Часть 265

Лекса откинулся на спинку дивана, погладив внука по спинке. Мальчик зевнул и уткнулся лбом в грудь деда, а потом снова поднял голову и захихикал, потянув того за пуговицу. Мужчина тихо усмехнулся, но взгляд его стал рассеянным. Он оглянулся, словно кого-то искал, и наконец спросил. Лекса: а где это моя любимая доченька с зятем? И Зара? Петро я тоже что-то не видел. Невестка, проходя мимо с тарелкой в руках, ответила, не оборачиваясь. Хитана: Лила и Роман ещё не вернулись с прогулки. Они пошли в лес, сказали, что подольше побудут. А Зара и Петро уже ушли домой. Чуть раньше. Устали, видимо. Мужчина кивнул, задумчиво поглаживая внука по голове. В этот момент супруга появилась из кухни, вытирая руки о полотенце, и, подойдя к нему с чашкой, с лёгкой улыбкой протянула её ему. Девушка немного игриво проговорила. Амира: вот, принесла тебе самое важное. Горячий, крепкий, как ты любишь. Такой же, как и ты, любимый. Он усмехнулся, принял чашку и, привстав, притянул жену за талию, коснулся губами её щеки. Лекса: благодарю, моя Амира. Ты знаешь, как сделать мне приятно. Она нежно провела пальцами по его щеке и вернулась к столу, продолжая сервировать. В комнате вновь повисла тёплая, почти домашняя тишина, нарушаемая лишь лёгким звоном посуды и бормотанием маленького Бахти. Мужчина сделал глоток кофе и на секунду прикрыл глаза, вдыхая аромат. Затем он бросил несколько слов в пространство с лёгкой усмешкой. Лекса: пойду на террасу. Подожду там наших молодых. И покурю заодно. Кофе сам себя не выпьет, а сигарета – не задымит. Он осторожно передал внука Лачо и направился к стеклянной двери, ведущей на террасу. Когда мужчина вышел, его сын молча посмотрел ему вслед, удерживая Бахти на руках, а потом тихо проговорил, обращаясь к мачехе. Лачо: отец какой-то уставший. Молодая цыганка повернулась к нему, взглянула через плечо в сторону, куда ушёл Лекса, и слабо кивнула. Амира: я знаю. Его что-то тревожит… Я чувствую. Но он ничего не говорит, и ничего не происходит. Может я себя накручиваю… Золовка, поправляя вилки на скатерти, тихо вздохнула. Роза: сейчас я закончу сервировку и пойду к нему. Мы давно не говорили с ним по душам. Может, и не скажет ничего нового, но хоть рядом посижу. Молодой цыган проговорил, прижимая сына к себе. Лачо: спасибо, тётя. Я думаю, ему сейчас это очень нужно. Женщины молча переглянулись. В доме снова запахло свежим хлебом и мятой – из кухни доносился аромат чая. Но у каждого в груди жила необъяснимая тревога, которую не могли перебить ни запахи, ни свет, ни даже смех ребёнка. Летний ветер приносил лёгкую прохладу, наполненную лесной свежестью. Лекса стоял, опершись одной рукой о перила, в другой держал чашку почти остывшего кофе. Сигарета тлела между пальцами, дым уносился вверх, растворяясь в темноте. Его взгляд был устремлён вдаль, в темнеющий сад, где кое-где мерцали новые фонари. «А если завтра… в результатах будет что-то серьёзное?» – эта мысль снова и снова прокручивалась в голове, как волна, накатывающая и отступающая. Как он скажет об этом супруге? Дочери? Сыну? Боже… как он нарушит их покой? Все они только начали дышать свободнее, начали верить, что всё страшное осталось позади. А тут снова… Внезапно резкая боль кольнула в шею – та самая, под ухом. Он едва не выронил чашку, но сигарета медленно улетела в траву. Почти сразу к боли присоединился судорожный кашель. Мужчина сжал губы, прижался к