Часть 263

Полдень в саду был залит тёплым светом. Солнце стояло высоко, мягко касаясь лепестков цветов и нагревая свежевскопанную землю. Легкий ветер играл с листвой, принося с собой аромат душицы и мятного чая, который шувани южного табора недавно заварила. Молодая невестка устроила для сына удобный уголок под навесом: мальчик в тени возился с игрушечными лошадками, выстраивая табун на пледе. Неподалёку, на подушке под лёгким пологом, мирно спала маленькая Лейла, закутанная в тонкое хлопковое одеяльце. Женщины работали в клумбах: Роза рассаживала бархатцы вдоль дорожки, а Зара, в золотистом платке, аккуратно укладывала в землю корни голубых ирисов. Они перекидывались короткими фразами, обсуждая, что лучше приживётся под этим солнцем. Амира стояла у ящика с рассадой, задумчиво глядя на пустеющее ведро с водой, и уже потянулась было за ним, когда золовка окликнула её. Роза: Амира, оставь! Я сама. Молодая цыганка улыбнулась. Амира: да что ты, Роза… Это ж не мешок картошки. Хитана, подходя с полной лейкой, хихикнула и подмигнула. Хитана: дорогая, ты забыла, что теперь у тебя персональная охрана? Девушка призналась с мягкой улыбкой, поглаживая живот. Амира: мне просто не сидится без дела… Зара посмотрела на неё с теплом и заботой. Зара: иногда быть просто женщиной, просто матерью – самое важное. Мы с Розой посадим цветы. А ты не переутомляйся, дорогая. Больше отдыхай. Амира улыбнулась ей и посмотрела на дочь, а потом перевела взгляд в сторону дороги, будто могла там увидеть знакомую фигуру мужа. Сердце сжалось от любви и лёгкой тревоги. Девушка тихо проговорила, положив руку на грудь и скользя пальцами по кулону. Амира: он бы сейчас вышел и… ругался бы, что я хочу таскать вёдра. А потом… подошёл бы, обнял и просто стоял рядом. Курил бы, молча. И смотрел. Шувани южного табора добавила, бросив короткий взгляд на невестку. Роза: а потом подошёл бы к Лейле и поправил бы ей одеяльце, и сказал бы: «Доченька моя, мой ангелочек…». Женщины улыбнулись, и Зара проговорила. Зара: он любит вас. Я вижу это каждый раз, когда он рядом. Даже не верится… что это тот же человек, которого боялись и презирали. Амира лишь кивнула, нежно обвивая ладонью живот. Между ними воцарилась тишина, полная спокойствия и света. Где-то в ветвях запела птица, и всё вокруг казалось правильным – таким, каким должно быть. Тем временем в доме Зарецких царила редкая тишина, какая бывает лишь в светлое время после шумного праздника. Сквозь открытые окна доносился запах роз и трав, а лёгкий ветерок колыхал занавески. На ковре в гостиной, окружённый игрушечными лошадками, сидел маленький Коленька – серьёзный, сосредоточенный, как будто управлял целым табуном. Баро с улыбкой говорил, пододвигаясь ближе к внуку. Рамир: ну-ка, этот у нас будет Ветерком, а вот эта – Златовласка, как у дедушки в молодости. Он с удовольствием втягивался в игру, изредка поглядывая на часы, будто отсчитывая, сколько ещё счастья уместится в этом мгновении. На диване напротив Земфира держала на руках своего внука, покачиваясь вместе с ним в разные стороны, пока он радостно хохотал и хватал пальчиками её серьги. Женщина ласково сказала, целуя его в щёку. Земфира: ну ты, артист. И весь в свою маму и тётю – обе такие жизнерадостные были в твоём возрасте… В углу, под ажурным покрывалом, сидели Рада и Аза. На коленях у них лежали венки из оставшихся свадебных цветов – белых роз, фиалок и мелких полевых ромашек. Девочки тихо переговаривались, вплетая в венки ленты с золотыми нитями. Старшая из сестёр проговорила шёпотом. Рада: видела, как Люцита танцевала? У неё будто крылья за спиной были. Я чуть не