Часть 272

В прохладной ванной комнате, умывшись прохладной водой, Лила вытерла лицо мягким полотенцем и медленно подняла взгляд на зеркало. На бледном лице читалась растерянность. Щёки чуть порозовели, но глаза оставались мутными, словно в них застыл вопрос без ответа. В животе покалывало, слабость не уходила, а лёгкий привкус тошноты всё ещё не давал покоя. Девушка проговорила почти шёпотом, глядя в собственное отражение. Лила: что со мной? Ну не может же это быть снова от еды… Пирожка того я едва откусила… Она на секунду задержала дыхание, вспоминая, как схватило живот уже второй раз за сегодня. Мысли метались – может, жара, может, просто нервы. Она провела пальцами по шее, затем по животу, и на мгновение задержала руку внизу. Через мгновение раздался стук в дверь. Он был мягким, осторожным, а голос молодой цыганки звучал сдержанно, но заботливо. Хитана: Лила? Это я. Младшая Саппоро опустила руки, ещё раз взглянула на себя и ответила устало. Лила: сейчас… Она открыла дверь, и невестка тут же скользнула внутрь, с явным беспокойством в глазах. Хитана сразу положила ладонь на плечо золовки и посмотрела в её лицо. Хитана: всё в порядке? Ты выглядишь… неважно. Даже немного побледнела. Девушка махнула рукой и опёрлась о край раковины. Лила: не знаю… Опять подташнивает. Думаю, всё тот же желудок. Ну, или жара. Или мамины пирожки – как не вкусные, так коварные. Невестка прищурилась, сложив руки на груди. Хитана: ты откусила его, дай Бог, два раза. У тебя и утром было такое же. А с чего ты вообще решила, что это от еды? Младшая Саппоро вздохнула. Лила: ну а с чего ещё? Всё остальное вроде в порядке. Просто… слабость и тошнота. Девушка помолчала, оглядела золовку внимательно с ног до головы и подошла ближе. Хитана: а может…. Прости, что спрашиваю, но… у тебя задержка есть? Та удивлённо вскинула брови. Лила: что? Нет… ну, то есть… я не помню. У нас столько всего… свадьба, поездка, готовка, сад… Я даже как-то… Она осеклась, а потом медленно села на край ванной. Глаза её стали круглыми. Лила: подожди… Невестка опустилась рядом и взяла её за руку. Хитана: а что, если ты беременна? Молодая цыганка на мгновение зажмурилась, будто пытаясь просчитать дни. Лила: я… У нас с Романом всё… как у всех. Но мы не думали, что так быстро… Девушка с тёплой улыбкой проговорила. Хитана: так бывает. Иногда и с первого раза. Ты бледная, тебя тошнит, голова кружится… Лила коснулась груди и нахмурилась. Внутри неё боролись сразу несколько чувств – страх, радость, шок. Лила: но… я ведь только вышла замуж… Мы ещё толком ничего не успели… Невестка сжала её руку. Хитана: а может, самое главное вы уже успели. И если так – это счастье. Твоё, его… и всей нашей семьи. Только надо понять, точно ли это. Младшая Саппоро молча кивнула. В её глазах заструились слёзы – не от страха, а от ощущения, что мир вдруг изменился. Что-то новое, трепетное, важное зашевелилось внутри неё вместе с догадкой. Её голос сменился на шёпот. Лила: только никому пока не говори… Ни папе, ни маме, ни Роману… Девушка улыбнулась и обняла её. Хитана: конечно. Я рядом. Всегда. Молодая цыганка чуть прижалась к её плечу, впервые за всё утро чувствуя, что её не трясёт внутри. Лишь трепещет – как лист на ветру. Надежда. Тайна. Новая жизнь. Сальск Солнце стояло уже не в зените, но всё ещё щедро поливало землю золотистым светом, пробиваясь сквозь крону диких деревьев и оставляя длинные, тёплые тени. Машина свернула с просёлочной дороги на заросшую тропу, едва различимую в высокой траве. Колёса мягко глухо шуршали по сухой, растрескавшейся