стене, опускаясь чуть ниже, чтобы не упасть. Дыхание сбилось, в груди защемило. Пальцы дрожали. В голове пронеслось: «Чёрт… только не сейчас…». Он лихорадочно нащупал в кармане брюк упаковку с таблетками, вытащил одну и проглотил, запивая оставшимся кофе. Глотал трудно, на горле будто стоял ком. Сердце гулко билось в висках, а из глаз непроизвольно навернулись слёзы – не от боли, от злости. На себя. На своё тело. На то, что не может это контролировать. Минуты две он стоял, прижавшись лбом к прохладному косяку двери. Постепенно боль утихала. Кашель прекратился. Лекса вновь выпрямился, вытер лицо тыльной стороной ладони. В этот момент дверь тихо приоткрылась. На террасу вошла Роза, сдержанно, почти неслышно. Она тут же заметила, как брат торопливо прячет в карман упаковку таблеток. Шувани мягко, но пристально спросила, подходя ближе. Роза: что ты там прячешь? Мужчина чертыхнулся про себя: «Ну конечно. Как удачно ты зашла, сестрица…». Он пробормотал, отворачиваясь к темноте. Лекса: да ничего, Роза. Всё хорошо. Голос женщины стал твёрже. Роза: не ври мне, Лекса. Я не просто твоя сестра. Я – шувани, поэтому не обманывай меня. Ты кашлял, едва стоял… И ты прятал таблетки. Он медлил. Глаза у неё, как всегда, проникали глубже слов. Лекса знал – она всё может чувствовать. Особенно когда рядом – скрытая боль. Мужчина наконец начал, стараясь говорить небрежно. Лекса: шея… Уже давно. С тех пор, как Михай и Марта держали меня в той чёртовой пещере. Помнишь? Видимо, простудил тогда. Да я особо не жаловался, думал – само пройдёт. Но тянет, мерзко. Вот и пошёл сегодня к нашему Красько, пока Люцита там была. Он и дал таблетки. Воспаление, говорит. Ничего серьёзного. Женщина пристально смотрела на него, словно пытаясь заглянуть под слова. Роза: воспаление? Только воспаление? Её брат раздражённо бросил, боясь, что она начнёт давить на него. Лекса: ну а что ещё, Роза? Думаешь, я не сказал бы, если бы было что-то серьёзное? Ты ж меня знаешь. Шувани тихо ответила, пристально вглядываясь в его лицо. Роза: именно потому и спрашиваю. Но ладно. Пока поверю. Он взглянул на неё уставшим, но благодарным взглядом. И в этот момент неподалёку раздался звонкий голос Лилы, а следом и смех Романа. Мужчина выпрямился, стряхнул пепел с пальцев и поставил чашку на перила. Рядом стояла сестра, молча смотрев в темноту сада. Он повернулся к ней, говорил уже спокойнее, но с тем же внутренним напряжением. Лекса: послушай, сестрёнка… не говори никому. Особенно Амире. Её только беспокоить… это мелочь, а она сразу переживать начнёт. Он на мгновение опустил глаза, затем добавил тише. Лекса: она же сейчас в положении. Ей лишний раз переживать совсем не стоит… тем более из-за такой ерунды. Шувани сдержанно улыбнулась, но в её глазах всё ещё стояла тревога. Роза: хорошо. Пока промолчу. Но если ты хоть что-то скрываешь… Мужчина подошёл к ней и взял руками за плечи, смотря просто в глаза с улыбкой на лице. Лекса: ничего, поверь мне… Если что и будет – обещаю сказать. Она кивнула неохотно. Лекса провёл рукой по лицу, как будто смывал остатки боли, и пошёл первым в дом, открыв перед сестрой стеклянную дверь. Они вошли в гостиную, и в тот же момент с противоположного входа в комнату вошли Лила и Роман – счастливые и довольные, с лёгкими каплями морского воздуха на щеках и одежде. Девушка радостно воскликнула, бросившись к отцу. Лила: привет, папочка! Мы не виделись почти целый день, и