расплакалась. Младшая призналась, слегка улыбнувшись. Аза: а я – расплакалась. От счастья. Никогда не видела такой свадьбы. Всё было, как в сказке… В это время старая шувани Рубина сидела в кресле у окна, бережно держа в руках чашку с горячим чаем. В ней было что-то от камня и пепла – неподвижность и внутренняя тревога, которая будто застывала в воздухе. Её взгляд скользил по цветущему саду за окном, но мысли были далеко. Она вновь и вновь возвращалась к тому сну, что пришёл к ней накануне – в ночь свадьбы, в самую середину торжества. Три цветущих вишни стояли во сне – белые, как невесты, покрытые цветами, будто иней лёг на их ветви. А потом – снег. Настоящий, плотный, белый, с ветром, что задувал свечи. И девушка в чёрном… сидела одна в темноте на обугленном пепелище, и губы её шевелились, но слов не было слышно. Баро, поднявшись с пола, взял Коленьку на руки и с улыбкой проговорил, поманив к себе и направившись к выходу. Рамир: пойдём, мой маленький баро, покажешь дедушке в саду, кто тут главный по табуну. Старшая из юных цыганок подала голос и тоже подошла к ним. Рада: мы тоже выйдем. Повесим венки на дерево за домом. Там солнце так красиво падает. Аза согласно кивнула, и девушки, прихватив венки, выбежали следом, перешёптываясь. Когда дверь захлопнулась, Земфира перевела взгляд на шувани. Та всё ещё не сделала ни глотка из своей чашки. Женщина мягко сказала, подходя ближе. Земфира: Рубина, ты точно не с нами. Всё утро сидишь, будто не здесь. Что случилось? Та чуть вздрогнула, словно её вернули из иного мира. Она подняла глаза, в которых застыло напряжение. Старушка проговорила шепотом и сделала глоток чая, будто пытаясь отогнать холод. Рубина: сон, дорогая… Странный сон приснился мне в ночь перед свадьбой. Женщина села рядом, положив ладонь на руку старой шувани. Земфира: что за сон? Та поджала губы и, отведя взгляд в сторону, заговорила. Рубина: стоят три вишни, белые, как невесты. Цветут – аж дух захватывает. А потом – снег. Настоящий, хрустящий, будто зима ворвалась в самый разгар лета. А потом картинка сменилась, и я увидела сидящую девушку в чёрном. Платье у неё – как сажа. А лицо… лицо я не видела, только боль одна чувствовалась. Она сидит на пепелище. Вокруг – ни дома, ни деревьев. И темнота… Туман… Она замолчала, и в комнате стало на мгновение очень тихо, слышно было только, как на кухне посуда звякнула под ветром. Женщина осторожно спросила. Земфира: а кто она, эта девушка? Шувани покачала головой. Рубина: не знаю, Земфира. Может, кто-то из наших. А может – та, кого судьба приведёт к нам… Я не могу разгадать. Но тревога не отпускает. Женщина крепче сжала её руку. Земфира: это может быть просто символ, не обязательно беда. Может, то, что осталось позади… всё, что сгорело, а на его месте – цветущие вишни. Три вишни – как три свадьбы. Лила, Люцита и… Шувани тихо спросила, пристально глядя на неё. Рубина: и кто третья? Та ответила, слегка улыбнувшись, но потом серьёзно добавила. Земфира: может, кто-то из младших. Главное, что ты рассказала. Значит, это не останется с тобой одной. Старая шувани глубоко вздохнула, опуская взгляд в чашку. Рубина: ты права… Спасибо, что выслушала. Только я всё равно… я прислушаюсь к знакам. Такое просто так не снится. Она поставила чашку на подоконник, не сводя взгляда с дрожащего лепестка розы за стеклом. Казалось, он колыхался в такт её тревожным мыслям. Жена Баро наклонилась вперёд и задумчиво проговорила: Земфира: знаешь, но ведь эти три цветущие вишни – это может быть не про свадьбы. А про жизни… Она замолчала, словно взвешивала слова. Земфира: три жизни, которые зарождаются… Три