Часть 261

Конюшня была наполнена тёплым запахом сена, древесины и свежести утра. Сквозь приоткрытые створки солнечные лучи падали на спины двух кобылиц, Ночки и Грозы, ещё украшенных лентами и лоскутными повязками после свадебного шествия. Молодой баро, закатав рукава рубашки, осторожно снимал с гривы Ночки ленты, стараясь не задеть её кожу. Он мягко провёл рукой по шеи лошади и проговорил. Лачо: она устала. Но заслужила отдых. Такая красавица была вчера. Молодой цыган стоял рядом, поддерживая уздечку, и с лёгкой улыбкой кивнул. Петро: да… Я таких шествий раньше не видел. Особенно здесь, в нашем таборе. Удивительно красиво всё было. Он на мгновение замолчал, глядя, как Ночка опускает морду в кормушку. Молодой баро аккуратно снял ленточку с гривы лошади и бросил взгляд на Петро. Лачо: Миро скоро должен прийти. С Грозой помочь. Там ещё столько украшений, будто она не на свадьбу, а на карнавал шла. Тот усмехнулся, поглаживая бок Ночки. Петро: она и была звездой. Люцита выглядела как настоящая королева на ней. Он немного помолчал, затем заговорил серьёзнее. Петро: знаешь, Лачо… я рад, что вернулся. Не думал, что когда-нибудь снова почувствую себя частью чего-то настоящего. Частью большой семьи. Молодой баро кивнул, продолжая снимать оставшиеся банты с хвоста кобылы. Лачо: мы рады, что ты с нами. Для Лилы ты не просто брат. Ты – часть её детства и её жизни. А теперь – и всей нашей семьи. Петро вздохнул, оперевшись спиной на стойло, а затем, не отрывая взгляда от стены, тихо проговорил. Петро: я всё ещё в шоке от того, как изменился твой отец. Столько лет я его боялся. Он ведь… когда-то заставлял делать вещи, о которых мне стыдно вспоминать. И я не мог ему возразить. Боялся. Молодой баро посмотрел на него с пониманием. Лачо: он всех держал в страхе. Даже нас. Но он изменился, Петро. И это не просто слова. Мы все это чувствуем и видим каждый день. Мы рядом с ним не потому, что боимся или обязаны – а потому, что любим и хотим быть рядом. Тот слегка кивнул, будто осознавая это в первый раз по-настоящему, и с лёгким изменением проговорил. Петро: а как Лила его любит… Это невероятно. До сих пор не могу поверить, как они стали такими близкими. Она его любит как никого. А он… смотрит на неё так, будто весь мир в ней. Он опустил взгляд, в голосе прозвучала смесь изумления и размышления. Петро: я помню, как она ещё пару лет назад… как будто интуитивно тянулась к нему. Когда мы с ней работали на него… Она интриговала вместе с ним против вас с Хитаной. Тогда, когда ещё не знала, что он – её отец. Но уже тогда… между ними что-то было. Что-то… интуитивное. Они оба были другими. Но будто тянулись друг к другу, не понимая, почему. Как невидимая нить. Будто душа искала свою половинку. Он покачал головой с трогательной улыбкой. Петро: а теперь она так счастлива, что у неё есть такой отец. И он её любит так, как мало кто умеет. Я рад, что они нашли друг друга. Это… настоящее чудо. И я искренне рад за Лилу. Молодой баро положил руку ему на плечо, с тёплой улыбкой. Лачо: ты теперь тоже часть этой истории, Петро. Ты рядом, и это важно. Не только для Лилы, но и для всех нас. Сквозь высокие двери конюшни вдруг донеслись шаги. Вскоре на пороге показался Миро – в тёмно-синей рубашке, закатанной до локтей, чёрной кожаной жилетке и таких же брюках, запылённых по краям. В руках он нёс небольшую коробку, а на лице играла привычная открытая улыбка. Молодой