – сидел за массивным дубовым столом. Его форменная рубашка сидела идеально, на рукаве – эмблема российской полиции. За его спиной стояли шкафы, до верху забитые папками и делами. Он поднял глаза, и в его взгляде тут же мелькнуло удивление. Мужчина отложил ручку и приподнял бровь. Полковник: Николай… Вот уж кого не ждал. Что-то серьёзное? Капитан обратился ровно, но с заметной внутренней собранностью. Следователь: разрешите обратиться, Кирилл Денисович. Хотел бы взять несколько дней отпуска. С сегодняшнего дня. Мужчина с удивлением откинулся в кресле и сцепил руки на груди. Полковник: отпуск? Сейчас? Ты же сам знаешь – я тебе его раньше предлагал, а ты каждый раз как заведённый: «Не время, не могу, дел много». А теперь вдруг сам пришёл? Тот только сдержанно улыбнулся. Стеклов: всё верно, товарищ полковник. Но повод особенный. Я женюсь. Баринов, моргнув, чуть откинулся назад. Полковник: женишься? Ну… Надо же. И на ком же, если не секрет? Следователь: На Люците Голодовниковой. Из Ковальска. Но сейчас её семья живёт здесь. Она свояченица Лексы Саппоро. Мужчина даже приподнялся в кресле, подался вперёд, прищурился. Полковник: постой. Саппоро… Саппоро… А-а, подожди. Это тот самый, которого мы тогда по ложным наводкам хотели прижать? Помню… Тогда приходили две цыганки в роли свидетельниц. Вы тогда с ними ещё в кабинете сидели. Неужели… тогда всё и началось? Следователь: так и есть. Полковник: цыгане… Так ты теперь в таборных кругах вращаешься? Николай, ты ж был предвзят к ним всегда. Что случилось? Стеклов опустив глаза, а потом вновь подняв их с твёрдостью. Следователь: я заблуждался. Эти люди – не просто табор. Это семья. Сильная, умная. Порядочная. Я в них увидел то, чего раньше не замечал… И полюбил женщину, которая стоит всего, что у меня есть. Баранов молча смотрел несколько секунд, будто примеривался, а потом коротко кивнул. Полковник: комплекс «Феникс», благотворительность, детский приют, помощь пострадавшим после пожара… Да, наслышан. Много доброго делают эти цыгане. Значит, не всё в стереотипах правда. Он отодвинул в сторону кипу бумаг и с живым интересом продолжил. Полковник: и свадьба, говоришь, послезавтра? Следователь: да. Я хочу быть рядом с ней. К тому же, мы ждём ребёнка. Хочу помочь, поддержать… быть не просто женихом, а мужчиной рядом. Мужчина усмехнулся и хлопнул по столу ладонью. Полковник: ну, что тут скажешь? Ты заслужил. Отпуск подписываю. Иди, живи и празднуй. А фото не забудь. Покажешь, кто у нас в полиции теперь – женатый на родственнице Саппоро. Капитан Стеклов с благодарностью посмотрел на него, но по-военному чётко проговорил. Следователь: слушаюсь. Спасибо, товарищ полковник. Они обменялись крепким рукопожатием. Полковник уже собирался вновь вернуться к бумагам, а капитан – направиться к выходу, когда дверь в кабинет неожиданно распахнулась. На пороге стоял младший лейтенант, бледный, запыхавшийся, с растрёпанными волосами и паникой в глазах. Он воскликнул, оглядываясь по сторонам, будто не веря, что нашёл нужного человека. Лейтенант: простите, товарищ полковник. Николай Анатольевич! Я вас везде ищу… Оба – и полковник Баринов, и капитан Стеклов – резко повернулись к нему. Их начальник встал из-за стола, нахмурившись. Полковник: что случилось, Морозов? Почему на тебе лица нет? Парень сглотнул, сделал шаг вперёд, но будто бы не мог выговорить, и только прошептал. Лейтенант: заключённый цыган… Слова повисли в воздухе, как тяжёлое облако. Полковник медленно выпрямился, а Стеклов уже сделал шаг навстречу, чувствуя, как в груди сжимается что-то нехорошее. Такси мягко притормозило у знакомого двора, и молодая цыганка, сияющая, словно солнце после дождя, первой