Часть 262

Коридоры больницы были наполнены привычной суетой – приглушённые шаги по кафельному полу, звонкие голоса медсестёр, редкие звуки открывающихся дверей. Лекса шёл в своём спокойном, немного усталом темпе, немного размахивая руками. Его бронзовая рубашка была слегка распахнута на груди, а в глазах – напряжение, которого он старался не выдавать. Рядом с ним шагала Кармелита, одетая в элегантный светлый костюм, сдержанная и сосредоточенная. Она старалась не показывать волнения, но сама едва не сжимала кулаки от тревоги. Они шли по длинному коридору второго этажа, и у каждого их шага будто был собственный вес. Наконец они остановились у двери с табличкой: «Красько И. А. Врач общей практики». Мужчина посмотрел на табличку, затем перевёл взгляд на свояченицу и тихо проговорил. Лекса: я сам пойду. Ты не переживай. Не впервой с врачами… Она прикусила губу и опустила взгляд. Кармелита: но… Только ты не шути с этим, Лекса. Пожалуйста. Он слегка усмехнулся, но в улыбке не было лёгкости. Лекса: шутишь, дорогая? Я же сдался. Уже здесь. Так что пойду до конца. Девушка кивнула, опустив руки вдоль тела. Мужчина медленно толкнул дверь и вошёл, а она осталась одна в коридоре. Первые несколько секунд Кармелита просто стояла перед дверью, вглядываясь в шершавую поверхность, будто надеялась услышать хоть слово. Затем резко развернулась и начала медленно ходить из стороны в сторону по коридору, аккуратно ступая по плитке, как по раскалённому стеклу. Её пальцы перебирали край одежды, потом – собственные запястья, потом – цепочку на шее. Она проговорила шёпотом почти неслышно. Кармелита: только бы ничего страшного… Иногда молодая цыганка останавливалась и смотрела на закрытую дверь, потом снова отворачивалась и делала круг по коридору. Прохожие обращали внимание на её беспокойство, но она никого не замечала. Только эта дверь и человек за ней были важны сейчас. И она молилась про себя, чтобы всё обошлось. В кабинете гинеколога стояла стерильная тишина, нарушаемая лишь лёгким гулом аппарата и тихим шелестом медицинского инструмента. Свет ламп был мягким, рассеянным, а на экране перед креслом мерцал сероватый силуэт – крошечный, едва уловимый. Люцита лежала на кушетке, прикрытая лёгкой простынкой. На её лице – сосредоточенность, в глазах – лёгкое волнение. Она вглядывалась в монитор, затаив дыхание, пока доктор, женщина средних лет с мягкими чертами лица и уверенным голосом, водила датчиком по её животу. Елизавета: вот он, смотрите, здесь всё видно. Совсем крошечный, но уже есть. Следователь Стеклов сидел рядом, придвинувшись ближе, и, слегка наклонившись вперёд, всматривался в экран. Его лицо, обычно серьёзное, сейчас было преображено – в глазах светилось что-то удивлённое, почти детское. Мужчина тихо спросил, будто борясь спугнуть чудо. Следователь: это он?.. Молодая цыганка поправила его, слабо улыбнувшись. Люцита: или она. Доктор кивнула, не отрываясь от экрана. Елизавета: беременность ранняя – примерно три недели. Всё в порядке. Сердцебиение ещё не слышно, но в этом сроке это норма. Через несколько недель уже будем слушать, как бьётся маленькое сердце. Девушка тихо выдохнула. На её губах появилась облегчённая улыбка, а пальцы сжали край простыни. Люцита: спасибо вам, Елизавета Ярославовна. Елизавета: вы – большие молодцы, что пришли сразу. Многие дотягивают до второго триместра, думая, что всё пройдёт, как по маслу. А вы – вдумчиво и ответственно относитесь к этому. Так держать. Николай положил руку на руку жены и накрыл её своей ладонью. Он посмотрел на неё с нежностью и тихо проговорил. Следователь: у нас будет малыш… Девушка снова поправила его. Её голос дрогнул от эмоций. Люцита: у нас уже он есть. Просто ещё очень маленький. Они переглянулись, и в этом взгляде было всё: и страх, и восторг, и нежность, и обещание быть рядом несмотря ни на что. Врач закончила осмотр, убрала гель с живота пациентки и отступила назад. Елизавета: всё замечательно. Сейчас я выдам вам заключение и рекомендации. Обязательно витамины, полноценный сон и минимум нервов. Особенно вам, Люцита. Беременность, как зеркало: в неё проецируется всё, что внутри вас. Девушка кивнула, медленно поднимаясь, а Николай подал ей руку. Он ответил за обоих, глядя только на жену. Следователь: мы постараемся. Молодая цыганка прижалась к его плечу, и на мгновение ей показалось, что с этим мужчиной – она действительно в полной безопасности. Но где-то внутри всё же тлела тревога… Не за себя. За того, кто сейчас был в другом кабинете. Коридор медицинского центра наполнялся лёгким эхом шагов, звонками регистратуры и редкими голосами в кабинетах. Супруги вышли из кабинета гинеколога, и девушка, ещё держа мужа под руку, на секунду замерла и вдруг проговорила, хмуря брови. Люцита: знаешь… Мне почему-то страшно захотелось фруктов. Прямо срочно. Груши или виноград. Или что-то сочное, сладкое… Николай удивлённо посмотрел на неё и засмеялся. Он кивнул в сторону выхода. Следователь: так, начинается… Я сейчас мигом сбегаю, вон напротив супермаркет. А ты подожди меня здесь. Девушка, воспользовавшись моментом, слегка качнула головой. Люцита: нет… Я, пожалуй, пройдусь немного. Мне нужно… Она ненадолго запнулась. Люцита: узнать, как там Лекса. Он ведь пошёл к Красько… Капитан Стеклов нахмурился. Следователь: может, мне с тобой? Девушка мягко перебила его. Люцита: не нужно. Ты просто купи фрукты. А потом подойдёшь к тому кабинету. Если нас там не будет, я тебе позвоню. Николай кивнул, хотя в его взгляде промелькнула лёгкая тревога. Он коснулся её плеча. Следователь: хорошо. Только не теряйся. Я быстро. Он вышел через боковой выход, направляясь к магазину, а Люцита, сделав глубокий вдох, развернулась и быстрым шагом пошла по коридору, который вёл к кабинету семейного врача семьи Саппоро и теперь уже и их семьи. По пути сердце девушки билось всё быстрее. Её интуиция с самого начала подсказывала, что Лекса скрывает нечто серьёзное, и сейчас она просто не могла оставаться в стороне. Шурша юбкой по кафельному полу, она свернула за угол, направляясь к нужному кабинету. В кабинете стояла тишина, нарушаемая только еле слышным гулом вентиляции. Иван Арсеньевич Красько – пожилой мужчина в голубом медицинском костюме и белом халате – сидел в кресле у стены, слегка откинувшись назад. Его лицо, обычно спокойное и уверенное, выражало сосредоточенность. Он смотрел на Лексу поверх очков, сложив руки на коленях. Иван Арсеньевич: ну что, Лекса Георгиевич, ложитесь. Посмотрим, что у нас тут. Мужчина молча кивнул, снял рубашку и аккуратно лёг на