Часть 271

Мужчина, выдав ещё одну натянутую усмешку, поспешно развернулся и шагнул к ближайшей лесопосадке, пряча от них лицо. Он только бросил через плечо, не дожидаясь ответа. Лекса: сейчас вернусь. Сунув руки в карманы, он инстинктивно прижал их ближе к паху, чтобы его уход выглядел вполне оправданным. Мужчина шёл быстрее, чуть прихрамывая, ругая про себя всё подряд – тело, болезнь, неуместную боль, и даже собственную ложь. В какой-то момент он понял, что уже действительно хочет в туалет – то ли от страха, то ли от напряжения. Вот уж воистину – сказал «в туалет» и сам в это поверил, будто организм, услышав приказ, решил незамедлительно его исполнить. Он скрипнул зубами от раздражения и тихо выругался под нос. Лекса: ну вот, браво, Лекса Георгиевич. Уже сам начинаешь верить в свои байки. А что ж ты, тело моё славное, так предаёшь меня… В мыслях мужчины пронеслось: «Сначала горло и шея, теперь и это. Одно на другом. Сейчас только кашля не хватало… Чёрт! Хоть бы не кашлянуть и делов не наделать…». Он торопливо углубился между деревьями, стараясь, чтобы кусты и стволы скрыли его от глаз. Воздух здесь был душный, слегка влажный, пах травой, пыльцой и перегретыми еловыми иглами. Солнце пробивалось сквозь кроны, дробясь светлыми пятнами на листве. Едва остановившись за ближайшим кустом, Лекса упёрся плечом в дерево, расстёгивая ремень. Дыхание сбивалось, грудь сдавило – словно кто-то вдавливал кулак под рёбра. Он чуть не закашлялся, но сдержался из последних сил, только плечи вздрогнули. «Держись… просто справь нужду… потом делай, что хочешь… хоть отключайся… но не при них, прошу тебя…» – мысленно уговаривал себя, проклиная своё тело, предательски слабеющее в самый неподходящий момент. Мир вокруг поплыл. Как будто кто-то резко смазал линзы, и стволы деревьев пошли волнами. Лекса сжал зубы, перевёл дыхание шумно, хрипло, пытаясь выровняться. Сердце билось глухо, и мужчина почувствовал, как в голове будто звенит. Он всё же справился – дрожащими пальцами застегнул ремень, тяжело опираясь об дерево, стараясь дышать ровно. «Вот так, молодец… не упал, не закашлялся… Вот позора бы набрался перед женщинами с мокрыми штанами… Пока ещё держишься. Чёрт тебя побери, Лекса, соберись!» – мысленно проговаривал про себя мужчина. Он задержался ещё на минуту, прислоняясь к дереву. Тело не слушалось. Сначала дрожь в руках, затем лёгкое головокружение, как будто земля под ногами становилась мягкой, зыбкой. Лекса тяжело выдохнул и, не найдя в себе больше сил стоять, медленно опустился на землю. Он сел, оперевшись спиной в шершавый ствол дерева, сжал ноги в коленях и чуть развёл их в стороны, уперевшись в лесную почву. Спина ноющая, дыхание ещё сбившееся, но хотя бы воздух больше не обжигал грудную клетку. Он выдохнул с раздражением. Лекса: ну вот, ещё чуть-чуть – и можно в ящик сыграть. Дэвэл миро… Руки нащупали в кармане серебряный портсигар. Мужчина достал сигарету, прижал к губам и нащупал зажигалку. Пламя дрожало, как и пальцы, но спустя пару секунд всё-таки загорелось. Лекса жадно затянулся и сразу закашлялся, но сумел сдержать приступ. Несколько секунд он сидел с закрытыми глазами, ощущая, как табачный дым обжёг горло и будто бы на мгновение помог прояснить мысли. Он вдыхал медленно, с глубоким усилием, словно докуривая эту сигарету не ради удовольствия, а как спасательный круг. В его мыслях проносилось: «Ты же Лекса Саппоро… Муж, отец, брат… А теперь сидишь здесь, как невесть кто, прячешься