Часть 264

В кабинете доктора Красько царила привычная полутень. Лишь узкий луч солнца пробивался сквозь жалюзи, освещая край стола, заваленного бумагами, медицинскими картами и планшетом. Иван Арсеньевич оторвался от монитора, когда дверь тихо отворилась и в проёме появился Лекса. Он вошёл медленно, слегка пригнувшись, словно шея действительно беспокоила сильнее, чем он хотел показать. Мужчина подошёл ближе и проговорил. Лекса: всё сделал. Все анализы, которые вы просили. Всё. Я даже на ЭКГ пошёл, хотя сердце, вроде, пока стучит. Доктор Красько отодвинул очки на лоб, встал и жестом пригласил мужчину сесть. Он проговорил, проверяя что-то в документах. Иван Арсеньевич: вы – молодец, что не затянули, Лекса Георгиевич. Результаты будут завтра или максимум послезавтра. Я лично вам перезвоню. Никому не передам – только вам. Мужчина опустился в кресло, устало положив руки на подлокотники. Тень от шторы скользнула по его лицу, оставив глаза в полутьме. Он выдохнул. Лекса: знаете, Иван Арсеньевич… не по себе мне всё это. Не люблю я больницы, разговоры такие. Но уж если начал – пойду до конца. Доктор внимательно посмотрел на него и кивнул. Иван Арсеньевич: это правильно. Вы всё ещё в игре, Лекса Георгиевич. Главное – не опоздать. Мужчина провёл рукой по затылку, потом машинально коснулся области под ухом, где всё так же ныла боль. Он хрипло проговорил. Лекса: шея… Иногда просто невыносимо. Как будто кто-то вцепился сзади и давит. А ещё задышка… в самые неподходящие моменты. Не подскажете чего-нибудь? Хоть что-то, чтобы не рвало изнутри? Чтобы не было так явно… Красько молча открыл ящик стола, достал белую упаковку таблеток и протянул ему. Иван Арсеньевич: это обезболивающее. Мощное, но не лечит. Только снимает симптомы. Не принимайте их больше одной в сутки. И только при сильных приступах. Мужчина кивнул и взял упаковку, взглянул на неё, потом – на врача, пряча таблетки в карман брюк. Лекса: ладно. Хоть так. Доктор чуть наклонился вперёд, взгляд его стал серьёзнее. Иван Арсеньевич: но, Лекса Георгиевич, я прошу вас: следите за собой. Ни стрессов, ни перегрузок. Никаких срывов, бессонных ночей и перегретых споров. Вам сейчас нужна диета, покой, минимум алкоголя, и, желательно, вообще никаких сигарет. Мужчина тут же поднял брови. Лекса: подождите. А как насчёт вина? Ну хоть чуть-чуть? Иногда. Без него ж как-то… несерьёзно жить. Красько вздохнул, но кивнул. Иван Арсеньевич: совсем немного. Один бокал – не чаще пары раз в неделю. Только не крепкий алкоголь. Мужчина медленно проговорил, потирая шею. Лекса: а вот с сигаретами… Я не знаю, как справлюсь. Я с шестнадцати лет с ними. Наверное, не смогу отказаться. Ну не смогу – и всё тут. Он тут же, словно испугавшись серьёзности собственных слов, перевёл всё в шутку. Лекса: но, к счастью, до этой заразы я ни на что не жаловался. В свои пятьдесят чувствовал себя лучше, чем некоторые в тридцать. И, между прочим, до сих пор радую свою молодую жену почти каждый день. Так что не всё так плохо. Доктор Красько рассмеялся, покачав головой. Иван Арсеньевич: рад за вас, Лекса Георгиевич. Но и за этим – особенно за этим – тоже нужно следить. Поверьте, у мужчин проблемы часто начинаются внезапно и рано. Лучше не доводить. Мужчина только усмехнулся. Лекса: не грозит, Иван Арсеньевич. У меня всё строго по расписанию. Утром – кофе, вечером – любовь. А между ними – жизнь рядом с родными. Он поднялся, протянул руку. Лекса: спасибо вам, Иван Арсеньевич. Я держу слово. Жду звонка. Иван Арсеньевич: я обязательно сообщу. Только вы… не тяните, если станет хуже. И, пожалуйста, поговорите с близкими. Вам сейчас нужна поддержка. Мужчина коротко проговорил. Лекса: она у меня есть. И даже больше, чем я заслуживаю. Он повернулся и направился к двери. Когда она за ним закрылась, в кабинете снова воцарилась тишина. Доктор Красько ещё несколько секунд смотрел на пустое кресло, потом сжал пальцы в замок и тяжело выдохнул. Он уже видел десятки похожих случаев. Но именно такой – с этим местом, этим типом боли, с этой скоростью прогрессии – ни один не заканчивался исцелением. Ни один. Он проговорил шёпотом. Иван Арсеньевич: Господи… Дай хоть этому сил. Или чудо. Потому что медицина здесь, боюсь, будет бессильной. Дверь кабинета Красько мягко открылась, и Лекса вышел в коридор, выпрямив спину и вернув на лицо привычное спокойствие. Он снова выглядел так, будто ничего не произошло, будто за дверью говорили не о его боли, а о погоде и быте. Но глаза… в глазах всё ещё сидела усталость, с трудом скрываемая под полуулыбкой. Кармелита тут же поднялась с места, встревоженно глядя на него. Люцита встала рядом, чуть наклонившись вперёд. Дочь Баро спросила, едва не хватая его за руку. Кармелита: ну что? Что сказал Иван Арсеньевич? Мужчина спокойно ответил, махнув рукой. Лекса: шея… Просто воспаление, ничего особенного. Он дал таблетки, которые помогут. Скоро всё пройдёт. Его свояченица и кума переспросила, прищурившись. Люцита: только шея? Он повторил, даже не моргнув. Лекса: только шея. Усталость, перегрузки, да и проведённое время в той холодной пещере. Мне бы неделю поспать – и всё бы прошло. Но сами знаете, кто мне даст? Он усмехнулся, поправляя воротник рубашки. Кармелита и Люцита переглянулись – быстро, мимолётно, но многозначительно. Им не нужно было ничего говорить вслух: обе знали, что были правы в догадках. Он снова всё скрывает. Как всегда. Как умеет. Мужчина заметил их взгляд, но сделал вид, что не заметил. Лекса: не волнуйтесь вы так, дорогие мои. Я же сильный и стойкий. Разве не вы сами мне так когда-то сказали? В этот момент в конце коридора появился капитан Стеклов. Он шёл быстрым шагом, с авоськой фруктов в руке. Увидев всех троих, чуть замедлился и тепло улыбнулся супруге. Подходя ближе, он заговорил. Следователь: принёс тебе то, что ты просила. Груши, апельсины, яблоки, гранаты… на выбор. Вдруг что-то ещё захочешь. Витамины сейчас полезны. Но молодая цыганка лишь покачала головой, слабо улыбаясь. Люцита: спасибо, любимый, правда… но я сейчас ничего не хочу. Совсем. Следователь бросил взгляд на неё, на Кармелиту, потом – на Лексу. Что-то в воздухе явно изменилось. Но прежде чем он успел спросить, мужчина хлопнул его по плечу и, как обычно, перевёл всё в шутку, проговорив с лёгким смешком. Лекса: а вот моя Амира, когда носила Лейлу, могла за раз съесть три апельсина и два граната, и даже не заметить. А один раз среди ночи разбудила меня, мол: «Хочу бананов!» Я встал, поехал, достал, а когда вернулся – она уже передумала. Говорит: «Что ты смотришь? Сама не знаю, чего хочу». Вот это я понимаю – беременность. Улыбка невольно коснулась губ Кармелиты, а Люцита даже выдохнула через нос, почти рассмеявшись. Мужчина, заметив это, добавил. Лекса: женщина в ожидании – как стихия. То гроза, то радуга, то землетрясение. А ты стой, смотри, радуйся… и, главное, не спорь. Капитан Стеклов подтвердил, уже улыбаясь шире. Следователь: не спорь – это главное. Но за лёгкими словами, за шутками и воспоминаниями всё равно пряталась правда, которую двое из них уже знали. И лишь один – всё ещё пытался уберечь всех остальных. И они позволили ему. Пока. Только до завтра. Компания неторопливо вышла из корпуса больницы. Июльское солнце уже клонилось к закату, его свет ложился мягкими полосами на асфальт, где стояли припаркованные машины. Свежий воздух после душного коридора будто освободил лёгкие, но напряжение, витавшее в группе, не исчезло. Николай достал из внутреннего кармана куртки пачку сигарет, прикрыл ладонью зажигалку от ветра и закурил. Он сделал глубокую затяжку, выдохнул в сторону, и только тогда проговорил. Следователь: воздух вроде бы летний, а всё равно какая-то тревога в нём чувствуется… Лекса молча наблюдал за дымом. Затем, будто уступив внутреннему импульсу, достал портсигар. Щёлкнул крышкой, вынул сигарету и закурил с тем же жестом, что и всегда – уверенным, почти медитативным. Он глубоко затянулся и выдохнул вверх, в сторону неба. Вкус табака на языке был почти единственным, что сейчас давало ощущение контроля – пусть иллюзорного, но всё же. Хоть что-то оставалось под