я очень соскучилась… Мужчина усмехнулся, раскинув руки. Лекса: дочка… А где же твои мокрые ноги? Без них прогулка не считается. Зять подмигнул ему, появившись следом за своей женой и снимая лёгкую куртку. Роман: это всё было, не переживай, Лекса. И волны. И ветер. И одна молодая цыганка, помочившая ноги – всё по списку. Лекса немного рассмеялся, похлопав зятя по плечу, а затем встретился взглядом с сестрой. Та молча скрестила руки, и он понял, что теперь и она будет за ним следить. Но пока ещё есть покой. Пока всё держится под его контролем. В гостиной дома Зарецких царил уютный сумрак раннего вечера. Свет от абажуров мягко ложился на пол и скатерть, в воздухе витали ароматы пряного гуляша, зелени и тёплого хлеба. Земфира сосредоточенно раскладывала салфетки по тарелкам – всё, как она любила: аккуратно, с узором, по памяти. Рядом старая шувани вытирала чайные чашки и тихо бормотала себе под нос молитву, что раньше всегда читала накануне семейных застолий. На диване, возле окна, Баро укачивал на руках маленькую Адель – завернутую в розовое одеяльце, с крохотной повязкой на голове. Мужчина иногда шептал ей что-то, чуть покачиваясь, а она смотрела на него большими спокойными глазами. Напротив, на другом диване, сидели капитан Стеклов и Миро. Оба изредка бросали взгляды на кухню. Там, за приоткрытой аркой, хлопотали молодые цыганки. Обе старались держаться бодро, говорили что-то о маринаде и специях, но между ними витало напряжение. Они переглядывались чаще, чем обращались к тарелкам. Руки у Кармелиты дрожали, хотя она тщательно пыталась это контролировать. Люцита то и дело оборачивалась – будто ждала, что кто-то войдёт и всё расставит по местам. Увидев, как сестра резко потянулась за тарелкой, девушка проговорила шёпотом. Люцита: осторожно… Но было уже поздно. Керамика выскользнула из пальцев, и с глухим треском разбилась о плитку. Звук оказался громче, чем следовало. Вся комната замерла. Николай поднялся было с места, но девушка уже быстро наклонилась, собирая осколки, не глядя никому в глаза, и глухо проговорила. Кармелита: простите… Просто… не выспалась. Мне надо на воздух… Подышать… Она выпрямилась и быстрым шагом направилась в сторону прихожей, на ходу откинув прядь с плеча. Миро сразу же встал, даже не оборачиваясь к остальным, и пошёл за супругой уверенными шагами, будто чувствовал, что должен. Через мгновение вслед за ними двинулась и Люцита, бросив короткий взгляд на мать. Николай, всё ещё стоя, хотел пойти следом, но супруга, пройдя мимо него, незаметно коснулась его руки и взглядом дала понять: не нужно. Он послушно опустился обратно рядом с тестем и посмотрел на малышку, которая тихо сопела. Тот тихо заметил. Рамир: они обе явно чем-то встревожены… Земфира в это время остановилась с подносом в руках. Она смотрела в сторону двери, где скрылись девушки, и на её лице отразилась тревога, сдержанная, но острая. «Неужели они опять что-то скрывают?..» – проговорила женщина про себя. Она вспомнила, как после женского праздника перед свадьбой они возвращались домой и о чём-то переговаривались. А потом, в сам день свадьбы, всё то же – взгляды и шёпоты. И вот теперь – разбитая тарелка, уход втроём. И снова никто ничего не объясняет. Старая шувани, заметив её взгляд, тихо сказала, не поднимая глаз. Рубина: что-то не даёт им покоя. Я это чувствую, Земфира. Как перед бурей. Когда воздух становится слишком тихим. Та молча