за деревьями и боишься… себя. Своего тела. Чёрт побери…». Он с досадой плюнул в сторону, прищурился от солнца, сквозившего через крону дерева, и глянул на тлеющий огонёк сигареты. Казалось, на несколько минут его отпустило. В голове стало яснее, дыхание выровнялось, даже туман перед глазами начал рассеиваться. Но не успел он порадоваться облегчению, как по телу прошёл странный, мерзкий озноб. Мышцы живота будто сжались, и снова – то самое ощущение. Давящее, неприятное, словно не справился. Мужчина прошипел сквозь зубы, выбрасывая окурок и срываясь с места. Лекса: да чтоб тебя… Он снова стал расстёгивать ремень, поднимаясь на подкашивающихся ногах, и мысленно проклинал всё – своё тело, возраст, эту боль, этот страх, который он отчаянно не хотел признавать. Лекса: нельзя… Нельзя вот так… Я не хочу быть… слабым… сейчас… Он со злостью пнул лежащую у дерева ветку, стиснув зубы до скрипа, и проговорил шёпотом, будто обращаясь не к себе, а к своему телу. Лекса: да что ж ты делаешь, рухлядь ты дряхлая… Только что же всё… закончил! И опять?! Чего тебе надо? Почему ты ведёшь себя, как старое корыто? Мужчина чуть не застонал от досады, снова справляя нужду, не в силах больше терпеть. Всё это напоминало издёвку – будто тело решило предать его в самый унизительный момент, когда рядом – любимая женщина и сестра. Он чувствовал, как злость и стыд клубятся внутри. Лекса: я ж мужик, в конце концов. Что происходит? Со мной такого никогда не было… Какого чёрта?.. Мужчина осмотрелся, будто кто-то мог услышать, и зажмурился. В мыслях всплыла молодая супруга – её глаза, её тонкие пальцы, её нежность, которую он ощущал каждой клеткой. И тут же его накрыл страх: «Если это… если это отразится на этом… Если я больше не смогу быть мужчиной – не в том смысле, как отец или глава, а… с ней… Дэвэл миро». Он сжал кулаки и глухо выдохнул. Лекса: только этого не хватало… Только этого… Чёрт бы тебя побрал, дряхлый организм… Только не сейчас. Не с ней. Не с ней… Он ещё на мгновение задержался у дерева, обессиленный, с лицом, в котором отчаяние и ярость боролись за первенство. Будто подкошенный, Лекса опустился на колени, уперевшись в землю руками. Дышал часто, тяжело, словно от пробежки. Лекса: ты не имеешь права сдаться. Пока она рядом. Пока она на тебя смотрит – ты держишься. Держишься, понял? Он вытер лоб и, сжав зубы, поднялся и в мыслях проговорил: «Есть только один способ проверить… Всё… понять. И я это сделаю. Только сперва нужно будет куда-то спровадить Розу. Или придумать, как остаться с Амирой наедине. Я должен знать. Должен сам… понять…». Мужчина пошатнулся, но выпрямился, дыша прерывисто. Пытаясь прийти в себя, достал сигарету, прикурил и глубоко затянулся. Лекса: возьми себя в руки, Саппоро. Это же ты. Ты никогда ничего не боялся. А теперь… Он закончил про себя, стряхивая пепел дрожащей рукой: «А теперь – будешь боятся её взгляда». Мужчина затянулся снова, жадно, до боли в горле, надеясь, что дым заглушит эту удушающую тревогу. Но мысли не отпускали. Они будто вбивались в череп, выкрикивая одно и то же: «А если ты действительно больше не сможешь? Как ты скажешь ей, Лекса? Как посмотришь ей в глаза? Ты видел, как она смотрит на тебя ночью, как будто ты – весь её мир. Как будто нет на земле мужчины, сильнее и желаннее. А если ты подведёшь её?..». Он шумно выдохнул дым, прикрыв глаза. «Она ведь молодая, как весна. Страсть в ней бурлит, как огонь. Она живая… настоящая… И я ей нужен – не просто как