земле, где когда-то топтались копыта таборных лошадей, звучала скрипка и витал запах виноградной лозы. Лекса заглушил мотор и первым вышел. Тепло окутало его лицо, в нос ударил аромат полыни, перегретой травы и старой пыли. Он отошёл вперёд, туда, где когда-то стояли шатры, и невольно задержал дыхание. Перед ним простиралась тишина, нарушаемая только стрекотанием кузнечиков и шелестом листвы. Виноградники исчезли. Там, где росли ровные ряды лоз, теперь раскинулись кусты, деревья, бурьян. Линии табора стёрлись с лица земли, будто никогда и не было их. Лишь небо осталось тем же, бескрайним и ярким. Из машины вышли Амира и Роза. Шувани прикрыла глаза от солнца рукой и прижала пальцы к губам. Её голос превратился в шёпот. Роза: вот здесь… Здесь стоял наш шатёр. Дом бабушки Айлы. А вон там, ближе к тем деревьям… был виноградник, помнишь? Мужчина медленно кивнул, глядя вдаль. Его губы дрогнули, будто от еле сдерживаемой боли. Лекса: и это место время не пощадило. Ничего не осталось. Будто и не было ни его, ни нас. Молодая цыганка молча подошла, обняла его сзади, прижалась щекой к его спине. Он почувствовал, как она затаила дыхание. Амира: вы были, любимый… Ты был. И Роза. И ваша мама, и бабушка Айла. Сколько бы травы и кустарников здесь не выросло, это место всё помнит. У земли своя память… Он повернулся, обнял её и поцеловал в висок, затем с трудом оторвался и посмотрел на сестру. Лекса: давайте ставить разобьём лагерь. Останемся на ночь именно здесь… Шувани южного табора только кивнула, вытирая влажные глаза. Роза: да… Это как вернуться туда… хотя бы на день. Они достали каркас, ковры и подушки из багажника. Пока Амира раскладывала ткань шатра, Роза держала дуги, а Лекса закреплял верёвки. Всё шло неспешно, с паузами на воспоминания. Мужчина кивнул, протягивая крепление. Лекса: держишь? Молодая супруга откликнулась. Амира: держу. Вот тут затянуть? Лекса: да. Ты просто умница, моя Амира… Когда шатёр был установлен, девушка расстелила один из ковров и положила подушки, прикрывая их от пыли тонкой тканью. На лицах у всех троих была усталость, как от дороги, а от нарастающих чувств. Роза села рядом, взглянув на растрескавшуюся землю, словно пытаясь разглядеть там следы босых ног. Женщина заговорила, взглянув на брата. Роза: помнишь, Лекса… как ты потерял смычок в траве, а потом мы его искали полдня? А он лежал под шатром. Бабушка тогда впервые ругалась на тебя и всё приговаривала: «Вот негодник, не бережёт дедов инструмент». Мужчина усмехнулся. Лекса: а потом сама же мне струны и поменяла. И крендельки купила. Те самые, сахарные. Чтобы я не плакал. Амира мягко улыбнулась, коснувшись пальцами щеки мужа. В её взгляде было что-то почти девичье, восхищённое – как будто она только сейчас по-настоящему увидела ту часть его, которую он редко показывал. Она прижалась губами к его щеке и проговорила. Амира: я немного прогуляюсь… там, вон, лужайка за кустами. Кажется, я слышу журчание – может там есть ручей. Хочу пособирать цветов, просто пройтись… Мужчина чуть напрягся и, повернувшись к ней, взял её за руку. Лекса: только далеко не уходи, хорошо, моя Амира? Ты ж не знаешь этих мест… Вроде тихо, но мало ли. Будь на виду. Девушка проговорила с улыбкой, словно дав обещание. Амира: хорошо, любимый. Я просто немного пройдусь. Мне нужно представить всё это… увидеть, какой ты был в детстве. Где ты бегал, где играл на своей скрипке… Она взяла корзинку, перекинула тонкий платок через плечо и, поправив волосы, пошла в сторону перелеска, туда, где пробивалась зелень. Лёгкий ветер трепал