рукой. Хоть как-то можно было прогнать дурные мысли, которые не шли. Позади них, у дверей, молодые цыганки переглянулись. Дочь Баро сжала губы и наклонилась к сестре, тихо проговорив. Кармелита: скажи Николаю, чтобы не курил при тебе. Сошлись на беременность. Пусть Лекса тоже подумает об этом. Может, и дома начнёт меньше курить, чтобы на Амиру не действовал дым. Ему сейчас лучше вообще не курить, но он же не откажется. Та кивнула, чуть склонила голову, словно размышляя, и шагнула ближе к мужу. Девушка начала мягко, почти виновато. Люцита: любимый… Ты не мог бы… ну, не курить при мне? Дым… он тяжёлый. А я всё-таки беременна. Врачи говорили, что вредно. Николай замер, явно удивлённый. Он посмотрел на сигарету, потом на жену, и, чуть сбитый с толку, быстро отошёл на несколько шагов в сторону. Следователь: ой… конечно. Прости, дорогая, не подумал. Сейчас… Лекса взглянул на них и прищурился, сделал ещё одну затяжку и хмыкнул. Лекса: да бросьте вы. Я при Амире курил, когда она дочкой ходила. И ничего – всё в порядке. Эти новомодные страхи… Но, заметив, как Люцита всё же прижала нос рукой, добавил. Лекса: ну ладно, я тоже отойду, чтобы не смущать тебя, дорогая. Мужчина снова усмехнулся и продолжил в шутливой манере. Лекса: не хватало ещё, чтобы из-за меня ребёнок с тучей родился. Он сделал пару шагов вслед за Николаем. Оба мужчины теперь стояли чуть в стороне, их силуэты окутал лёгкий табачный дым, растворяющийся в вечернем воздухе. Дочь Баро покачала головой, устало выдохнув. Кармелита: ну, наш план провалился. Молодая цыганка добавила. Люцита: с треском. Но хотя бы попытались. Обе девушки стояли, наблюдая за Лексой. Он что-то говорил Николаю, жесты были живые, привычные. Но в каждом движении чувствовалась едва уловимая усталость, которая выдавала больше, чем все его слова. Голос Кармелиты превратился в шёпот. Кармелита: он должен бросить это. Или хотя бы курить меньше. Так дальше нельзя. Люцита: ты права. Только как? Если даже возможный страх за жизнь не останавливает его, то что мы сможем? Они молчали, глядя, как вечер начинает окрашивает небо. Всё казалось по-прежнему. Но внутри каждой из них нарастало чувство, что времени, чтобы изменить что-то, остаётся всё меньше. Докурив сигареты, мужчины бросили окурки в урну у выхода и на мгновение замолчали, вглядываясь в горизонт. Ветер, чуть усилившись, приносил с собой запах сырой земли и листьев. За спиной слышался лёгкий шум больничных ворот – вечное движение скорых, посетителей, машин. Старший Саппоро первым нарушил тишину, хлопнув себя по карману, проверяя, на месте ли портсигар. Лекса: ну что, поедем? Хватит на сегодня больничных разговоров и анализов. Кармелита подошла ближе, снова вглядываясь в его лицо. Она не могла успокоиться, не могла не спросить ещё раз. Кармелита: Лекса… а как ты себя сейчас чувствуешь? Только честно. Он на секунду задержал взгляд на её глазах, потом выдохнул и устало улыбнулся. Лекса: всё хорошо, дорогая. Правда. Ничего страшного. Результаты анализов будут завтра или послезавтра. Доктор дал таблетки, так что пора и домой. Она ответила сразу же. Кармелита: тогда я поеду с тобой. Довезу домой. Мужчина покачал головой, мягко, но твёрдо. Лекса: нет, не стоит. Ты поезжай с Люцитой и товарищем капитаном. Не хочу, чтобы ты потом одна добиралась от нас. Я сам. Мне надо немного побыть одному, подумать. Всё-таки вы смогли уговорить меня на этот шаг, а вот времени на раздумья и не оставили. Молодая цыганка подошла ближе, немного нахмурившись. Люцита: один? Ты уверен? Может, всё-таки Кармелита… Он перебил свою свояченицу и куму. Лекса: уверен. Не делайте из меня беспомощного хрустального дедушку. Дэвлалэ. Я ещё в состоянии доехать сам. А если что – есть таблетки. Не беспокойтесь. Девушки переглянулись, неохотно уступая, но не желая настаивать – не здесь, не сейчас. Мужчина обнял их поочерёдно, пожал руку следователю и подошёл к машине. Открыв дверь, он, перед тем как сесть, бросил через плечо. Лекса: спасибо, что были рядом, родные мои. Вы – моя самая настоящая опора. Кармелита