кушетку. Его лицо было напряжено, но он держался, как всегда, сдержанно. Доктор подошёл ближе и начал осмотр: прослушал грудную клетку, проверил давление, ощупал лимфоузлы. Иван Арсеньевич: дышите глубоко… выдох. Ещё раз… Хорошо. После нескольких минут стандартных манипуляций доктор отошёл, жестом показал. Иван Арсеньевич: садитесь. Я ещё посмотрю вашу шею. Мужчина сел на край кушетки, стряхнув с плеч складки простыни, и посмотрел в сторону. Доктор подошёл с другой стороны и медленно провёл пальцами по боковой поверхности шеи пациента. Его пальцы задержались чуть ниже уха, на правой стороне. Иван Арсеньевич: так… А это что у нас?.. Он осторожно надавил на выпуклость размером с фасоль. Кожа в этом месте была натянута и чуть теплее. Мужчина вздрогнул, но не издал ни звука, только чуть сжал пальцы на краю кушетки. Иван Арсеньевич: больно? Тот хрипло ответил. Лекса: терпимо. Уже… привычно. Доктор нахмурился и выпрямился. Его лицо изменилось: в глазах появилась тревога, а пальцы чуть подрагивали, будто он сам старается не показать напряжения. Затем он спросил ровным голосом, но пристально глядя в лицо Лексы. Иван Арсеньевич: давно это у вас? Лекса: да уже… больше двух недель. Может, чуть дольше. Я… думал, что само пройдёт. Иван Арсеньевич не ответил сразу. Он только перевёл взгляд обратно на шею, затем отошёл к столу и начал быстро что-то записывать в карточке. Его молчание было красноречивее слов. Лекса сидел молча, медленно отводя взгляд в сторону. В воздухе повисло напряжение. Доктор Красько стоял, задумчиво глядя на записи в карточке, когда снова заговорил. Иван Арсеньевич: скажите честно… что ещё вас беспокоит, Лекса Георгиевич? Помимо боли в шее. Мужчина всё ещё сидел на краю кушетки, плечи его были напряжены, спина немного сутулая. Он долго молчал, прежде чем выдавить, и провёл ладонью по лицу. Лекса: почти ничего… Хотя иногда… бывает трудно глотать. Будто что-то застряло. А ещё… когда эта штука начинает болеть… меня скручивает кашель. Судорожный. Я будто задыхаюсь. Он замолчал, а в тишине прозвучал слабый хруст его пальцев – мужчина сжал кулаки. Доктор отреагировал не сразу, но в его лице промелькнула резкая тень тревоги. Он отвернулся, будто хотел скрыть её, делая вид, что снова что-то отмечает в записях. Мужчина хрипло проговорил, медленно поднимая глаза. Лекса: Иван Арсеньевич… Скажите что-нибудь… Не мучайте. Я же взрослый человек. Доктор застыл с ручкой в руке, потом медленно выдохнул, опустившись обратно на стул. Он встретился с пациентом взглядом. Иван Арсеньевич: Лекса Георгиевич… Я пока не знаю, что сказать. Он сделал паузу. Иван Арсеньевич: но мне это не нравится. Мне совсем это не нравится. Мужчина продолжал смотреть пристально, даже слишком спокойно. Лекса: что вы думаете? Иван Арсеньевич: думаю, что нужно срочно сдать несколько анализов. Полный развёрнутый клинический, биохимию, УЗИ, КТ шеи… Я сейчас всё выпишу. Он поспешно начал писать направления. Иван Арсеньевич: и вы сделайте это прямо сейчас, слышите? Не откладывайте. Ни дня, ни часа. Лекса смотрел на врача, не двигаясь. Его лицо оставалось каменным, но в глазах затаилось что-то глубокое, тревожное. Он молча взял бумаги, встал и начал одеваться. Рубашка легко легла на плечи, но он даже не стал застёгивать все