подол её светлого платья, солнечные блики прыгали по траве. Она шла медленно, вглядываясь в округу, будто вслушиваясь в память этого места. Тем временем Лекса, всё ещё немного задержав взгляд на уходящей фигуре жены, опустился на корточки у центра стоянки и начал устанавливать триногу над выложенным камнями очагом. Руки его двигались чётко, но в выражении лица была какая-то отрешённость – он будто мысленно блуждал где-то между настоящим и прошлым. Он проверил устойчивость ножек, зафиксировал крепление, расстелил под основанием старую мешковину, чтобы земля не осыпалась. Роза тем временем открыла ящик с кухонной утварью. Аккуратно поставила котелок рядом, женщина разложила складные стулья, на один из них опустилась сама, стряхнув с него пыль. Она несколько секунд молча наблюдала за братом, а затем негромко, будто боясь спугнуть тишину, проговорила. Роза: ты снова весь в себе. Словно всё внутри тебя замкнулось, Лекса… Он не сразу ответил, продолжая возиться с триногой, но потом выпрямился и бросил на сестру усталый взгляд. Лекса: всё нормально, Роза… Та медленно поднялась со складного стула и подошла ближе. Остановилась напротив него, скрестив руки на груди. В её голосе зазвучала знакомая брату твёрдость, та самая, с которой она требовала от него быть честным. Роза: нет, Лекса. Не ври мне. И не ври себе. Это ты можешь в таборе грудь колесом держать и для всех быть как скала. А передо мной – будь братом. Не баро, не мужем, не главой семьи. Просто братом. Я же всё вижу. Ты не просто молчишь – ты боишься. Что-то с тобой происходит. Я это чувствую. И ты боишься не застуженной шеи – ты боишься… опозориться. Боишься перед Амирой… Мужчина отвернулся, будто слова сестры больно задели. И правда – задели. Он машинально поднял руки, словно стряхивая пыль, и усмехнулся, пытаясь перевести всё в шутку. Лекса: какие страхи, Роза… Мне же только пятьдесят, чтобы о таком думать. До восьмидесяти может дотяну – тогда и поговорим. Пока всё работает как часы, не переживай. Но эта усмешка была наигранной. Ложной. Внутри всё снова сжалось. Он не мог выкинуть из головы недавний момент в лесопосадке – и дело было даже не в приступе. Самое страшное было другое: он только что справил нужду, облегчение было мгновенным… а потом, спустя пару минут, снова накатила такая же резкая, почти невыносимая потребность, как будто и не было ничего до этого. Мужчина тогда даже сам испугался – не от боли, а от непонимания, что происходит с его организмом. Он продолжал накручивать себя. «Что, если это не просто усталость или жара?.. А если это начало чего-то возрастного? Что, если я теряю контроль?» – мысли жгли, как огонь. Но больше всего его пугало не это. Он боялся, что однажды опозорится перед супругой, что она увидит его не мужчиной, а слабым, немощным. Что он не сможет больше радовать её так, как раньше. А она ведь так счастлива – каждый раз. И он видел это в её глазах, в прикосновениях, слышал в голосе. Он был для неё силой, мужеством, страстью. И если он когда-нибудь подведёт её потому что… просто не сможет – он себе этого не простит. Эти навязчивые, липкие мысли не давали покоя. Лекса чувствовал, как внутри всё гудит, дрожит – не от страха, а от бессилия. От неизвестности. От стыда ещё не случившегося позора. Он хотел как можно быстрее закончить с установкой триноги, разложить всё по местам, разжечь костёр – чтобы потом пойти за женой. И проверить. Пусть даже прямо там на лужайке, если понадобится. Лишь бы знать наверняка. Шувани сделала шаг ближе и тихо, но твёрдо проговорила. Роза: Лекса. Посмотри