муж… а как мужчина. До последней жилки. До дрожи в теле. Как я посмотрю ей в глаза, если… если однажды у меня ничего не получится?». Мужчина зарычал себе под нос и стиснул зубы. Лекса: Дэвэл миро, не оставляй меня беспомощным перед ней. Я ж не вынесу этого позора. Уж лучше смерть, чем позор и эта беспомощность… перед ней. Он вскинул голову, пытаясь заставить себя не дрожать, хотя руки уже не слушались. Внутри – будто что-то опрокинулось, сдвинулось, покатилось в бездну, но он изо всех сил цеплялся за иллюзию контроля: «Я ещё не сдамся. Ещё смогу. Должен. Ради неё…» Он медленно курил, взгляд становился всё яснее. Тем временем, на обочине дороги, чуть поодаль от машины, Амира с Розой сидели на сложенном пледе. Из раскрытого пакета они достали домашние пирожки – с картошкой и с вишнями. Шувани южного табора с удовольствием пила горячий чай из термоса, прикрывая ладонью глаза от солнца. Женщина сделала глоток и снова посмотрела в сторону лесопосадки. Роза: что-то долго он. Может, ему плохо? Или правда, возраст… Молодая невестка нахмурилась, подняв глаза от пирожка. Амира: я тоже начала переживать. Он сегодня немного странный с утра. В машине молчал больше, чем обычно. А теперь вот ушёл – и не возвращается. Она обернулась, вглядываясь в тень между деревьями. Золовка предложила, поставив термос на землю. Роза: может, сходить к нему? Девушка сжала губы. Внутри с каждым мгновением росло тревожное беспокойство. Шувани осторожно дотронулась до руки невестки. Её голос был мягким, но с настороженной ноткой. Роза: ты говоришь странный. Что именно ты имеешь ввиду, девочка моя? Амира чуть склонила голову, глядя в сторону, будто обдумывая, стоит ли говорить. Потом, едва слышно, ответила. Амира: он… постоянно какой-то как отрешённый. Иногда ночью просыпается и сидит, о чём-то думает. То нежный, то задумчивый. Но дело даже не в этом. Я думаю, у него… может быть, какие-то… проблемы. Она сделала паузу, стыдясь самого слова. Амира: мужские. С возрастом. Золовка приподняла брови, удивлённо глянув на неё. Роза: Амира… ты уверена? Девушка отвела взгляд. Амира: мы вместе почти каждую ночь. И мне хорошо. Очень хорошо. Он нежный, страстный, он будто старается… всё дать. Но знаешь… иногда я чувствую, что он борется. Не снаружи – внутри себя. Будто боится… быть слабым. И он же не признается. Он же мужчина. Шувани на мгновение задумалась, глядя в поле. Роза: я попробую с ним поговорить, когда приедем в Сальск. Может… он скажет мне то, чего не скажет тебе. Я всё-таки его сестра. Он вырос у меня на руках, я знаю, как он может молчать, когда болит. Особенно, если касается тела… и гордости. Молодая цыганка кивнула, но глаза её всё равно оставались тревожными. Она вдруг поднялась и отряхнула платье. Амира: я не могу больше сидеть. Ну не может мужчина так долго делать своё дело. Даже если ему плохо – он бы хоть подал голос. Я пойду. Золовка было начала, но молодая невестка уже решительно шла, не оглядываясь, откидывая волосы назад. Роза: Амира, тырдёв… Сердце девушки бешено стучало. Каждый шаг приближал её к худшим мыслям. Она уже почти ступила под сень деревьев, как вдруг из лесопосадки вышел он – её муж. Усталый, с прищуром в глазах от солнца, и сигаретой, тлеющей в пальцах. Он заметил жену и чуть замер, как будто что-то угадал. Та остановилась резко, её глаза расширились, и на лице отразилась буря чувств – облегчение, злость, тревога и уязвимость. Девушка проговорила шёпотом, медленно приближаясь, но голос