вышла из машины, крепко прижимая к себе аккуратно упакованное в чехол платье. За ней вышли её мать и старая шувани, обе усталые, но счастливые – на лицах у женщин было то особенное спокойствие, которое бывает после важного и светлого события. На крыльце их уже ждал Баро. Завидев родных, он распахнул руки. Рамир: ну что, мои красавицы! Вернулись? Ну, как она – наша будущая невеста? Девушка засмеялась, покачала платье в чехле и торжественно проговорила. Люцита: я нашла его, отец. То самое. Мечта каждой девушки. Он с теплотой посмотрел на неё и жестом пригласил всех в дом. В гостиной царил уют – подушки были расправлены, на столе дымился чайник, а на подносе лежали сушки и лимон. Все уселись: Рубина устроилась в кресле у окна, Земфира – рядом с мужем на диване, а Люцита аккуратно положила чехол с платьем на второй диван и села рядом, всё ещё не отпуская его. Женщина, с лёгким смехом, посмотрела на мужа. Земфира: не пытайся просить показать, Рамир. Она никому его не даст до свадьбы. Девушка гордо кивнула. Люцита: это тайна. А уж тем более Николай его не увидит. Только в день свадьбы. Пусть сердце остановится, когда увидит. Мужчина с восхищением посмотрел на неё. Рамир: ты у нас настоящая женщина. С характером, с чувством, с теплом. Я горжусь тобой. Старая шувани, поправляя платок, с доброй усмешкой добавила. Рубина: и всё-таки я рада, что именно это платье выбрало тебя. Ты в нём была – как свет из сказки. Словно судьба сама пришла и сказала: «Вот оно». Женщина села удобнее и вздохнула. Земфира: кстати, Лила звонила. Сказала, что Амира оплатила выездную церемонию. Полностью. Не захотела, чтобы кто-то в день свадьбы ехал в город. Молодая цыганка от удивления распахнула глаза и прижала руки к сердцу. Люцита: правда?.. Ах, Амира… Мужчина кивнул, голос его был мягким. Рамир: она всё делает по совести. Наша девочка. И от сердца. Сколько же в ней добра… Земфира: консультантки в салоне нам сказали. Оказывается, они были там накануне. Купили платье, тоже дали большую сумму и отказались от сдачи. А когда мы сказали, что свадьба будет двойной – они зааплодировали. Шувани, поглаживая чашку с чаем, проговорила. Рубина: вот так и должно быть. Щедрость, любовь и уважение. Всё возвращается сторицей. Девушка посмотрела на всех, на мгновение задумалась. Люцита: я… Я очень счастлива. Страшно иногда – будто не заслужила всего этого. Но рядом вы. Николай. Будущий ребёнок… И я больше не боюсь. Так жду его. И свадьбу жду. И встречи с ним… Она уткнулась лицом в плечо матери, а та нежно обняла её, поглаживая по волосам. Земфира: ты всё заслужила, доченька. А главное – ты научилась любить. Это самое важное. И в этот момент в доме воцарилась тишина, наполненная светом, спокойствием и ощущением чего-то большого и настоящего. Ковальск Нотариус достал из портфеля последние два документа. Бумаги были аккуратно разложены на деревянной поверхности, печати уже стояли, оставалось лишь несколько подписей. Он протянул ручку Лексе. Нотариус: подпишите. Это последние. Те, о которых вы говорили. Мужчина медленно подписал один документ, затем второй. Лицо его было сосредоточенным, но взгляд – уже где-то в стороне, словно он прощался. Подписав, он поднялся и, повернувшись к Миро и Кармелите, молча передал каждому по листу, глядя им в глаза. Лекса: это вам. Кармелита… Дом Зарецких – теперь твой. Здесь твои корни, родные стены… А ты, Миро… Конезавод – твой. Ты столько сил вложил в него и не раз спасал. Ты вдохнул в него жизнь. И пусть он теперь будет твоим навсегда. Он на мгновение замолчал, затем, словно преодолевая что-то внутри, добавил. Лекса: это то, во что вы вложили душу. Пусть принесёт счастье вам, вашей семье… и