на меня. Мужчина поднял на неё усталый и настороженный взгляд. Она проговорила, не давая ему отвертеться. Роза: ты боишься, что у тебя начались проблемы… мужские. Я не глупая. Я знаю, как ты иногда просыпаешься посреди ночи и сидишь на краю кровати. Как выходишь на террасу покурить. Думаешь, никто этого не замечает? Я замечаю. Потому что больше жизни люблю тебя, брат. Так что хватит прятаться. Мужчина выдохнул, опустив взгляд. На миг показалось, что он сейчас сорвётся, что напряжение даст трещину. Но вместо этого он лишь тихо проговорил. Лекса: я… просто один сон. Я… часто вижу его. Он проговорил, не глядя на сестру. Лекса: впервые он приснился после того, как меня тогда спасли из плена в пещере… когда вернули Лейлу, ранили Люциту… и погибли Михай и Марта. Мужчина замолчал на секунду, глядя на жухлую траву под ногами, словно пытаясь выдрать оттуда корни своих мыслей. Лекса: той ночью… я впервые почувствовал странную боль вот тут. Он коснулся шеи ниже уха, и жест был настолько привычным, что Роза сразу его узнала. Лекса: и с тех пор… всё чаще застуженная в пещере шея давала о себе знать. Шувани села рядом, поправила длинную юбку и посмотрела брату в глаза. Роза: расскажи… Расскажи мне этот сон, брат. Мужчина кивнул. Голос его сначала был тихим, но постепенно набрал плотность, как вода перед бурей. Лекса: я лежу с Амирой в постели. Ночь тихая, всё будто спокойно, ровно дышит. Но потом… звук. Странный, будто треск. Сухой. Я просыпаюсь. Встаю, выхожу в гостиную. Всё там – тусклое и чужое. Пусто, как будто это не наш дом. Воздух тяжёлый, всё скрипит. И свет… гаснущий. Я иду к двери, на террасу, открываю её – а там… всё пылает. Весь наш лес, табор, горы, берег. Пламя такое, что кажется, будто мир рушится. И море – не море, а чёрная нефть. Я стою на террасе, а огонь крадётся прямо ко мне. Я не могу вернуться в дом. А потом… просыпаюсь. Он тяжело вздохнул, будто сбрасывая с себя наваждение, и посмотрел на сестру. Лекса: и всё это… так по-настоящему. Как будто я действительно там был. Не знаю… может, это какой-то знак? Может, снова придёт какая-то напасть? С кем-то из моих детей что-то случится? Или с Амирой?.. С нашей семьёй?.. Там всё было, как… как конец света, понимаешь? Женщина слушала, и с каждым словом в её груди будто разрасталась пустота. В горле стоял ком. Её сердце сжималось от боли, словно ледяная рука сжала его разом. «Нет… нет, только не это… Господи, только не мой брат…» – кричало внутри. Она не просто была напугана – в этот момент она чувствовала, что её захлёстывает волна страха, которая сильнее любых заклинаний, любых молитв. Потому что этот сон… не был просто сном. Она знала. Она чувствовала. Она – шувани. И она знала, что смерть человеку всегда приходит в образах его личного конца. А конец света… он всегда начинался с того, кто держал всё и всех на своих плечах. Если что-то случится с Лексой – это будет конец для их семьи. Весь табор опустится в темноту и обратится в пепелище. Жизни тех, кто его любит, всех кому он помог, для кого что-то значит, сокрушаться. «Я не смогу… я же просто не смогу без него…» – сжалась её душа, и в груди что-то оборвалось. Но женщина не могла показать этого. Стиснув зубы, она натянула на лицо спокойствие, как маску, и ответила, чувствуя его ожидание её каких-то объяснений. Роза: это просто… последствия того, что ты пережил. Ранение, взрыв в комплексе, смерть Жанны, боль, похищение Лейлы, пытки. Всё это глубоко в тебе. Оно не отпускает. И вот… во сне приходит, как эхо. Она натянуто улыбнулась, чуть дрожащими пальцами