пуговицы – только нижние и до половины. Врач тихо добавил, глядя на мужчину. Иван Арсеньевич: Лекса Георгиевич… Не тяните. Не геройствуйте. Тот глухо бросил и направился к двери. Лекса: поверьте, не собираюсь. Он вышел в коридор, где его уже ждала Кармелита, стоявшая у стены, теребя край своей светлой блузы. Увидев мужа сестры, она сразу бросилась к нему, заглядывая в лицо. Кармелита: ну как? Что сказал доктор? Мужчина слегка улыбнулся, хотя глаза оставались тусклыми. Лекса: пока ничего. Нужно сдать кое-какие анализы. Пойду сейчас, чтоб не тянуть. Вернусь – всё расскажу, ладно? Она хотела что-то сказать, но только кивнула и осталась ждать у кабинета, следя глазами за тем, как он уходит по коридору. Его шаг был немного медленный, но решительный. Солнечный свет пробивался сквозь листву, обрамляя поляну мягкими бликами. Лила, в ярком жёлтом платье с узорами, присела на траву и перебирала цветы, бережно составляя из них венок. Её движения были лёгкими, почти медитативными – она словно вплетала в цветы мысли о новом этапе жизни. Роман стоял чуть позади, оперевшись на ствол дерева, и с тихим восхищением наблюдал за ней. Когда она обернулась и улыбнулась, сердце его дрогнуло, и он проговорил, подходя ближе. Роман: ты даже в простом поле – как сказочная. Чистая, настоящая, как и была в тот первый вечер в ресторане. Помнишь? Девушка засмеялась. Лила: как можно забыть? Ты тогда протянул мне деньги, а я отказалась. Но мне понравилось, как ты смутился. Роман: а мне – как ты ушла, будто вовсе не заметила, что снесла половину моего мира. Она опустила взгляд и начала вплетать в венок васильки, тихо проговаривая. Лила: я просто не верила тогда, что могу сделать кого-то счастливым… А теперь… Я твоя жена. Это всё как сон. Они присели рядом, и молодой мужчина взял её ладонь. Роман: знаешь, скоро мне нужно будет съездить в Питер. У меня там остался дом, я его сдавал. Сейчас пустует – надо посмотреть, может новых жильцов найти, чтобы присматривали. Её голос был тихим, но в глазах отражалась надежда. Лила: а я могу поехать с тобой? Он прижал её руку к губам. Роман: ты будешь со мной везде, любимая. Где бы я ни был – это место будет и твоим. Она улыбнулась, и внезапно глаза её затуманились. Через пару минут, младшая Саппоро, всё ещё сидя на лужайке, сплела ещё один виток венка и взглянула на мужа с лёгкой улыбкой. Лила: знаешь, я ведь никогда не была в Санкт-Петербурге… Только Ковальск и столица. Да, вот Москва… Там я была один раз. И то – по делам. Молодой мужчина посмотрел на неё с интересом, откинувшись на руки. Роман: с отцом и Амирой? Лила: да, и с Лачо. Тогда мы оформляли документы на комплекс. Амира доучивалась в Москве, но решила перевестись на заочную форму, чтобы быть рядом с нами… Младшая Саппоро помолчала. Лила: метро… шум, спешка, эти серые лица, огромные улицы и дома – всё такое холодное. Совсем не как у нас. Но главное, что я запомнила – не сама Москва. Она резко опустила глаза, сжав пальцы на стебле цветка. Лила: тогда там… на факультете, где училась Амира, была настоящая травля. Преподаватели, студенты и те три… Она с трудом сдерживалась, чтобы не произнести обидных слов. Лила: наглые девицы. Травили её, смеялись. И не только над ней. Над моим отцом… над нашей семьёй. Молодой мужчина