поставила поднос, провела рукой по скатерти, словно стирая невидимую пыль. Земфира: мне это не нравится, Рубина. Не люблю, когда что-то не договаривают. Особенно наши девочки. У Кармелиты всё на лице написано. А Люцита… тоже с ней вместе что-то скрывает от меня. Баро посмотрел на жену с тихим, задумчивым выражением. Рамир: может, они просто берут на себя больше, чем нужно. Или берегут нас. Как когда-то мы старались оберегать их. Женщина почти прошептала. Земфира: от чего? От боли, которую не скажешь словами? Она посмотрела в окно, в сторону тени крыльца, где скрылась троица. Земфира: я знаю, что скоро всё прояснится. Но боюсь… какой на этот раз будет правда. Тишина повисла над домом. Где-то на улице зашумел ветер, будто шевельнув занавеску в углу. И в этой тишине каждый подумал о своём – но никто уже не мог отвернуться от странного чувства, что впереди – что-то серьёзное. И каждое движение, каждая пауза между словами только приближает этот момент. За окнами вечер окончательно опустился, дом Саппоро озарялся тёплым светом ламп и бликами свечей. Стол ломился от блюд: тушёная баранина с розмарином, домашние лепёшки, пирог с овощами, свежая зелень и налитый в кувшин гранатовый сок. Детский смех Бахти, мелодичный голос Амиры, шепотки молодых цыганок – всё сливалось в уютный фон домашнего счастья. Лекса сидел во главе стола, рядом с ним – супруга, державшая на руках их маленькую Лейлу, укутанную в тонкое покрывало. Девочка то притихала, глядя на огонь свечей, то улыбалась, цепляясь крошечными пальцами за мамины волосы. Чуть дальше сидели Лачо с Хитаной и сыном, а напротив – Лила и Роман, сияющие после прогулки. Мужчина, оперевшись локтем на стол, смотрел на дочь и не мог не улыбаться. Он проговорил, немного приподняв брови. Лекса: ну, расскажи, доченька. Где вы гуляли целый день, а? Младшая Саппоро, порозовевшая от тепла и морского воздуха, заулыбалась и склонила голову к плечу мужа. Лила: мы сначала были в лесу. Помнишь, пап, возле того горного ручья? Где мы с тобой когда-то откапывали твой тайник? Он улыбнулся и покачал головой. Лекса: вот уж не думал, что вы туда тоже доберётесь. Да, помню… Ты как-то сказала мне после того… Помню даже эти слова – «Пап, у тебя настоящий сундук с сокровищами, как у пирата». Девушка немного засмеялась, а молодая супруга тоже улыбнулась, прижимая дочь к себе, и продолжила. Амира: вроде бы так год назад было, а столько событий за этим последовало… Шувани южного табора кивнула, сцепив пальцы обеих рук в замок и положив перед собой на стол. Роза: это точно… Младшая Саппоро взяла руку мужа и продолжила. Лила: а потом мы пошли к морю. Долго шли, говорили… там такой закат был, папа. Я… я чувствовала, что счастлива. По-настоящему счастлива. Наверное, впервые в жизни вот так – спокойно и без страха. С уверенностью в будущем, когда рядом те, кого я так сильно люблю. Лекса внимательно смотрел на неё, его глаза наполнились любовью и теплом. Он кивнул, медленно, глубоко. Лекса: это главное. Счастье. Ты заслужила его, доченька. Пусть будет как можно больше таких закатов. И чтоб рядом всегда был тот, кто держит тебя за руку. Мужчина поднял стакан с соком и сделал маленький глоток, словно скрепляя молитву. А в мыслях – снова возвращалась боль. Он отвёл взгляд, как будто моргнул от света. Но внутри мужчины, под этой оболочкой, всё гудело от напряжения. Завтра. Слово било, как маятник. Результаты. Один звонок. Один