женщины, которые носят под сердцем детей. Шувани медленно повернула к ней голову. На её лице отразилось непонимание, а затем – вспышка осознания. Её голос сменился на шёпот. Рубина: Люцита… О том, что она беременна, мы узнали в самом начале. Жена Баро кивнула и продолжила. Земфира: Амира. Она тоже носит ребёнка. Обе мои девочки беременны. Старушка склонилась вперёд, вцепившись пальцами в край кресла, и проговорила шёпотом. Рубина: но кто же третья, дорогая? Кто? Я пока не чувствую… только пустота. Третья вишня расцветает – но ни одна из девушек больше не ждёт ребёнка. И я даже не слышала ни намёков, ни предвестий… Женщина тяжело вздохнула, сложив руки на коленях. Земфира: может, это ещё не раскрылось? Может, та третья сама не знает, или скрывает… или судьба только-только повернула в эту сторону. Она бросила взгляд в сторону окна, где на солнце играли венки, повешенные на дерево. Земфира: но это ведь и хорошо… если цветущие вишни – жизни. Но вот снег… Она замолчала. Стало глухо, будто даже ветер за окном решил не мешать им. Старая шувани глухо проговорила. Рубина: снег среди лета – всегда беда. Ничто не может менять время года в этом мире. Только боль, смерть и утрата… И эта девушка в чёрном. Сидит на пепелище, будто всё сгорело вокруг, и у неё ничего не осталось. Лицо скрыто, но боль – как у каждой матери, потерявшей своё дитя. Супруга Баро чуть поёжилась. Земфира: не может ли быть, что она – одна из тех троих? Что одна из этих вишен… увянет, не успев дать плод? Старая шувани закрыла глаза. Рубина: я не знаю. Но не хочу, чтобы кто-то из них оказался на том пепелище. Не Амира, не Люцита, ни кто-либо другой… И пусть бы никогда не узнали эту боль. Они замолчали, и в этой тишине звучал только далекий смех детей в саду – звонкий, будто напоминание, за что стоит бороться. Шувани взяла Земфиру за руку – крепко, по-женски. Рубина: мы должны быть рядом. Прислушиваться. Смотреть с открытыми глазами и сердцем. Если тьма близко – мы не дадим ей войти. Та кивнула. Земфира: да. Мы будем беречь их. Всех. Люциту, Амиру… Будем приглядывать за ними. Старая шувани провела рукой по лбу и тяжело выдохнула. За окном на свежую траву упал венок. Один. Остальные всё ещё висели на ветках. Женщины не заметили этого, но будто почувствовали что-то в груди – и вместе повернулись к окну. Полуденное солнце заливало двор дома Саппоро тёплым светом. В воздухе витал аромат свежей земли, молодой зелени и капель росы, ещё не высохшей после утреннего полива. Под раскидистой яблоней, на ярком пледе с узорами, сидела Амира – в лёгком зелёном платье с цветочными узорами, с распущенными волосами. Она покачивала на руках маленькую Лейлу, которая, убаюканная ритмом материнского голоса и движений, тихо посапывала, иногда шевеля крошечными пальчиками. Рядом, ползая по пледу и то и дело забавляясь собственными ножками, сидел Бахти. Он гулил, тыкал пальцем в игрушечную лошадку, а потом взял её в рот, одновременно смеясь и бормоча что-то на своём младенческом языке. У клумб, возле рядов раскидистых груш и айв, трое женщин поливали цветы. Шувани южного табора, поправляла платок и аккуратно направляла струю воды из лейки к корням роз. Хитана, в узорчатом голубом платье, выпрямлялась, протирая лоб, и любовалась проделанной работой. Рядом с ними трудилась и Зара. Она коленила у молодых пионов, проверяя, нет ли среди зелени вредителей. Молодая цыганка расправила спину и проговорила. Хитана: мы с вами – большие молоды. Только вчера был праздник, а сегодня мы уже снова на земле, с лейками… Шувани южного табора улыбнулась, поправляя платок. Роза: это и есть настоящая жизнь, девочка моя. После