поправляя платок на плечах. Роза: я сейчас, подожди… забыла кое-что ещё в машине… Прежде чем он успел что-либо сказать, шувани встала и быстрым шагом направилась к машине. Но у багажника не остановилась. Она пошла дальше, вглубь зарослей, застыв в тени между деревьев. И только там дала волю чувствам. Вцепившись в кору дерева, прижавшись к нему лбом, она беззвучно зарыдала, как дитя. Слёзы срывались с ресниц, пока губы беззвучно шептали: «Дэвлалэ… Только бы с тобой ничего не случилось, брат… Только бы ты не оставил нас…». А Лекса тем временем, не подозревая о её прозрении, молча возился у триноги. Готовил место под костёр, складывал камни, упрямо гоня от себя наваждение. Он должен закончить всё как можно быстрее. Сочи Полуденное солнце слегка покосилось к западу, но всё ещё золотило двор дома Саппоро и щедро освещало стройку. Возле недостроенной беседки снова закипела работа. Молодой баро южного табора, в рубашке, уже запачканной опилками и пылью, молотил гвозди с такой силой, будто вымещал какую-то внутреннюю тревогу. Миро и Николай вдвоём поднимали верхнюю перекладину, когда к ним подошли их жёны, несущие в руках инструменты. Молодая цыганка проговорила, передавая ящик. Люцита: вот, держите. Тут молоток и ещё эти шурупы. Капитан Стеклов улыбнулся, но затем немного сменился в лице. Следователь: спасибо, дорогая. Но ты же знаешь, в твоём положении лучше держаться подальше от тяжёлых вещей. Девушка возразила с лёгкой улыбкой. Люцита: знаю, но если просто подать лёгенький ящичек – не повредит. Дочь Баро в это время придерживала стремянку, на которую забрался Миро. Её лицо было спокойным, но внимательным, взгляд всё время следил за каждым движением мужа. Зара подошла ближе и тоже включилась в дело. Пока Николай и Миро крепили доску, она стояла рядом, удерживая её на нужном уровне. Тёплый ветер колыхал её лёгкую шаль на плечах, а лицо светилось от усилия и скрытого волнения за дочь. Зять Баро хмыкнул, улыбнувшись женщине. Миро: хорошо держишь, Зара. С тобой можно настоящую стройку затевать. Она сдержанно улыбнулась. Зара: ну, я рада, что тоже могу здесь пригодится. Тем временем из дома появились молодые цыганки. Они шли рядом, как будто ничего не случилось, хотя в лице младшей Саппоро всё ещё читалась лёгкая бледность. Невестка крепко держала золовку под руку. Её муж сверху, увидев девушек, решил пошутить над супругой и сестрой. Лачо: решили всё-таки вернуться в стройбригаду? Молодая цыганка, подыгрывая брату, наигранно закатила глаза и усмехнулась, слегка облокотившись на перила лестницы. Лила: ага. Но теперь я тут главная по приёмке. Буду проверять каждый гвоздь. Чуть что не так – беседка рухнет, как только сядем всей семьёй. Стыдно будет. А кому? Вам! Невестка едва сдержалась от смеха и добавила. Хитана: вот и я говорю. Без женского контроля никуда. Молодой баро только фыркнул и бросил сестре сверху. Лачо: ну-ну, проверяющая. Только не начни проверять всё, как ты проверяла живот отца после его танца на свадьбе. А то точно не сдадим объект. Помнишь, похлопала его и сказала: «Папа, ты вон тут… растолстел». А он потом весь вечер втягивал живот и боялся что-то съесть. Девушка фыркнула, покраснев от смущения и хохота. Лила: ну что поделать… Человек должен знать правду. Тем более, если он – наш любимый папа! Её младший брат, стоящий рядом, засмеялся, вытирая лоб рукавом. Петро: вот вы шутите один в один, как он. Только Лекса мог так – с ухмылкой и с подколом, будто сам себя не всерьёз воспринимает, но всё видит и всё слышит. Женщина, не отрывая доски, которую