лист бумаги. И вся их спокойная жизнь может треснуть. Он опустил глаза на свою ладонь. Вена вздулась, кожа чуть побледнела от усталости. «Если доктор скажет, что это что-то серьёзное… Как я это скажу им? Моей Амире, которая носит ребёнка? Лиле, которая только начала улыбаться по-настоящему и так любит меня? Даже представить невозможно. А ведь придётся. Скоро» – проговаривал про себя мужчина. И вдруг ему стало невыносимо оставаться в этой комнате, среди хрупкого счастья. Хочется продлить момент, отстрочить, убежать от завтрашнего дня. Мужчина глубоко вдохнул, выпрямился, поставил стакан на стол. Глаза его сверкнули новым светом – не отчаянием, а стремлением оттянуть тот самый шаг. Лекса: слушай, моя Амира… А давай завтра куда-нибудь поедем? Я даже знаю куда… В Сальск. Все головы повернулись к нему. Даже Бахти перестал теребить в руке ложку отца, а Амира приподняла брови с лёгким удивлением. Она посмотрела на мужа и переспросила. Амира: в Сальск? Ты серьёзно, любимый? Мужчина кивнул и обвёл всех взглядом. В груди колотилось, будто впрямь что-то рвётся наружу. Лекса: да. В город, где я родился. Где жила бабушка Айла… Помните, мы её часто вспоминали? Только всё – вспоминали, говорили, мечтали. А так и не съездили ни разу с тобой, Роза. Может, пора? А то точно не соберёмся никогда. Он повернулся к сестре, и на лице его появилась лёгкая улыбка. Лекса: и ты с нами, сестрёнка. А детей и молодёжь оставим тут за главных. Пусть отдыхают от нас. Хоть немного. Младший Саппоро хмыкнул, отпивая из бокала. Лачо: как интересно! И правда, отец, хоть развеетесь немного. А за домом мы присмотрим. Его супруга, положив руку на плечо мужа, добавила с улыбкой. Хитана: а по возвращению мы вам тут ещё пир устроим. Амира всё ещё смотрела на мужа с удивлением, но уже с мягким блеском в глазах. Она проговорила шёпотом, глядя на малышку, которую держала на руках. Амира: я даже не знаю, что и сказать… Конечно, поедем, любимый. Я всегда хотела увидеть те места. Места, где ты родился, где всё начиналось. Как будто сама бы коснусь твоего детства. Мужчина слегка сжал её руку под столом в знак благодарности за любовь и поддержку. Его сестра вздохнула и задумчиво откинулась на спинку стула, глядя в одну точку. Роза: знаешь, Лекса… мы ведь и правда туда не ездили. С тех пор как бабушка умерла, а мы выросли. Всё откладывали. Да и всё время было не до этого, сам знаешь… Прошло уже десятки лет, а мы и не проведали. Он снова тихо проговорил. Лекса: потому и пора. Это словно вернуться к своим корням. Пока есть на это момент. Можно ведь целую вечность прождать… Младшая Саппоро сложила руки перед собой и засияла от восторженного интереса. Лила: слушайте, а возьмите фотоаппарат. Обязательно сфотографируйте там всё! Я тоже хочу увидеть места, где ты родился, и где вы ходили на виноградники, где пели те песни… Шувани с усмешкой добавила и повернулась к племяннице. Роза: особенно виноградники… Ты знаешь, девочка моя, твой отец в три года пошёл один искать бабушку Айлу. Прямо с утра. Ничего никому не сказал. Мы тогда с ней чуть с ума не сошли. Искали его до самого вечера. А он… Она чуть подалась вперёд, подперев щёку рукой, улыбаясь и качая головой. Роза: он и звука не подал. Просто ходил между рядами винограда, с таким видом, будто сам кого-то ищет. Мы его – он нас. Целый день в глупой игре в прятки, где никто не знал, что играет. А когда бабушка его наконец нашла, он, как