свадеб и песен – заботы. Земля живая, ей тоже праздник нужен. Девушка с усмешкой заметила, взглянув на маленького сына, который в этот момент радостно хлопал по поеду ладошками. Хитана: хорошо, что Бахти хоть немного дал нам спокойно поработать. Он бы уже точно затопал полклумбы, если бы умел ходить. Малыш, словно поняв, что о нём реч, заулюлюкал, бросил лошадку и начал качаться вперёд-назад, словно собираясь встать, но тут же плюхнулся обратно и захохотал. Молодая цыганка с малышкой на руках наклонилась к нему и погладила рукой. Амира: что, дорогой мой? О тебе говорят, да? О тебе… Мой хороший… В этот момент со стороны двора послышались шаги и голоса. Во двор вошли трое мужчин. Молодой баро южного табора первым махнул рукой. Лачо: вы тоже здесь? А мы пришли к вам с делом. Миро, увидев Амиру, замедлил шаг. Он подошёл ближе и бережно обнял её, коснувшись щекой её виска. Миро: рад видеть тебя, Амира. Та ответила, прижимая дочку к себе. Амира: и я тебя, Миро. Ты как будто с поля пришёл, а не с дороги. Пахнешь лошадьми и ветром. Он усмехнулся, но в глубине души почувствовал щемящее чувство вины. Молодой мужчина знал, что скрывает от неё слишком многое – о недавнем приступе её мужа, об ухудшающемся состоянии, которое тот сам всеми силами прячет. Он, по-прежнему с рулоном в руках, сделал шаг вперёд, слегка встряхнув чертежи. Миро: мы вот что решили. Насчёт этого сада. Пора действовать. Я набросал план. Завтра начинаем постройку: беседка, столы и качели. Он развернул чертёж на ближайшем столике. Миро: вот здесь будет центральная площадка, а здесь – уголок для детей, с навесом. Всё продумано, и Роман завтра тоже к нам присоединится. Женщины восторженно переглянулись, и молодая цыганка, качая малышку на руках, поднялась с земли и повернулась к пасынку. Амира: хорошо. Тогда я дам распоряжение, чтобы из бюджета комплекса выделили средства на материалы. Всё сделаем красиво и надолго. Тот возразил, делая шаг вперёд. Лачо: нет, Амира. Я всё возьму на себя. Конезавод работает хорошо, у нас есть прибыль. Тем более после аукциона. Не утруждайся. Ты и так вон бесплатные кухни открыла на свадьбу. Молодая цыганка подняла бровь, качая головой. Амира: это наше общее дело, Лачо. Мы – одна семья, и пока у меня есть возможность поддерживать всех, я буду это делать. Лачо: не спорь, Амира. У тебя своих забот выше крыши. Тем более, у вас с отцом скоро ещё один ребёнок появится. Лучше оставь это для него… Шувани южного табора поддержала племянника. Роза: Лачо прав, девочка моя. Ты и так всё на себе тащишь: и платье купила Лиле, и столы в комплексе накрыла, и на свадьбе всё устроила… Девушка вздохнула, почувствовав себя неловко, но только она хотела что-то сказать, как в разговор вмешалась Хитана, вытирая руки о полотенце. Хитана: а давайте сделаем так. Лачо даст половину, и ты – половину. Всё честно. А ещё – красиво и с любовью от обеих сторон. Она взглянула на мужа и на Амиру, и её слова прозвучали настолько уравновешенно, что даже спорить никому не захотелось. Та улыбнулась и хмыкнула, прикрыв на мгновение глаза. Амира: как я сама до этого не додумалась? Хорошо, дорогая. Так и сделаем. Женщина с восхищением проговорила, бросив тёплый взгляд на шувани. Зара: вот это мудрость. Такими невестками надо гордиться! Та кивнула, улыбнувшись и прикрыв глаза. Затем разговор снова продолжил молодой мужчина. Миро: вот и хорошо. Мы всё подготовим. У нас всё есть: чертежи, список материалов. И смету тоже рассчитали. Молодая цыганка уверенно проговорила, взглянув на спящую малышку. Амира: тогда у нас точно всё получится. Солнечный свет пробивался сквозь листья, ложась