её дрожал. Амира: ты где был так долго? Я чуть с ума не сошла? Лекса тихо выдохнул, не глядя ей в глаза. Он поднял ладонь, словно хотел остановить её панику до того, как она захлестнёт их обоих. Лекса: всё хорошо, моя Амира… правда. Мужчина попытался улыбнуться. Но молодая цыганка не отступала. Она подошла ещё ближе, и в её взгляде была тревога. Голос её задрожал. Амира: это не первый раз, любимый. Ты был не в себе на свадьбе, когда мы возвращались… Я чувствую тебя, я же твоя жена. Может, у тебя какие-то… проблемы?.. С этим… Она запнулась, не зная, как сказать. Амира: может, ты… стесняешься меня? Мужчина наконец поднял на неё глаза. Взгляд был уставший, но тёплый. Он тихо рассмеялся, делая шаг вперёд. Лекса: стесняюсь тебя?.. Ты же – моя любимая женщина… Что бы со мной ни происходило, ты – яркий свет в моей жизни. Я ничего не стесняюсь. И уж тем более тебя, моя Амира. Голос девушки дрожал, но в нём проступила решимость. Амира: тогда скажи, в чём дело. Скажи честно. Я не напугаюсь, я рядом. Я же не только для весёлых дней с тобой, Лекса. Я и в горе, и в боли, и в самом тяжёлом останусь рядом. Он вдруг обнял её, крепко, прижимая к себе так, будто боялся потерять, и проговорил шёпотом ей в волосы. Лекса: всё хорошо, слышишь? Ничего такого нет. И чтобы ты не сомневалась… Он чуть отстранился и с лукавым блеском в глазах продолжил. Лекса: можем прямо сейчас проверить, есть ли у меня проблемы. Только в машине, и Розу погулять нужно будет отправить. Молодая цыганка слабо улыбнулась, но тревога не исчезла полностью. Она мягко провела рукой по его спине. Амира: ты всё шутишь, а я ведь вижу. Лекса… если когда-нибудь будет хоть что-то, ты пообещай мне – не будешь один. Я должна знать. Мне важно знать. Мужчина кивнул, целуя её в висок. Лекса: да-да, хорошо, обещаю. Они ещё стояли так несколько секунд, прежде чем он взял её за руку, и они вместе пошли к машине. Его шаги были чуть тяжелее обычного, дыхание ещё неровным, но рядом с ней он будто вновь собирался – в тело, в силу, в образ мужчины, каким она его знала и любила. Амира крепче сжала его ладонь. Ей хотелось верить. Очень хотелось верить. Сочи Полуденное солнце стояло высоко, щедро заливая сад у дома Саппоро тёплым светом. Воздух был наполнен ароматами свежей древесины и влажной земли. Под тенью широких деревьев кипела работа над деревянной беседкой. Миро, в фиолетовой рубашке с закатанными рукавами, крепко держал одну из досок, пока капитан Стеклов, вытирая пот со лба, прибивал её к раме будущего стола. Оба брата младшей Саппоро возились у второй опоры, споря, как лучше закрепить поперечину. Молодой баро усмехнулся, передвигая ящик с инструментами ближе к себе. Лачо: эй, Петро, ты молоток держишь, как скрипку! Тот в шутку огрызнулся, улыбнувшись. Петро: так, не мешай мне работать, композитор. Мне ещё лет двадцать стажа, чтобы держать так, как Лекса свою скрипку держит. Мужчины рассмеялись. Зять Баро, продолжая держать перекладину, кивнул. Миро: так, пока мы все скрипим здесь от работы. Так что, ребята, не останавливаемся, работы много. Тем временем, на разложенном пледе у куста жасмина, младшая Саппоро сидела рядом с маленькими сестрой и племянником, которого развлекали Рада и Аза. Она улыбалась детям, но взгляд её всё чаще ускользал к дому. Она проговорила, чуть сдвинув платок на плечах. Лила: странно. Ни папа, ни Амира, ни тётя не звонили до сих пор. И Роман… он же обещал быстро вернуться. Где он так долго? Она подняла взгляд