мужчина усмехнулся, подходя ближе. Миро: ну что, господа… кобылы готовы к возвращению к нормальной жизни? Молодой баро радостно отозвался. Лачо: почти. Осталось немного. Мы уже почти закончили с Ночкой, но вот Гроза… это отдельный роман. Петро обернулся и тепло кивнул. Петро: доброе утро, Миро. Рад тебя видеть. Тот пожал руки обоим и направился ко второму стойлу. Миро: и я вас. Свадьбу вчера отгуляли как надо, теперь пора и лошадям вернуть их обычную форму. Он начал снимать золотистые ленты, что были вплетены в густую гриву Грозы, аккуратно расплетая узлы. Миро: кстати, что скажете о вчерашнем? Как вам праздник? Младший Саппоро с гордостью отозвался. Лачо: лучший день в жизни нашей сестры. И для всей семьи. Две свадьбы, две судьбы – как будто Всевышний благословил наш табор. Петро: а как все были счастливы… Я сам всё ещё не могу поверить, что Лекса так разойдётся. Никогда не думал, что увижу его таким. На этих словах Миро на миг замер. Его пальцы сжали тканевую повязку, а взгляд чуть потемнел. Он не сразу ответил, будто в голове пронеслась короткая буря сомнений: «Сказать ему? Или нет?.. Лачо ведь его сын, он должен знать. А если не сейчас – то когда?..». Но в ту же секунду он вспомнил слова друга, который просил его никому ничего не рассказывать. Миро медленно выдохнул, расправив плечи и снова натянув на лицо лёгкую, почти беззаботную улыбку. Он проговорил, опуская повязку в ящик с прочими снятыми украшениями. Миро: да, Лекса всех удивил. Но, знаешь, Петро, бывают такие мужчины… Они долго живут, будто в броне. А потом вдруг – и раскрываются. Только по-настоящему сильные на такое способны. Молодой баро южного табора кивнул. Лачо: он стал таким другим. Но всё же всё ещё наш отец. Всё ещё человек, который нас сформировал – в боли и в силе. И теперь, благодаря Амире, он стал мягче и человечнее. Миро тихо улыбнулся, отведя взгляд на Грозу, а затем бросил взгляд на обоих молодых мужчин. Миро: да… Амира многое изменила. И знаешь… Всё, что сейчас происходит, – это результат любви. Простого человеческого тепла, которого так долго всем не хватало. Которое смогло выдавить их наших душ сомнения, освободить место для искренности и благодарности за наших детей и каждый прожитый день. Петро молча кивнул, а Лачо хлопнул друга по плечу. Работа с лошадьми продолжалась, и все трое поникли в неё с головой, вспоминая детали прошедшей свадьбы. Картина в холле комплекса была страшной. Лекса полулёжа у стены, сжимая пальцами грудь и хрипло кашляя, не мог вдохнуть полной грудью. Кармелита тут же опустилась рядом и дрожащими пальцами расстегнула несколько верхних пуговиц его рубашки, расправив ткань у воротника, чтобы дать доступ воздуху. Затем осторожно обеими ладонями коснулась его лица и лба, с которого стекали капли пота. Она будто пыталась взять в ладони его жар и боль, глядя в глаза, полные страдания, с мучительной тревогой. Девушка проговорила шёпотом, а голос её дрожал. Кармелита: Лекса… только держись, слышишь?.. Мы с тобой, мы рядом… Сестра тоже присела рядом, сжимая руку мужчины и говорила гёпотом, прикусив губу от ужаса, будто этими словами могла остановить приступ. Люцита: всё будет хорошо, мы не оставим тебя. Николай сбоку выглядел совершенно растерянным. Следователь: да что происходит?! Что с ним? Надо вызывать скорую! Срочно! Свояченица вскинула голову, глядя на него. Кармелита: нет! Не надо! Всё под контролем!.. Но в голосе не было