отвела взгляд, чтобы не показать слёзы, а Люцита лишь кивнула, сжав губы. Николай же открыл дверь своего автомобиля, помог супруге устроиться на пассажирском сиденье, а свояченица заняла место сзади. Машины тронулись почти одновременно, плавно выехали со стоянки и направились в сторону табора. Небо над больницей окрашивалось в оранжевые краски. Вечер опускался медленно, как занавес после сложной сцены. Только впереди у каждого из них всё ещё оставалась следующая – и, возможно, самая трудная. Вскоре небо окрасилось в густые синие и фиолетовые тона, а горизонт запылал золотисто-розовым светом. Море лениво плескалось о берег, набрасывая волны на тёмную гальку. Вдали медленно проплывали силуэты рыбацких лодок, чьи огоньки то мерцали, то исчезали среди волн. Молодые супруги шли вдоль кромки воды, держась за руки. Младшая Саппоро бережно приподнимала подол своего пёстрого платья, позволяя прохладным морским волнам омывать босые ноги. Её юбка, украшенная узорами и тёплыми оттенками зелени и бордо, колыхалась на ветру, как лепестки цветка. Она смеялась – искренне, звонко, а Роман смотрел на неё с нежностью и восторгом, будто не верил до конца, что эта девушка – теперь его жена. Молодая цыганка засмеялась, чуть отпуская его руку. Лила: подожди! Вода холодная! Он подразнил супругу, наклоняясь, чтобы плеснуть водой в её сторону. Роман: а ты думала, море будет греться для цыганки по заказу? Она усмехнулась, но не ответила, и, неожиданно для него, окатила его водой первой, хохоча, как ребёнок. Он бросился за ней, обнял за талию, поднял на руки и закружил, пока она не взвизгнула и не прижалась к его груди. Девушка проговорила почти шёпотом, зарываясь носом в его шею. Лила: ты безумный! Молодой мужчина ответил тихо, прижимая её крепче. Роман: и счастливый. Потому что у меня есть ты. Девушка снова улыбнулась и нежно поцеловала его, крепко обхватив руками его шею. Немного позже они уселись на гладкие, тёплые от солнца камни у небольшого костра, который Роман разжёг, выложив небольшую пирамидку из сухих веток. Пламя отражалось в глазах девушки, а его свет танцевал на её лице, делая её ещё прекраснее в глазах мужа. Волны лениво перекатывались рядом, напевая им вечернюю песню. Молодая цыганка вытянула ноги и, прислонившись к его плев, обвила его руку. Лила: посмотри, какое небо… Словно кто-то пролил чернила и забыл стереть закат. Муж накрыл её ладонь своей и тихо проговорил. Роман: я бы хотел запомнить этот вечер навсегда. Чтобы в любой момент, если станет тяжело, закрыть глаза и вспомнить: вот она, моя любовь, вот наше море, вот наш огонь… Девушка подняла на него глаза. Лила: тогда пообещай, что ты всегда будешь со мной. Что бы ни случилось. Он взял её лицо в ладони и проговорил шёпотом, глядя прямо в глаза. Роман: даже если всё вокруг исчезнет – ты останешься в моём сердце. Потому что ты и есть мой дом. Она прижалась к нему, и он обнял её, укутывая теплом своих рук и взглядом, полным любви. И в этот момент казалось, что не существует ни болезней, ни тревог, ни горя. Только огонь, море, небо, и двое влюблённых, у которых впереди была вся жизнь. Вечер опускался мягко, наполняя дом Саппоро уютным полумраком. На кухне слышался звон посуды, ароматы тушёных овощей с травами, запечённого мяса и свежего хлеба разносились по комнатам, проникая в каждый угол. Амира стояла у буфета в светлом фартучке, волосы были собраны небрежно, но с изяществом. Она аккуратно расставляла фарфоровые тарелки по длинному столу в гостиной. Рядом шувани, поправляя скатерть, шептала что-то Хитане, которая как раз вынимала из духовки ароматный пирог и ставила его на деревянную доску. Женщины работали в слаженном ритме, наполняя дом ощущением жизни и уюта. На диване у стены Лекса сидел, положив ногу на ногу, и держал на руках своего маленького внука Бахти. Ребёнок смеялся, держа в руках маленькую деревянную лошадку, и тыкал ей дедушке в подбородок. Мужчина отвечал озорной улыбкой, поглаживал мальчика по волосам и издавал смешные звуки, заставляя того заливаться смехом. Младший