придерживала, улыбнулась уголком губ, и проговорила сдержанно, но с явным теплом в голосе. Зара: а что ты хотел, сынок? Сразу видно, чьи они дети. Её глаза на миг затуманились, будто в них проскользнула горечь воспоминаний, но она тут же отогнала это, выдохнув и взглянув на дочь с тихой гордостью. Женщина добавила почти шёпотом. Зара: и слава Богу, что он есть у них. И у нас всех. На лужайке снова закипела работа. Воздух звенел от ударов молотков, лёгкого стука досок и щебета детей, игравших неподалёку. На пледе под деревом Рада держала маленькую Лейлу на руках, покачивая её и тихо напевая романс. Бахти весело ползал по траве, то и дело подлезая к Азе, которая строила ему башенки из деревянных кубиков. И в этот момент на подъездной дорожке послышался звук подъезжающего автомобиля. Машина остановилась, и из неё вышел Роман. Он выглядел растерянным, лицо его было напряжённым, губы плотно сжаты. В одной руке он держал телефон, будто только что выронил его из уха, а взгляд метался, не находя опоры. Молодая цыганка сразу заметила брата и прищурилась. Хитана: Роман? Младшая Саппоро повернулась, и на её лице мелькнуло облегчение, но тут же сменившееся тревогой. Она спросила, подходя ближе. Лила: ты где был так долго? И бледный какой-то… Молодой мужчина глубоко вздохнул, сжал пальцы в кулак и на мгновение прикрыл глаза. На него смотрели сразу несколько человек, и он понимал – сейчас скажи он правду, всех охватит паника. Взгляд скользнул по супруге, в глазах которой смешались радость от встречи и беспокойство, потом – на сестру, Люциту, Кармелиту, Зару, Миро… Нет. «Не сейчас. Лекса должен завтра приехать. Я завтра сам заговорю с ним об этом» – проговорил он про себя, а затем сглотнул, переводя дыхание. Роман: я… Ко мне в кабинет приходила Алёна. Там по накладным была неразбериха, особенно по ресторану – акцизы, маркировка… Плюс, конец месяца, надо было пересмотреть доплаты, кое-кому из сотрудников премии оформить. Я думал, управлюсь быстро… но затянулось. Извини, что не позвонил. Он натянуто улыбнулся, стараясь, чтобы не дрожали губы. Девушка слегка нахмурилась, но, казалось, поверила. Подошла ближе и приобняла его за руку. Лила: ничего. Главное, что ты приехал. Молодой мужчина тихо повторил, осторожно коснувшись её плеча, словно сам себе напоминая: держись. Роман: всё хорошо. Вдруг с другого конца беседки его окликнул шурин. Лачо: эй, зять, хватит отлынивать! Доски сами себя не прибьют. Молодой мужчина заставил себя выдохнуть и отправился к ним. Роман: сейчас! Уже иду! Он по пути снял пиджак, закатал рукава и быстро включился в работу. Тем временем Кармелита, придерживая стремянку, на которую снова поднялся её муж, бросила взгляд в сторону Романа. Что-то в его лице было не так. Не растерянность – нет. Как будто он увидел что-то страшное… или услышал. Но муж снова привлёк её внимание. Миро: Кармелита, ты держишь? Она машинально ответила, мысленно оставив свой вопрос на потом. Кармелита: держу, держу… Роман подошёл к Лачо, взял от него одну из досок и сдержанно усмехнулся. Роман: ну, что я там пропустил? Молодой баро наигранно фыркнул, подшучивая над зятем. Лачо: целых несколько часов халявы. Мы уже решили, что ты, как только услышал слово «молоток», сразу вспомнил, что где-то в городе у тебя важные дела. Зять кивнул, кладя доску на опору. Роман: исправлюсь. Сейчас всё наверстаю. Работа продолжилась. Но в душе Романа не утихал холод. Он вбивал гвозди, притворялся, шутил, но внутри каждое движение отдавалось эхом тревоги. Если всё подтвердится – как же он скажет им? Как он скажет ей?