контроля. Было только отчаяние. Мужчина кашлял сильнее. Боль в шее будто наливалась свинцом, тянула вниз, будто сковывая каждое движение. Дыхание стало рваным и хриплым. Его пальцы соскользнули со стены, но он пытался держаться. На крики и звуки кашля из коридора в холл поспешно выбежали сотрудницы комплекса. Замерли, увидев, как заместительница и секретарша сидят на полу у стены, а он, совладелец комплекса, задыхается и бледнеет на глазах. Из толпы донеслись встревоженные голоса. Кто-то из сотрудников: это Лекса Георгиевич! Что с ним?! Кто-то уже шагнул ближе, но Кармелита резко подняла руку, не позволяя приблизиться. Кармелита: не подходите! Дайте ему воздух! Прошли мучительные минуты. Кашель утихал, дыхание постепенно выравнивалось. Лекса тяжело дышал, вытирая пот со лба, всё ещё опираясь плечом о стену. Его взгляд был растерян и испуган. Он не мог поверить, что не смог скрыть. Все – увидели это всё. Мужчина смотрел на Кармелиту, на Люциту, на Николая… на выражения их лиц – лиц, в которых было всё: тревога, боль, беспомощность. И вдруг что-то в нём сорвалось. Он резко поднялся, будто силой выдернул себя из этой ситуации, и глухо проговорил голосом, севшим от кашля. Лекса: всё хорошо. Я… Мне нужно выйти. На воздух. Молодая цыганка вскочила за ним, но он уже сделал несколько шагов. Кармелита: Лекса! Сводная сестра, сжав пальцы, бросилась вслед. Люцита: подожди, стой! Николай только стоял, беспомощно озираясь, не понимая, что вообще происходит и почему никто ничего не объясняет. А Лекса, тяжело ступая, будто отстраняясь от собственных чувств, быстро направился к выходу. Он не оглядывался – не мог. Только бы уйти. Только бы не видеть больше этих взглядов. Родные бросились следом. Ни Кармелита, ни Люцита не могли и мысли допустить, чтобы он снова остался один. Мужчина, шатаясь, вышел на улицу и сразу же остановился, тяжело опираясь ладонью о стену здания. Другой рукой он сжал голову, будто желая сжать боль, не дававшую дышать. Ветер хлестнул по его рубашке, взъерошив край воротника и охладив влажную от пота шею и грудь. Он стиснул зубы, мысленно ругая себя. Лекса: проклятая напасть… Всё испортил. И Люцита, и капитан… и все эти сотрудники. Дэвэл миро, да как теперь смотреть им в глаза?.. Мужчина закрыл глаза, пытаясь взять себя в руки. Дыхание ещё срывалось, но немного легче становилось на свежем воздухе. Из дверей выбежали его родные, и дочь Баро первой подбежала, обхватив его за плечи, заглядывая в глаза. Кармелита: Лекса! Ты в порядке? Он выдавил, всё ещё не открывая глаз. Лекса: всё нормально. Сейчас пройдёт. Но девушка уже не слушала. Она подошла вплотную и, понизив голос до предела, чтобы не слышали остальные, прошептала с отчаянием. Кармелита: если ты сейчас же не поедешь в больницу, Лекса… я сама всё расскажу Амире. Клянусь. Мужчина резко распахнул глаза, встретившись с ней взглядом. Там была и боль, и страх, и любовь. Кармелита: я больше не могу видеть, как ты мучаешься. Ты сам знаешь, что с этим шутить нельзя. Ты не один. Ты нужен нам. Ты нужен ей. Ты нужен всем. Лекса сжал губы. Он хотел возразить, снова отмахнуться, снова спрятаться за упрямством… но боль в шее снова нарастала. Пока без задышки, но знакомая пульсация говорила, что всё только начинается. Мужчина кивнул тяжело и обречённо, а затем проговорил шёпотом, будто признавая собственное поражение. Лекса: хорошо… Поехали. Кармелита сжала его руку. В её глазах блеснули