Саппоро, сидящий рядом, молча наблюдал за ними. Он смотрел на отца с выражением гордости и внутреннего тепла. Сердце наполнялось чем-то невыразимо важным – словно жизнь, наконец, дала им возможность просто быть вместе. Молодая цыганка, улыбаясь, обратилась к мужу из-за стола. Амира: любимый, мы завтра начнём строительство в саду. Беседка, столы, качели… Всё, как хотели. Мужчина, не отрываясь от внука, поднял взгляд. Лекса: в саду? Уже так скоро? А почему я ничего не знаю? Шувани ответила брату, поставив на стол миску с салатом. Роза: тебя же не было почти весь день, брат мой… Молодой баро усмехнулся и, наклонившись к отцу, продолжил вместо тёти. Лачо: мы с Петро и Миро всё обговорили. Амира даст половину средств, а я – вторую. Так что всё под контролем. Мужчина чуть нахмурился и выпрямился, аккуратно поднимая Бахти, чтобы усадить его к себе на колени. Лекса: а почему мне не сказали? Тратите свои деньги, Дэвэл миро… Его супруга спокойно проговорила, подходя и ставя пятом с ним стакан. Амира: потому что ты бы начал спорить, любимый. А к чему эти все споры? Тебе куда полезнее будет просто играть с внуком и радоваться, что в нашем саду будет ещё одно место, где соберётся семья. Разве не это главное? Он посмотрел на неё, потом снова на внука, который тянулся к вилке на столе, и усмехнулся, покачал головой. Затем мужчина решил снова всё перевести в шутку. Лекса: вот и началось… Заговоры женщин и детей. Ладно. Но если уж качели – то для всех возрастов. Я буду кататься первым. Шувани южного табора засмеялась, глядя на брата. Роза: а я второй! Только меня будете держать крепче. Все рассмеялись, и в этом смехе звучала жизнь – простая, настоящая, где боль забывается хотя бы на вечер. Молодая цыганка подошла ближе, наклонилась и поцеловала мужа в висок. Амира: ты не представляешь, любимый, как тебе идёт быть дедушкой. Он ответил, улыбаясь. Лекса: а ты – настоящая директриса, моя Амира. Девушка улыбнулась, аккуратно поправила скатерть, проверяя, всё ли стоит на своих местах, и, взглянув на мужа, мягко, но настойчиво спросила. Амира: а где ты был почти весь день, любимый? Как уехал с утра, та только под вечер и вернулся. Мужчина на секунду замер. Бахти в это время увлечённо грыз уголок деревянной игрушки, сидя у него на коленях. Он слегка почесал затылок, отвёл взгляд и постарался улыбнуться, как обычно, а затем медленно проговорил. Лекса: в комплексе был… Потом встретил Кармелиту с Люцитой и нашим товарищем капитаном. Они как раз собирались ехать в больницу – у Люциты какие-то анализы, плановые, ну, знаешь… Я решил с ними поехать за компанию. Девушка подняла брови, немного насторожившись. Амира: анализы? У неё что-то не в порядке? Мужчина быстро добавил, стараясь говорить легко. Лекса: нет, конечно, нет. Так, просто провериться, всё ли хорошо. Беременность, как-никак… А там – то одно, то другое. Вот и затянулось. Молодая цыганка на секунду задумалась, прикусив губу. В её взгляде проскользнула тревога. Амира: надо будет с ней поговорить… Может и я как-то съезжу. Вернее мы с тобой, любимый. Лекса кивнул, чуть потупив взгляд, и на мгновение его рука застыла на спине внука. Он чувствовал, как внутри сжимается грудь – не от боли, а от лжи. Лжи, которая была необходима. Пока. Мужчина знал, что почти всё, что только что сказал – неправда. Но он смотрел на супругу, на мягкие черты её лица, на заботу в глазах, и не мог заставить себя произнести истину. Не сегодня. Не в этот вечер, наполненный теплом, смехом, ароматами ужина и присутствием семьи. «Когда-то… Когда-то я скажу… Придётся…» – подумал он. Но не сейчас. Сейчас ему хотелось просто быть здесь – рядом. Держать внука на руках. Слушать, как смеются родные за столом. И чувствовать, что у него всё хорошо. Он встряхнулся, стараясь отогнать тревожные мысли. Амира подошла к нему и нежно коснулась его плеча, чувствуя, что его что-то тревожит. Она не привыкла к тому, чтобы муж что-то недоговаривал. И всё же она улыбнулась, смотря на маленькое чудо, сидящее у супруга на коленях и весело хлопающего по столу ладошками.