нахмурился, сразу почувствовав напряжение. Роман: и что же они говорили? Девушка вскинула глаза, в них был гнев. Лила: что Амира якобы спит с человеком, который ей в отцы годится. Что он её… принудил. Что она – его подстилка, раз вышла замуж и носит его ребёнка. А папу называли извращенцем, похотливым стариком. Голос дрогнул. Лила: стервы… Мне было так больно. Я тогда впервые почувствовала, как сильно люблю его и никогда никому не дам в обиду. Я врезала пощёчину одной из них. Супруг молча кивнул, сжав губы. Роман: ты всё сделала правильно. Защищать тех, кого любишь – это святое. Лила: они не знают, что он за человек… сколько он пережил, как он любит нас. И как Амира любит его. Несмотря на возраст, они просто не могут друг без друга, как две половинки одного целого. Роман: знаю. Я это вижу каждый день, любимая. И именно поэтому ты можешь гордиться им – и собой. Ты сильная, и твой отец знает это. Поверь, он это чувствует. Она кивнула и, опустив голову, прижалась к плечу мужа. Девушка молчала несколько секунд, опустив взгляд на венок, почти завершённый в её руках. Потом тихо вздохнула и, не поднимая головы, проговорила. Лила: но всё это… в прошлом. Мы давно прошли через это. Амира не сломалась. И отец… Их любовь и поддержка стали только сильнее. Мы все вместе стали сильнее. Молодой мужчина обвёл её плечо рукой, притянув ближе к себе, и поцеловал в висок. Он спокойно проговорил. Роман: люди боятся того, чего не понимают. А ещё завидуют. Видят только поверхность, картинку. Но никто не знает, что стоит за этим счастьем. Сколько боли, борьбы, страха. Сколько мужества – любить по-настоящему, несмотря на всё. Младшая Саппоро подняла глаза на мужа. Лила: настоящая любовь – она не про удобства. Не про внешность, возраст, статус. Она про выбор. Про то, чтобы быть рядом, когда никто не верит. Когда все осуждают. Она провела пальцами по его груди. Лила: и я так горжусь Амирой… что она осталась рядом. Не испугалась. И подарила отцу новую жизнь. И нам всем. Супруг тихо проговорил, вглядываясь в её лицо. Роман: а теперь и ты рядом с тем, кого выбрала сердцем. И я сделаю всё, чтобы ты никогда не пожалела об этом. Она улыбнулась, тепло, пронзительно. Лила: я уже не жалею. Ни на секунду. Роман мягко взял её за руку, помогая подняться с травы, и они, не отпуская друг друга, пошли вдоль лесной тропы, оставляя за спиной разговоры, боль и былые тени – туда, где впереди их ждала только дорога, по которой они теперь шли вместе. Коридор был почти пуст, но воздух будто сгустился, пропитанный тревогой. Кармелита стояла, прижавшись к стене, как будто тело отказывалось слушаться. Она сжимала в руках край пиджака, не в силах отпустить, будто тот держал её на ногах. Её плечи подрагивали, губы были сжаты. Люцита подошла быстро и резко, как порыв ветра. Её голос звенел. Люцита: Кармелита? Что с тобой? Что происходит? Где Лекса? Молодая цыганка подняла на сестру глаза, и в них был ужас, тот самый, от которого в душе всё холодеет. Она выдохнула едва слышно. Кармелита: он… Он пошёл делать анализы. Но… я не выдержала… и зашла к врачу. Девушка схватила её за обе руки. Люцита: что он сказал? Говори мне прямо, Кармелита. Молодая цыганка снова прокрутила в голове эти несколько страшных минут, переживших совсем недавно.