слёзы облегчения. Люцита и Николай, стоявшие немного в стороне, переглянулись. Капитан Стеклов по-прежнему ничего не понимал, но не задавал вопросов. А девушка, словно зная больше, крепко сжала руку мужа. Её сестра тихо проговорила, поддерживая мужчину под руку. Кармелита: давай поедем вместе. Мы с тобой. Тот ничего не ответил. Только чуть крепче сжал её ладонь и чуть поморщился, глядя на припаркованный внедорожник неподалёку. Голова всё ещё немного кружилась, но боль в шее начала отступать. Он хрипло пробормотал. Лекса: машина… Я не хочу её тут оставлять… Его кума подошла ближе, твёрдо проговорив. Люцита: Лекса, нет. Тебе нельзя сейчас садиться за руль. Её муж поддержал её. Следователь: она права. Вы же сами видели, что с вами было несколько минут назад. Не рискуйте, Лекса Георгиевич. Мужчина прикусил губу, явно колеблясь, но тут вперёд шагнула свояченица и решительно проговорила. Кармелита: я поеду за рулём. На твоей машине. А ты сядешь со мной. Всё будет в порядке, Лекса. Доверься мне. Он взглянул на неё. В её голосе не было ни намёка на сомнение. Мужчина кивнул, почти по-детски послушно, и вздохнул, а затем пробурчал, слабо усмехнувшись. Лекса: только аккуратно… Эта машина такая же капризная, как и её хозяин. Он немного рассмеялся, и молодая цыганка улыбнулась, сжав его плечо. Кармелита: главное, чтобы её хозяин был жив и здоров. Они направились к внедорожнику. Кармелита заняла водительское место, Лекса сел рядом, а Люцита и Николай – следом, в их собственной машине. Двигатели загудели, и обе машины плавно выехали с территории комплекса, направляясь в сторону больницы – туда, где, быть может, наконец, начнётся ответ на мучающий всех вопрос. Тихая лесная тропинка петляла среди высоких деревьев, увитых солнечным светом. По земле мягко ложился рассеянный утренний свет, а в кронах шелестел лёгкий ветер, наполняя воздух запахом хвои и влажной листвы. Лила и Роман шли рядом, иногда обменивались взглядами, но оба молчали. Казалось, каждый прислушивался к себе и к другому. Наконец, младшая Саппоро слегка притормозила шаг и остановилась у ствола старого дерева. Её рука легко скользнула по шершавой коре. Она задумчиво опустила взгляд, а затем проговорила. Лила: Ром… можно я кое-что скажу? Он мягко отозвался, взглянув на супругу. Роман: конечно. Она чуть улыбнулась, словно извиняясь. Лила: я… Всё думаю о вчерашнем. О свадьбе, о нас. И о том, что я оставила свою фамилию. Я хочу, чтобы ты знал – это не потому, что я не уважаю тебя или наш союз… Молодой мужчина внимательно смотрел на неё, позволяя ей говорить дальше. Девушка опустила глаза. Лила: просто Саппоро… Это не только о фамилии. Это – моя боль, моя надежда, моя история. Я столько лет мечтала об отце. Представляла, какой он. А потом нашла. И не просто отца, а человека, который стал для меня всем. Он изменился, стал тем, кем должен был быть. Он прошёл через ад – и вышел другим. Не просто сильным, а живым и настоящим. Молодая цыганка обернулась к мужу, и в её глазах стояли слёзы. Лила: он подарил мне то, чего мне всегда не хватало. Я не могла не остаться Саппоро. Это часть меня, часть моей души. Роман молчал. Затем, не говоря ни слова, подошёл ближе и обнял её, сменив голос на шёпот. Роман: я понимаю. Честно. Я был удивлён – да. Но ни на секунду не обиделся. Ты не обязана выбирать между теми, кого любишь. Ты – и Саппоро, и Захарова. Ты – моя жена. И ты – его дочь. Это не