особенно ей… Он улыбнулся уголками губ, встречаясь взглядом то с девушкой, то с её мужем. Лекса: моей маленькой крестнице. Супруги переглянулись. Первой шёпотом отреагировала Кармелита. Губы её дрогнули, взгляд затуманился. Рядом Миро замер, сжав пальцы на листе так, что побелели костяшки. Кармелита: Лекса… Ты… ты серьёзно?.. Он только кивнул. И тут молодая цыганка бросилась к нему и обняла, крепко-крепко, как обнимают после долгой разлуки. Миро тоже подошёл, обнял их обоих за плечи. Лекса закрыл глаза, медленно вдохнул. Он будто знал, что это – один из самых главных моментов, когда он стоит на ногах с чувством, что всё сделал правильно. Таборные цыгане неотрывно смотрели на них – кто с удивлением, кто с восхищением, кто со слезами. Кто-то шептал: «Вот это человек…», кто-то молча кивал, кто-то просто переглядывался. И вдруг раздался громкий звонок. Телефон молодой цыганки завибрировал в её кармане. Она отстранилась, вытащила его, взглянула на экран и увидела номер капитана Стеклова. Лицо девушки изменилось. Она ответила и прижала трубку к уху. Кармелита: да, Николай. Пауза. Затем её голос надломился и стал сдавленным. Кармелита: что?.. Когда?.. Мужчина сразу напрягся. Он уловил это изменение и подошёл ближе. Лекса: что случилось? Рядом молодой цыган схватил за руку свою супругу, бросив на неё встревоженный взгляд. Миро: Кармелита, говори! Она отняла телефон от уха, медленно повернулась к ним, не веря, что произносит вслух. Кармелита: Банго… покончил с собой. В СИЗО. Гул прокатился по двору. Кто-то ахнул, кто-то схватился за голову. Но Лекса уже не слышал этих голосов. Его тело будто выдернули из реальности. Сначала он просто застыл. Глаза расширились, а губы слегка приоткрылись – будто он хотел что-то сказать, но воздух не доходил до горла. Вдруг он снова почувствовал, как ему трудно дышать. Затем резко втянул воздух, как рыба, выброшенная на берег. Сердце сжалось. Грудь словно обхватили цепью. Он сделал шаг назад, пошатнулся, попытался ухватиться за плечо молодого цыгана, но пальцы дрожали и не слушались. Мир перед глазами закружился – всё поплыло. Лица окружающих расплылись, как в мутной воде. В ушах стоял гул, как от далёкого взрыва. Горло перехватило. Глоток не шёл. Воздух – не входил. Он снова попытался вдохнуть, но лишь захрипел, с усилием втянув воздух, как будто его лёгкие отказались слушаться. Он закашлялся, руки дрожали, лицо побелело, будто из него вытянули кровь. Мужчина схватился за руки молодых супругов, но ноги уже не держали. Они предательски подкосились, и он обмяк, теряя равновесие. Миро успел подхватить его, прижав к себе, пока тот не рухнул на землю. Кармелита: Лекса!! Держи его! Миро, держи!! Девушка кинулась к нему с другой стороны, пытаясь поддержать и удержать. По лицу мужчины стекал пот, дыхание сбилось в судорожные вдохи, как будто каждое слово стало пыткой. Таборные цыгане кинулись к нему, кто-то помог уложить Лексу на лавку, кто-то приложил мокрую ткань к виску. Миро: воду! Принесите воды! Быстро! Кто-то уже бежал в дом, кто-то подложил под голову мужчине свернутую ткань. А он лежал – бледный, осунувшийся, с влажными висками, едва шевеля губами, в которых сквозила боль – и что-то ещё. Что-то невыразимо горькое. И это был не просто приступ. Это был удар – за всё, что он не успел исправить. Молодая цыганка опустилась рядом, дрожащими руками гладя его по щеке. Кармелита: Лекса… дыши… пожалуйста, дыши… В этот момент воздух во дворе, казалось, замер. Над ним – ослепительно яркое солнце. Вокруг – люди, когда-то ненавидевшие его… А теперь – боящиеся за него как за своего. Прошло несколько томительных минут. Цыгане столпились вокруг, кто-то стоял в