ни в чём не бывало, говорит: «Вы сами потерялись. Я вас везде искал». Все рассмеялись. Даже маленький Бахти, уже почти заснувший, вздрогнул от весёлого всплеска голосов. Мужчина слегка смутился, но улыбнулся, щурясь, как будто снова ощутил тот день. Лекса: а я и правда искал. Мне тогда казалось, если я пойду ровно по дорожке между кустами, то обязательно её увижу. Я ещё помню, как солнце било по затылку и как пахли переспелые ягоды – сладко и чуть терпко. Помню, как на меня смотрела бабушка – и радовалась, и сердилась одновременно. Младшая Саппоро, смеясь, уткнулась лицом в плечо Романа. Лила: ну точно мой папа. И упрямый, и романтичный. Её брат тоже добавил, улыбаясь, и посмотрел на отца. Лачо: вот уж не думал, что отец в детстве был маленьким бродягой. Все снова немного засмеялись, посмотрев на мужчину. Амира, держа дочь на руках, чуть прижала её к груди, глядя на мужа с теплом и лёгкой грустью в глазах. Амира: вот бы я тогда тебя увидела. Маленького. Весь в пыли, с глазами, ищущими бабушку. Наверное, ты тогда уже был тем, кем стал потом… тем, кто всегда ищет свой свет, не дожидаясь, когда он появится. Лекса посмотрел на неё. В её лице сейчас было всё: прошлое, настоящее, смысл каждого дня, за который он теперь держался особенно крепко. Мужчина чуть склонил голову и тихо ответил. Лекса: а ты – та, кто осветил этот путь, став моим светом. Она мягко улыбнулась и отвела взгляд к окну, где уже за стеклом мерцали фонари сада. Лекса усмехнулся, но в глубине души ощущал, что делает правильный шаг. Уехать. Вернуться туда, где всё началось. Может, поговорить с прошлым. Посмотреть в глаза себе из детства. В доме воцарилась особенная тишина – не пустая, а наполненная предчувствием, как перед дорогой, перед чем-то важным. Но глава семейства, после короткой паузы, продолжил, уже с мягкой, почти мечтательной интонацией. Лекса: а знаете что… Я хочу, чтобы мы не просто проехались по улицам. Давайте разобьём шатёр. В лесу. Там, где когда-то стоял табор. Я помню то место, помню запах сосен, как ветер проходил сквозь высокую траву. Мы поставим шатёр, зажжём костёр, как в старые времена. Хоть на одну ночь. Он перевёл глаза на сестру, потом на сына, и взгляд его был глубоким, с оттенком воспоминаний и сожаления. Лекса: помните… как мы жили в трейлере, когда приехали в Ковальск? Хоть мне и не хочется вспоминать то время… Я был тогда другим человеком. Очень другим… Мне стыдно, каким я был тогда. Но всё же… тогда мы жили на природе. В тишине. Ближе к земле. Это как будто незаметно лечило нас, придавало сил, даже если мы этого не осознавали. На мгновение в его голосе дрогнула тяжесть, но он тут же перевёл дыхание и улыбнулся. Молодая супруга, прижимая к себе дочь, взглянула на мужа с нежностью и заговорила мягко. Амира: а я ведь в детстве тоже жила в кибитке. С бабушкой Радой. Мы тогда спали под звёздами, жгли костры, ловили дождь в вёдра. У нас даже была старая коза. Таборные дети часто приходили к нам прятаться в кибитку от дождя, а мы угощали их молоком. Девушка слегка засмеялась, вспоминая, и прижала Лейлу к себе, укачивая её на руках. Глаза её наполнились мягким светом воспоминаний, голос стал глубже, тише, как будто в нём зазвучала сама земля, та, по которой она когда-то босыми ногами бегала под дождём. Молодая цыганка проговорила, глядя в огонь свечи, будто в костёр из прошлого. Амира: тогда бабушка Рада сказала мне одну вещь, которую я