на невестку. В её голосе прозвучала тонкая нотка тревоги, неуловимая для детей, но вполне читаемая для взрослых женщин рядом. Хитана, осторожно покачивая маленького сына на руках, села ближе и мягко заговорила. Хитана: может, просто связь плохая. Или решили остановиться где-то по дороге. Тем более такая жара, устали… А Роман может задержался в комплексе. Лила кивнула, но в её глазах оставалась тревога. Она перевела взгляд на Кармелиту и Люциту, которые молча переглянулись между собой. Обе понимали: дело не в связи и не в дороге. Кармелита, нахмурившись, сжала в руке деревянный брус, не в силах сосредоточиться, а Люцита, прикрыв ладонью живот, наклонилась вперёд. Через мгновение из дома, придерживая локтем дверь, вышла Зара с большой глиняной тарелкой, на которой лежали ещё горячие румяные пирожки. От них шёл манящий аромат капусты, картофеля и укропа. В другой руке женщина несла пузатый стеклянный кувшин, в котором плескался вишнёвый компот со льдом. Она улыбнулась, откидывая с лица прядь волос, слипшуюся от жары, и бодро проговорила, направляясь к пледу. Зара: ну что вы там, рабочие мои дорогие? Пора перекусить. А то как вы беседку построите, если от голода рухнете на неё? Мужчины засмеялись. Молодой баро потянулся, распрямляя спину. Лачо: ох, как же это вовремя, Зара. Я уже думал, что опилки будем грызть, пока всё не сделаем. Женщина подмигнула, опуская тарелку и кувшин на край пледа. Зара: лучше пирожок погрызи. Один за другим мужчины, потирая плечи и руки, отходили от конструкции и с удовольствием рассаживались рядом со своими женщинами. Лачо с Хитаной переглянулись, Миро приобнял Кармелиту, а Николай сразу подал стакан компота Люците, не переставая внимательно следить за ней. Петро, усаживаясь рядом с матерью, вцепился в горячий пирожок и с первого укуса прикрыл глаза от удовольствия. Молодой цыган едва проговорил, жуя пирожок. Петро: мам, вот честно… Таких пирогов с капустой больше нигде не найдёшь. Ты – лучшая в этом деле, правда. Женщина слегка смутилась, отвела взгляд в сторону. Зара: ой, Петро, ну что ты… Перестань, при всех-то. Но младшая Саппоро, держа в руках свой пирожок, мягко улыбнулась и тоже подхватила. Лила: он прав. Я всегда говорила – у тебя самые вкусные пирожки, особенно с капустой. Я их ещё с детства обожаю. Зара не удержалась от улыбки, опустив глаза. Ласковая, тихая гордость отразилась в её лице. Зара: спасибо, детки мои. Ешьте на здоровье. Все наслаждались лёгким обеденным перекусом. Только Лила осталась сидеть чуть поодаль, задумчивая, глядя в сторону дороги. Она взяла пирожок, но почти не смотрела на него. Сделав пару укусов, она вдруг побледнела и, прижав ладонь к губам, резко поднялась на ноги. Она только успела пробормотать и быстро пошла в сторону дома, прикрывая рот рукой. Лила: извините… я… сейчас… Невестка тут же вскочила, встревоженно глянув на сестру мужа. Она окликнула золовку и без раздумий побежала следом, ловко обогнув пары Милёхиных и Стекловых. Хитана: Лила! Зара тоже собралась встать, но в этот момент её отвлекла маленькая Аза, коснувшись ткани платья на плече. Девочка широко улыбнулась и спросила. Аза: Зара, можно мне ещё один пирожок? Такие вкусные! Женщина слабо улыбнулась, снова присев и аккуратно протянула ей ещё один. Зара: конечно, милая. Ешь на здоровье. Но её взгляд всё равно скользнул к двери, в которую только что исчезла дочь, и где уже скрылась Хитана. В сердце женщины зашевелилось беспокойство, но она попыталась его