мешает, Лила. Это делает тебя только сильнее. Младшая Саппоро, немного всхлипывая, прижалась к нему. Лила: ты правда так думаешь? Роман: я люблю тебя. Всё остальное – неважно. Я горжусь тем, что ты рядом. И благодарен судьбе, что могу идти с тобой по жизни. Она подняла глаза к нему, полные благодарности и тепла. Они поцеловались – не спеша, с любовью, как только умеют те, кто действительно слышит и чувствует друг друга. А в лесу снова зашуршали кроны, и птицы весело перекликались, словно радуясь, что любовь – сильнее любых сомнений. Сквозь ветровое стекло тёплое солнце уже начинало понемногу приглушаться – в воздухе чувствовалась томная тяжесть полуденного зноя. Внедорожник Саппоро двигался по проспекту с ровным, уверенным гулом. Кармелита сидела за рулём, сосредоточенно вглядываясь в дорогу, одна рука лежала на руле, другая – готова была коснуться плеча сидящего рядом мужчины, если бы вдруг он снова ослаб. Лекса сидел молча, слегка откинувшись на спинку сиденья. Рубашка на груди была немного расстёгнута, ветер с приоткрытого окна играл её краями, поднимая тонкие полы и освежая уставшее тело. Он смотрел вдаль, за горизонт, туда, где замирало небо, будто ища ответ в тех очертаниях, которых не мог разглядеть. Мысли в голове были тяжёлыми. Он словно шёл по зыбкой тропе: каждый шаг приближал его к правде, которую он не хотел знать. И в этом было что-то пугающее. Он, привыкший всё держать под контролем, знал: враг снаружи – понятен, а враг внутри – безликий. «Что бы там не сказали… Не хочу знать. Может, лучше так – не знать? Пока можешь держаться – держись. Пока сердце бьётся – живи…» – пронеслось в голове у мужчины. Вздохнув, он потянулся рукой к подоконнику, опираясь локтем и кулаком подперев висок. Порыв ветра развевал тёмные, немного с сединой, пряди его волос, а на лице проступила тень задумчивости и тревоги. Ни один из приступов, какие он уже перенёс, не пугал его так, как сама мысль, что сегодня ему могут поставить диагноз. Кармелита одним глазом посматривала на него, сжимая губы. Тревога за этого мужчину, такого сильного и уязвимого одновременно, горела в груди раскалённым углём. Но сейчас она молчала, понимая – любые слова будут лишними, пока он сам не заговорит. Мужчина вдруг чуть повернулся к ней и, не глядя, пробормотал. Лекса: не думал, что всё дойдёт до этого. Я всегда боялся не боли… а вот этой дороги. В белые стены. Под лампы. На чью-то оценку. Молодая цыганка мягко кивнула, не отрываясь от дороги. Кармелита: я знаю. Но ты не один, Лекса. И никто не хочет, чтобы ты страдал. Мы просто хотим знать, как тебе помочь. Он не ответил. Только сжал подлокотник и снова отвернулся к окну. Машина продолжала свой путь. А впереди – за домами, за зелёной изгородью и клумбами – уже показалось белое здание больницы. Внутри второго автомобиля было тихо, лишь ровный гул мотора и лёгкое постукивание шин по дороге наполняли пространство. Николай, сидящий за рулём, задумчиво глядел вперёд, взгляд его то и дело возвращался к блестящей задней части внедорожника Саппоро, ехавшего перед ними. Он сжал руль немного крепче и негромко заговорил. Следователь: любимая, а что это с Лексой Георгиевичем? Я не первый раз вижу, что с ним что-то происходит. А сегодня… это было не просто переутомление. Девушка сидела рядом, но её руки сжались в замок на коленях. Сердце колотилось от тревоги. Она не смотрела на мужа, боясь, что взгляд выдаст больше, чем слова. Молодая