оцепенении, кто-то шептал молитвы, кто-то просто не верил в происходящее. Над мужчиной склонились Миро и Кармелита. Марго поднесла к его губам смоченный платок с холодной водой, Груша обмахивала лицо, подставив кусок картона, а молодой цыган тихо говорил. Миро: Лекса… родной… слышишь меня? Дыши, слышишь? Ты сильный… ты всегда был сильным… Мужчина вдруг дёрнулся – грудь прерывисто вздрагивала, будто в попытке вернуть себе дыхание. Затем – долгий хриплый вдох. Лекса раскрыл глаза. Медленно. С трудом. Словно пробуждался из глубины тяжёлого сна. Кармелита: Лекса… ты с нами… слава Богу… Она коснулась его щёки, а он посмотрел на неё невидящим взглядом, как будто ещё не вернулся до конца. Затем перевёл глаза на её супруга, и в них появилось что-то глубокое, тёмное, полное боли. Он почувствовал себя лучше, попытался подняться, и молодые супруги помогли ему сесть. Мужчина сидел на лавке, опираясь локтями на колени, будто пытался собрать себя обратно из осколков дыхания. Сердце всё ещё билось где-то в горле. Лицо бледное, глаза потускнели. Кармелита держала его за плечо, вторая рука на его спине, как будто через прикосновение могла отогнать боль. Миро стоял рядом, напряжённый, вглядываясь в лицо друга, стараясь уловить хоть малейшее улучшение. Прошло ещё пару минут, и Лекса, наконец, смог вдохнуть чуть глубже. Губы задрожали. Он поднял на них взгляд – измученный, но живой. И вдруг по его щекам потекли слёзы. Тихо. Почти незаметно. Лекса: я вчера ходил к нему… В СИЗО. Говорил с ним. Просил прощения… за то, что тогда втянул его на этот путь. Что сам вылепил из него зверя. Хотел… вытащить его. Душу его спасти. Хотел, чтобы он тоже выбрал свет. Понял… Мужчина судорожно всхлипнул, сжав пальцы в кулак. Лекса: я думал, что… если я смог… то и он сможет. Я правда верил… Что он выберется… Что… у него есть шанс… Он вроде бы услышал… Я видел это в его глазах. Он начал говорить иначе. Спокойнее. Даже улыбнулся… хоть чуть-чуть… А теперь… теперь всё. Конец. Я опоздал… Он закашлялся, согнувшись, снова с трудом вдохнув. Миро придержал его за плечи, стараясь сохранять спокойствие, но сам был бледен. Молодая цыганка сидела рядом, не сдерживая слёз, а её муж, стиснув зубы, отвёл взгляд, чтобы никто не увидел, как блеснули его глаза. Кармелита: он был слабым, Лекса… Ты не виноват. Ты сделал всё, что мог. Ты дал ему выбор. Мужчина выдохнул с отчаянием. Лекса: он был… моим зеркалом… Я хотел, чтобы он стал светлее… Я хотел, чтобы он жил… Хоть немного… пожил, как человек. Но он не смог. А теперь… его больше нет. Конец. Точка. Он закрыл лицо руками. Всё внутри него сжималось в ком. Мужчина словно чувствовал вину за чужую душу, которая не успела добраться до света. Сзади раздался сдержанный голос конюха. Он подошёл ближе, сняв шляпу. Кружка: прости, Лекса. Как бы он себя ни вёл… он всё равно был из наших. И… ты прав. Он просто не смог. Марго: слабость не всегда видно снаружи. Мы его больше боялись, чем жалели… А может, надо было… по-человечески к нему. Может, всё было бы иначе. Груша: Господь пусть примет его. А ты… не вини себя. Ты дал ему шанс, который мало кто даёт даже близким. Стёпка: я… я тоже не думал, что мне когда-нибудь будет жаль Банго. Но мне жаль. Он был сломанным. Он просто… не вынес себя самого. Кармелита: ты всё сделал, Лекса. Теперь… просто дыши. Мы с тобой. Он закрыл глаза, из уголков которых скатились две слезы. Молодой цыган положил руку ему на спину. Миро: ты сам сказал: каждый делает выбор. Банго выбрал свой. Но ты – свой. И твой путь – другой. Мужчина опустил руки и посмотрел на них. Слёзы текли, но взгляд стал яснее. Медленнее, как будто собираясь с последней решимостью, он заговорил. Лекса: здесь… в этом городе… у меня осталось ещё одно дело. Последний камень на моей душе. Без этого я не смогу дышать свободно. Не смогу жить. Не смогу вернутся домой… Молодая цыганка насторожилась и напряглась. Кармелита: что ты имеешь в виду? Он поднял на неё глаза. Там было всё: тяжесть, свет, решимость и глубокая, щемящая усталость. Лекса: отвезите меня… в дом Астаховых. Миро не сразу расслышал его слов, но по лицу девушки пронёсся миг узнавания. Она вскинула взгляд. Кармелита: ты и вправду хочешь… туда? Лекса: я не хочу – мне нужно туда, девочка моя. Это последнее. Самое тяжёлое испытание. Но без этого – я не очищусь. Ни перед Богом. Ни перед ними. Ни перед собой. Супруги переглянулись. Они молча кивнули, словно дали ему внутреннее благословение. Решение было принято. Миро: хорошо. Мы отвезём тебя. Таборные цыгане, стоявшие поодаль, наблюдали за этой сценой в тишине. Их лица были потрясены, но в их глазах было одно: уважение. К тому, кто не побоялся рухнуть – и встать. Кто, несмотря на боль, шёл до конца. Чтобы спасти себя – и спасти других. Сочи Пыльный сочинский рынок дышал солнцем и суетой. Возле прилавков с зеленью шелестели лопушистые букеты укропа и петрушки, женщины спорили о цене помидоров, а из-под навеса пекарни тянуло горячим лавашом и ванилью. Амира шагала по проходу между рядами, рядом с ней – Лила с корзинкой и Роман с пакетом яблок. Девушка наклонялась к прилавкам, выбирая лучшие помидоры, свежие огурцы, пучки чеснока, не задумываясь о цене – просто отдавая деньги с мягкой благодарной улыбкой. Торговец взял крупную купюру и стал искать чем дать сдачу. Торговец: возьмите сдачу, девушка, Молодая цыганка улыбнулась и мягко покачала головой. Амира: не нужно. Пусть это будет вашим детям, купите им мороженного, супруге подарите цветы, пусть радуются. Мужчина был удивлён и долго смотрел ей вслед. Вскоре люди начали узнавать её. Сначала один, затем другой. А потом кто-то окликнул их. Торговка: это же она! Амира Саппоро! Та, что помогала тем, кто после пожара остался без крова! Торговец: и ресторан они снова отстроили! И детей в приюте поддержали. Женщина: а её муж – тот самый Лекса Георгиевич, что передал деньги сиротам! Молодая цыганка неловко опустила глаза, но благодарно кивнула. Амира: спасибо вам… всем вам. Но мы просто сделали то, что нужно было сделать. Лила прижалась ближе, улыбаясь, а Роман обнял её за плечи. Торговки у фруктового ряда начали выносить корзины с нектаринами и абрикосами, а одна пожилая женщина окликнула их. Торговка: забирайте, дети! От нас – с любовью. Лила: мы не можем… Торговка: можете! И должны. Это за вас. Вы дали нам пример, как жить и помогать другим. Они приняли дары – с благодарностью и теплом. И молодая цыганка, остановившись возле края рынка, повернулась к людям, которые уже окружили их внимательными, добрыми взглядами. Амира: послезавтра свадьба моей сестры и моей падчерицы. Мы накроем бесплатные столы для всех в ресторане. Приходите. Разделите с нами нашу радость. Толпа зашевелилась. Кто-то захлопал, кто-то перекрестился, кто-то заплакал. Кто-то из женщин: счастья вашим девочкам! Кто-то из женщин: пусть живут в любви! Кто-то из женщин: долгой жизни тебе и твоему мужу, Амира Саппоро! Пусть Бог хранит вас всех! Девушка с трудом сдерживала слёзы, младшая Саппоро утирала глаза, Роман сжал губы. Все трое переглянулись, и в этих взглядах было так много: благодарность, любовь, гордость. Амира: а теперь поехали домой, дорогие мои. Они направились к машине, неся в руках пакеты, в которых были не только продукты – но и тепло сотен сердец. Сев в машину, девушка ещё раз оглянулась на улыбающихся людей – и поняла: всё было не зря. Всё было правильно.