не выдать – и так слишком много тревог в этом доме. Сальск Асфальт под колёсами мягко гудел, и в салоне воцарилась почти медитативная тишина, нарушаемая лишь тихим шорохом вентиляции и шелестом дорожных звуков за окнами. Машина плавно въехала в Сальск – город встречал их зноем, пыльными деревьями вдоль улиц и выгоревшей травой на обочинах. Последние дни июля чувствовался во всём: в сухом, колючем воздухе, в жужжании насекомых за стеклом, в выцветших вывесках и редких прохожих, прячущихся в тени. Амира чуть приоткрыла окно, и в салон ворвался горячий воздух, насыщенный запахом пыли, раскалённого асфальта и цветущих лип. Она оперлась локтем о подлокотник и с любопытством осматривалась, словно пытаясь вобрать в себя каждый уголок незнакомого ей города. Девушка тихо проговорила, обращаясь то ли к себе, то ли к мужу. Амира: а тут красиво. Спокойно. Как будто время замедляется… Лекса слегка улыбнулся, не отрывая взгляда от дороги. Его лицо было спокойным, но в уголках губ теплилась едва заметная грусть, смешанная с чем-то очень личным. Мужчина проговорил глухо, будто говоря о чём-то далёком и давно забытом. Лекса: мы сюда часто ходили. Табор стоял за городом, как и в Сочи. А сюда, в сам Сальск, мы приходили – как на праздник. Поглазеть на витрины, купить к чаю крендельки, посмотреть, как живут гаджо. Шувани южного табора, сидящая на заднем сиденье, усмехнулась, и в её взгляде мелькнула нежность. Роза: помнишь, Лекса, как я водила тебя сюда, когда тебе ещё и восьми не было? За струнами… Ты тогда так боялся заблудиться среди улиц, что всё время держал меня за подол. Да, это тебе не виноградник бабушки Айлы. А потом ещё эти твои крендельки… Мужчина улыбнулся шире, даже не сдерживая хриплого смешка. Лекса: сахарные. И с маком. Такие, как сердечки. Я тогда чуть не ревел, когда они разлезлись у меня в руках. Женщина засмеялась. Роза: потому что ты хотел сразу три в рот засунуть. А они тёплые были, только с печи. Рассыпались в пальцах, а ты всё возмущался. Амира, слушая их, медленно обернулась и посмотрела на мужа. В её взгляде было что-то восхищённое, мягкое, как будто она только сейчас начинала по-настоящему видеть в нём мальчика, которым он когда-то был. Молодая цыганка проговорила шёпотом, словно боясь спугнуть воспоминание. Амира: ты правда играл на скрипке уже тогда? Мужчина кивнул, всё ещё глядя на дорогу, но его голос стал тише, почти неуверенным: Лекса: да. Только не своей. Она была дедова. Почти вся переклеенная, с трещиной, но я обожал её. И Роза мне струны покупала… Я ж их часто рвал. Шувани, слегка прикусив губу, добавила. Роза: он с утра до ночи играл, пока пальцы не болели. Бабушка тогда ещё говорила, что это всё от одиночества. У нас ведь друзей тут почти не было. Только мы сами друг у друга. Она замолчала на мгновение, а потом, глядя куда-то в окно, с ноткой задумчивости добавила. Роза: деда мы не застали. Но его скрипка осталась. Он ведь тоже играл… Играл очень красиво. Бабушка говорила, что у всех душа плакала, когда он брал смычок. Молодая цыганка удивлённо повернулась к мужу. Амира: у тебя дед играл на скрипке? Ты никогда не рассказывал… Золовка кивнула, улыбнувшись. Роза: да, его тоже звали Лекса. Наша мама Лейла решила назвать и сына в честь отца. Бабушка Айла тогда расплакалась от счастья. Все были счастливы… Мужчина не сразу ответил. Его лицо будто немного побледнело. Он сжал руль чуть крепче, взгляд стал напряжённым, словно он резко ушёл в себя. Потом, сдержанно, но