на лица родных людей. И в этом мгновении, полном забот, движения и простого счастья, чувствовалось, что дом жив – дышит, цветёт, растёт вместе с ними. Холод больничного коридора будто проник в саму душу. Серые стены, приглушённый свет и запах дезинфекции казались особенно невыносимыми после услышанного. Кармелита стояла, прислонившись к стене возле окна, и дрожащими пальцами теребила рукав светлого пиджака. Её лицо, обычно собранное и уверенное, теперь было осунувшимся, глаза налились слезами, которые она уже не пыталась скрыть. Рядом, чуть сбоку, застыла Люцита – бледная, с напряжённо сжатыми губами, прижав ладони к груди, будто пыталась удержать сердце на месте. Голос дочери Баро предательски дрогнул, и она проговорила шёпотом. Кармелита: это всё… просто не может быть правдой… Он ведь только начал жить… С нами… Играл на скрипке… пел… танцевал… Держал Лейлу на руках… А будет ещё один ребёнок… Люцита не выдержала – шагнула ближе и обняла сестру, стиснув её в дрожащих руках, словно надеясь, что хоть так можно остановить обрушившееся на них горе. Её голос превратился в шёпот, и она уткнулась лицом в плечо девушки. Люцита: мне кажется, он догадывается, Кармелита… Он чувствует, просто… не хочет нас пугать. Слёзы, сдерживаемые с самого выхода из кабинета доктора Красько, прорвались. Молодая цыганка всхлипнула и закрыла глаза, вцепившись в плечи сестры. Её голос сорвался. Кармелита: как сказать это Амире? Как сказать, что с ним может… что у него может осталось немного времени?.. Люцита отпрянула, вытерла ладонью лицо, но слёзы тут же вернулись, горячие и предательские. Она покачала головой, будто отгоняя мысль. Люцита: она носит под сердцем ребёнка… Она верит, что он рядом, силён, как всегда. Что теперь всё будет хорошо. Нашей семье ведь больше никто и ничего не угрожает. Если Амира узнает всё сейчас – это разобьёт её. Кармелита снова посмотрела в окно. За стеклом, в парке при больнице, кто-то катал коляску, играли дети. Мир продолжал жить, как будто не знал, что где-то рушится вселенная. Она тихо проговорила. Кармелита: а у нас будто земля ушла из-под ног. Он… он же наш родной, пусть не по крови, но по жизни. Он стал для нас всем. Сводная сестра кивнула, прижав руку к сердцу. Люцита: он – наша опора. Он – единственный старший мужчина, которому я могу всегда довериться без страха. Он держит всех нас, как древо держит ветви. Если оно упадёт… Дочь Баро выпрямилась, но в её глазах всё ещё стоял ужас. Кармелита: мы должны быть сильными. Мы не можем сломаться раньше, чем он сам это откроет. А откроет ли он вообще? Обе на секунду замолчали. Им не нужно было задавать вопрос вслух – ответ был очевиден. Лекса не скажет. Он будет молчать до последнего. Прятать боль, скрывать симптомы, уходить в тень, лишь бы не испугать родных и не обтягивать их. Люцита: он не скажет. Потому что он думает, что должен быть сильным до конца. Что если скажет – рухнет всё, за что он боролся. Рухнет покой семьи… Кармелита села на скамейку у стены, уткнулась лицом в ладони. Её плечи вздрагивали. Люцита присела рядом и обняла её. Она сменила голос на шёпот. Люцита: мы скажем. Не сразу. Не сегодня. Но мы скажем. Мы должны быть с ней честны, даже если это больнее, чем молчание. Молодая цыганка хрипло и со слезами ответила. Кармелита: я не знаю, как. Но знаю одно: я не позволю ему остаться в одиночестве. Ни один шаг он не сделает один. Ни в жизнь, ни из неё. Сёстры прижались друг к другу крепче. В этой тишине, пропитанной болью и страхом, было что-то большее – любовь, не сломленная страхом. Именно она теперь должна была стать их опорой. Пока Лекса молчит – они будут