запомнила на всю жизнь: «Мать-земля щедра, моя Амира. У неё для всех есть и еда, и вода, и место под небом. А у неба – для каждого светит его звезда. Только запомни: если хочешь, чтобы и у тебя всегда было – делись последним. С тем, кто нуждается. Будь то кружка молока, горсть ягод, или угол в кибитке». Она замолчала на мгновение, прижавшись щекой к голове дочки. Лейла посапывала, тёплая, надёжно устроившаяся у груди. Девушка продолжила уже тише, почти шёпотом. Амира: я тогда не до конца поняла… А потом, когда однажды у нас почти ничего не осталось, бабушка отдала последнюю банку мёда соседской старушке из табора. А мне сказала: «Ты не бойся. То, что даётся от сердца – возвращается сторицей». Шувани южного табора кивнула, глядя на невестку с одобрением, будто увидела в ней юную себя. Роза: бабушка Айла говорила почти так же. Они, видимо, из одной школы жизни. Мудрые были женщины. Мужчина добавил, подперев щеку рукой. Лекса: в Сальске это было совсем не редкостью. Даже когда кто-то из гаджей случайно заходил в табор, ему говорили: «Раз пришёл – садись. Ешь, пей, отдыхай». Тогда не спрашивали, откуда ты и кто. Тогда делились тем, что есть. А сейчас… Сейчас ты, моя Амира, учишь этому всех нас и наш город… Молодая цыганка смущённо опустила глаза на дочь, поправляя на ней покрывало. Младшая Саппоро слушала затаив дыхание. Она обвила рукой плечо мужа, и её голос прозвучал особенно мягко. Лила: а у нас ведь сейчас всё есть. И дом, и еда, и любовь. Только если мы не научим своих детей делиться этим, всё это – пустое и бессмысленное. Супруг крепко сжал её руку. Роман: научим. Бахти, Лейла и дети Зарецких уже растут в любви, видя пример своих родителей. Остальное всё – приложится. Молодой баро кивнул, глядя на отца. Лачо: знаешь, отец, ты прав. Та жизнь, в трейлере, была трудной для меня. Особенно после столицы. Но именно тогда я впервые понял, что такое – быть рядом. Без крыши, но с родными. Сейчас другое время… но я бы тоже хотел на один день вернуться туда. В лес. В траву. В костёр. Молодая цыганка, всё ещё укачивая дочь, добавила. Амира: твоя идея мне очень нравится, любимый. Вся эта поездка – как возвращение к истокам. Мужчина поднял взгляд на супругу, и в его глазах отразилась благодарность. Та, что бывает между людьми, пережившими многое и так любящими друг друга. Он проговорил, немного сжав её руку под столом. Лекса: поедем на два дня. Одну ночь проведём под открытым небом. Только мы втроём. А малышка… малышка пусть останется здесь. В тишине и заботе. Младшая Саппоро сразу откликнулась, радуясь возможности помочь. Лила: мы с Хитаной присмотрим. Моя маленькая сестрёнка будет как сыр в масле. Я даже спать буду с ней в обнимку. Её невестка с улыбкой добавила, придерживая сына на руках. Хитана: мы ей будем петь, гулять с ней, кормить и даже сказки рассказывать! А затем искупаем, и спать уложим. Так что она и не вспомнит, что мама уехала. Мужчина посмотрел на дочь и невестку, тепло улыбаясь, а его молодая супруга склонилась и поцеловала его в висок. Амира: тогда завтра – в путь. Он немного рассмеялся. Лекса: ну тогда у нас есть всё: дорога, шатёр, костёр… и любовь. Шувани подняла бокал с гранатовым соком и тихо, но с уверенностью проговорила. Роза: ну, за дорогу, которую мы так давно должны были пройти. Вместе. И в этот момент никто не знал, насколько важной станет эта поездка. Но все чувствовали: она нужна. Сейчас – как никогда.