глухо проговорил. Лекса: не все были счастливы… Для троих человек этот день стал проклятием. Он принёс не радость, а только боль и слёзы. Я сам… своим рождением… всё это принёс. Амира напряглась, сразу поняв, о ком он. Роза посмотрела на брата и отвела взгляд в окно. Им не нужно было объяснений. Девушка осторожно протянула руку и коснулась плеча мужа. Амира: любимый… они сами выбрали свой путь. В своих страхах, в своём выборе, в своей злобе. Ни один младенец не виноват в том, что его кто-то не принял. А ты… ты не проклятие. Ты – их возможность. На самом деле. Возможность не свернуть на ту дорогу, куда они свернули со своей ненавистью. Бог – всем судья. Да дарует Он всем им Своё прощение и покой… В салоне повисла тишина, но уже другая – наполненная, густая. Лекса повернул голову к супруге. В его глазах повисло удивление и одновременно тревожное изумление. Казалось, он услышал сейчас не слова, а откровение. Его губы чуть приоткрылись, он будто не сразу нашёл, что сказать. Роза тоже смотрела на невестку с тем самым выражением, которое появляется, когда человек вдруг понимает – рядом с ним кто-то гораздо сильнее и чище, чем он до сих пор думал. Молодая цыганка опустила взгляд, но продолжила спокойно. Амира: да, они сделали нам много зла. И тебе. И Розе. И всем, кого затронуло это проклятое прошлое. Но… сейчас они за всё ответили. Не перед нами, нет… перед Богом. И эта расплата – неизбежна. Все мы грешны, просто они оказались слишком слабыми. Их души не выдержали, пошли не той дорогой. Но это их дорога. Не твоя, любимый. И не наша. Мужчина смотрел на неё, и в его взгляде теперь не было боли. Только бесконечное восхищение. Он едва слышно выдохнул, качая головой. Лекса: ты… ты настоящий ангел, моя Амира. И это ты научила меня прощать… Всех нас… Шувани тоже опустила глаза, сжав пальцы на коленях. Но в мыслях у неё звучало одно: «Она изменила его… и нас всех. Эта девочка. Эта душа. Чистая, как роса. Добрая, как летний свет». Если бы кто-то сказал ей когда-то, что её брат будет вот так сидеть рядом, мягкий, тихий, домашний, с ясным взглядом, она бы не поверила. А теперь это правда. И всё – благодаря ей. Наступила короткая тишина. Амира смотрела теперь прямо перед собой, но в её глазах отражалось внутреннее движение, словно она пыталась соединить Лексу сегодняшнего – взрослого, сильного, порой сурового, а порой – смешного и озорного, с тем мальчиком, который ел сахарные крендели и боялся потеряться среди улиц. Девушка спросила почти шёпотом. Амира: а крендельки такие до сих пор здесь продают? Мужчина усмехнулся, качнув головой. Лекса: кто знает… Может, и продают. Только уже не такие. Не те… Или мы стали уже не те. Молодая цыганка проговорила. Амира: нет, любимый. Ты просто стал мужчиной. Но внутри у тебя всё равно живёт тот мальчик. Я это вижу… Особенно сейчас. Он бросил на неё быстрый, короткий взгляд, и в глазах его мелькнула благодарность. Ему было трудно слышать о себе такие вещи – но именно от неё они не пугали, не раздражали. Наоборот, смущали и согревали. Машина свернула с главной улицы на более узкую дорогу, ведущую в сторону окраины – туда, где когда-то стоял цыганский табор. Солнце слепило, ложась на лобовое стекло золотыми бликами, и казалось, что сама дорога ведёт их не просто по улицам города, а сквозь время – туда, где всё ещё стоит запах горячих кренделей, где струны звенят под детскими пальцами, а брат с сестрой держатся за руки, боясь потеряться в мире гаджо.