цыганка мягко проговорила, опуская глаза. Люцита: Николай, я… я и сама толком не знаю. Он не говорит. Просто… бывает такое. Она сглотнула. Люцита: может, нервы, может, перенапряжение. Он же всё ещё не в себе после того письма… Мужчина перевёл взгляд на неё, нахмурившись, но промолчал. Секунды тянулись. Люцита понимала, что ещё немного – и он всё поймёт. И тогда – начнутся расспросы, давление, тревога… Она не могла этого допустить. Ни сейчас. Ни здесь. Внезапно девушка прижала ладонь к животу и тихо выдохнула. Люцита: дорогой… Он сразу встрепенулся, оторвав руку от руля и коснувшись её плеча. Следователь: что?! Тебе плохо? Люцита: нет… не очень. Просто немного потянуло внизу живота. Наверное, на нервах. Я же переживаю тоже. Она посмотрела на него с лёгкой улыбкой. Люцита: всё хорошо, правда. Просто… поедем быстрее. Капитан Стеклов обеспокоенно вгляделся в её лицо, затем снова на дорогу. Всё, что происходило несколько минут назад, словно стёрлось. Он мгновенно переключился. Следователь: чёрт! Люцита, надо тебя беречь. Всё остальное – потом. Она тихо кивнула, прижавшись к сиденью. Под маской облегчения скрывалась тревога: как долго ей ещё удастся отвлекать мужа от реального положения дел? Машина свернула за поворот. Впереди всё ближе поднималось здание больницы. Дорога вывела молодых супругов к знакомому повороту, за которым шелестел горный ручей – тот самый, что тёк у подножия каменной гряды, укрытой мхом и лесными травами. Солнечные блики играли на поверхности воды, разбиваясь о камни, а звук был чистым, как дыхание самой земли. Девушка остановилась и на секунду замерла, узнав место. Её сердце сжалось от внезапной волны воспоминаний. Она тихо проговорила шёпотом. Лила: мы были здесь… Год назад. С папой и Амирой. Мы пришли искать здесь то, что он когда-то закопал. Все его тайные сбережения. Молодая цыганка шагнула вперёд, медленно подошла к большому, плоскому камню у самого края воды и присела на него. Тонкие пальцы скользнули по прохладной поверхности ручья, поймав холодное течение. Волны пробежали по её коже, но куда сильнее были волны чувств внутри. Лила: я помню, как он тогда стоял тут… такой сосредоточенный, напряжённый. А потом, когда нашёл тот сундук с деньгами… он так тяжело вздохнул. Не от облегчения. От боли. Будто вытаскивал из земли не деньги, а себя прежнего – того, кем был. Девушка замолчала, а потом тихо добавила. Лила: эти деньги построили комплекс, дали дом цыганам. Но главное – дали нам новый путь. Ему. Нам всем. Молодой мужчина сел рядом, обнял её за плечи, прижав к себе. Роман: главное, что теперь вы все вместе. Что рядом. Что у него есть ты, Амира, семья. Всё будет хорошо. Мы – большая семья. А сила семьи, как говорил твой отец, – в единстве. Младшая Саппоро посмотрела на мужа. Её глаза блестели, но не от слёз – от любви и восхищения. Лила: он так настрадался, Ром. С одиночеством в душе. В плену у Михая. Да и вообще всю жизнь. Его же все боялись… И он сам себя боялся. А теперь… Теперь он просто человек. Муж, отец, дед. Он заслуживает на покой. На тихое счастье. Она вздохнула, глядя на ручей. Лила: и мы должны сделать всё, чтобы подарить ему это. Он столько сделал для нас. Для всех. Молодой мужчина кивнул, крепче обняв жену. Роман: мы сделаем, любимая. Ради него. Ради тебя. Ради всех нас. Они ещё немного посидели в тишине, слушая, как течёт вода – словно само время, уносящее боль и приносящее исцеление.