***

Кармелита вошла внутрь неуверенно, но решительно. Доктор Красько как раз что-то записывал в карту. Он поднял на неё глаза – спокойные, но будто чуть померкшие. Она видела в них усталость и что-то большее. Девушка начала тихо, опустив, а затем медленно поднимая на него обеспокоенные глаза. Кармелита: Иван Арсеньевич… простите. Я знаю, что это, может, не по правилам… но Лекса Саппоро – мой близкий человек. Муж моей сестры. Он для нас всех – центр семьи. Он страдает, но скрывает это. Мы… мы не знаем, как ему помочь. Он всё держит в себе. Доктор Красько посмотрел на неё долго, вздохнул, отложил ручку и медленно снял очки. Иван Арсеньевич: вы же его родственница? Кармелита: самая близкая из тех, кто рядом сейчас. Я вас прошу… скажите. Он болен, я вижу это. Он задыхается, кашляет. У него боли. Он держится, как лев, но это не может продолжаться вечно. Молчание длилось мучительно долго. Доктор провёл рукой по лбу, будто борясь с собой, а затем медленно проговорил. Иван Арсеньевич: Кармелита Рамировна, я не могу поставить окончательный диагноз до результатов анализов. Но… Он замолчал. Иван Арсеньевич: но по тому, что я уже вижу… у него образование. В шее. Ниже уха. И оно… оно не выглядит доброкачественным. Мужчина поднял глаза. Иван Арсеньевич: такое редко поддаётся лечению на поздних стадиях. А, судя по симптомам – боль при глотании, удушье, кашель, – стадия… запущенная. Я не хочу пугать, но время… может быть очень коротким. Очень. Молодая цыганка побледнела. Она прикрыла рот ладонью, сдерживая всхлип. Кармелита: сколько… сколько времени? Доктор устало ответил. Иван Арсеньевич: я не могу сказать точно. Мало, очень мало. Может, несколько месяцев. Может, ещё меньше. Всё зависит от того, что покажет гистология. Но готовьтесь. Он слишком долго тянул с визитом к нам. А теперь… слишком поздно.

***

Кармелита снова стояла у стены. Сестра держала её за плечи. Люцита: Кармелита… скажи… пожалуйста… Голос девушки дрогнул. Кармелита: это… Это очень серьёзно, Люцита. У него… Она с трудом проглотила ком в горле. Кармелита: у него может быть рак. Поздняя стадия. Он… он может умереть. Та молча замерла. Всё внутри похолодело. Она не могла пошевелиться. Её голос превратился в шёпот. Люцита: что?! Что ты говоришь? А он сам знает? Кармелита: может, догадывается… но не хочет верить. Или хочет скрыть от нас. А доктор… сказал, что времени может быть очень мало. Сёстры обняли друг друга. Обе молчали. Они знали – сейчас рушится не только будущее, но и всё настоящее. И как бы сильно ни билось сердце – оно всё равно рвётся от страха. Коридор лаборатории был залит мягким светом. За большим окном – размытое, сероватое небо. В нём, как в замедленной съёмке, кружили десятки птиц. Лекса стоял, почти не двигаясь, с направлением в руке. Пальцы сжимали его крепко, как будто этот лист бумаги мог удержать в себе порядок и покой. Он придерживал одной рукой занавеску и смотрел на птиц, не моргая, будто пытался уловить в их хаотичном танце ответ. Ответ на главный вопрос, которого мужчина до сих пор не позволял себе задать вслух. Судорожно вдохнув, он прикрыл глаза. Словно бы даже воздух стал тяжелее – не хватало его, как бывает во сне, когда что-то тянет вниз. Он медленно отвёл взгляд от окна и посмотрел вперёд, в пустой конец коридора. Чуть дрогнули веки, но лицо оставалось спокойным. Молчаливое. Настороженное. «Если всё это окажется чем-то серьёзным… как я скажу им?.. Моей Амире, Лиле, Лачо, Розе. Как буду смотреть им в глаза? Как буду чувствовать себя теперь рядом с теми, кто наполняет мою жизнь и так любит меня?..» – мысль стукнула с глухим эхом. Он знал, что не сможет позволить себе слабость. Ни сейчас, ни потом. В этом была вся суть его последнего года жизни: быть опорой. Быть тем, кто не падает. Кто молча несёт боль, чтобы другим было легче. Мужчина сжал направление в руке, как клинок. Его правая ладонь поднялась к шее – туда, где ноющая боль за последние недели стала почти родной. Глоток. Снова тяжело. Опять сухость в горле. И в голове – глухой, настойчивый страх, который он гнал от себя всё это время. Ветер, пробравшийся из окна, слегка тронул ворот рубашки. Это немного отрезвило. Он поднял голову, расправил плечи. Проговорив про себя: «Соберись, Лекса Георгиевич. Если уж начал это всё, так иди до конца», мужчина шагнул вперёд.