говорить. Пока он прячет боль – они будут рядом, держать его за руку. И когда придёт момент, найдут силы рассказать Амире. Чтобы они – все вместе – боролись с судьбой не в одиночестве, а вместе. Они ещё сидели, прижавшись друг к другу на холодной скамье, когда вдруг из-за угла показалась знакомая фигура. Лекса. Его походка была неторопливой, но немного тяжёлой, как у человека, который устал держаться. Бронзовая рубашка с зелёными узорами чуть мялась на плечах, пальцы были сжаты в кулак, будто он всё ещё не мог полностью расслабиться после осмотра и анализов. Дочь Баро проговорила шёпотом, выпрямляясь. Кармелита: тихо… Она быстро вытерла глаза рукавом, провела ладонью по волосам и заставила себя улыбнуться. Люцита сделала то же самое, чуть отодвинувшись, будто всё это время просто разговаривали о чём-то будничном. Мужчина подошёл ближе, остановился, прищурился, словно чувствовал в воздухе что-то неладное. Он тихо спросил, глядя поочерёдно на обеих. Лекса: вы чего тут такие серьёзные? Молодая цыганка начала, сглотнув. Кармелита: мы… вспоминали свадьбу. Разговорились. Я вот Люците рассказывала, как ты танцевал, и Амира к тебе присоединилась, помнишь? Та продолжила, подхватывал игру. Люцита: да, и как ты пытался не наступить ей на платье. Но всё равно наступил! И она только засмеялась, как будто так и надо… Мужчина улыбнулся краешком губ, но взгляд всё ещё был пристальный, напряжённый. Он сделал шаг ближе, но Кармелита поднялась, хлопнув его по плечу. Лекса: а вы чего такие… Что с глазами… Кармелита: от смеха, Лекса. Смеялись до слёз, честно! Всё в порядке. Он смотрел ещё пару секунд, будто выискивал правду в их лицах, но затем, устало кивнув, вздохнул. Лекса: я… на минутку к Красько зайду ещё. Он просил подойти. Вы подождите? Его кума кивнула. Люцита: конечно. Мы побудем здесь. Мужчина слегка кивнул, провёл рукой по лицу и пошёл дальше по коридору. Девушки молча смотрели ему вслед. Как только за ним закрылась дверь, напряжение сорвалось, будто воздух сдуло. Люцита резко выдохнула, опуская плечи. Люцита: мы не можем больше молчать. Он же… он снова всё будет скрывать. Будет делать вид, что всё нормально. Пока не станет поздно. Он же такой… Голос дочери Баро превратился в шёпот. Кармелита: я знаю… Я знаю. Но мне кажется, если мы скажем Амире… она… Её сестра твёрдо проговорила. Люцита: только она сможет что-то изменить. Она найдёт силы. У неё сердце сильнее страха. Если кто и сможет вытащить его, найти исцеление – так это она. Она пойдёт за ним хоть на край света. Она же… она его жизнь. Голос молодой цыганки снова сменился на шёпот. Кармелита: может, даже увезёт его… Заграницу. К лучшим врачам. Или найдёт кого-то здесь, но заставит его лечиться. Он ради неё будет бороться. Ради детей… ради малыша, которого она носит. Обе девушки замолчали. Где-то в коридоре щёлкнули шаги. Но это был не он. Кармелита снова села, прижав руки к лицу, и выдохнула. Кармелита: только… как? Как мы скажем это ей? Мы не можем просто подойти и сказать: «Он может умереть». Это сокрушит её. Сестра присела рядом, сжав её ладонь. Люцита: не сейчас. Не сегодня. Завтра. Мы придём вместе. Скажем осторожно. Мы найдём слова. Главное – не подать виду перед ним. Дочь Баро кивнула, вытирая глаза. Кармелита: до завтра. Сдержим это внутри. Ради него. Ради неё. Они снова замолчали. В их тишине больше не было паники – только решимость. Словно в их хрупких фигурах зажёгся свет, способный пройти сквозь любую боль. За дверью слышались приглушённые голоса – Лекса говорил с врачом. Девушки подняли головы. Завтра всё изменится. Но сегодня – они будут молчать. И просто будут рядом.