7 глава. Две равные стихии

      Всего несколько дней назад на вершине Тангородрима он был тенью самого себя, изломанным существом с ввалившимися щеками и безумным взглядом, а теперь… теперь перед ней стоял истинный король.       Рейенис видела много красивых мужчин — все валирийцы сами по себе были прекрасны, как боги, а ее брат Эйегон был лучшим среди них, но в Феаноре было нечто совершенно другое, и она не могла не любоваться им.       Черные волосы, ранее растрепанные, теперь были тщательно уложены и перехвачены тонким серебряным обручем, открывая высокий лоб. Темные глаза светились изнутри неистовым огнем. В каждом его движении, в повороте головы, в том, как он хмурил густые брови, сквозила опасная мужская сила и он напоминал ей шторм, запертый в человеческом теле. Будто сам выковал себя из стали и звездного света.       Маэдрос разложил перед отцом карту, прижав углы тяжелыми слитками необработанного серебра.       — Нолофинвэ закрепился на западе, — он указал на заснеженные пики Эред Ветрин. — Он выстроил Барад Эйтель и правит Хитлумом. Его народ по-прежнему считает его верховным королем. Финдекано держит Дор-ломин.       Феанор хмыкнул, с легким презрением рассматривая позиции брата.       — Мои братья, — продолжал Маэдрос, взглянув на Рейенис, — расселились восточнее. Макалаурэ занял проход у гор, а Куруфин и Тьелкормо — Химлад. Мы окружили врага полукольцом и выстроили оборону, которой еще не знал этот мир.       — Оборона — это лишь медленная смерть, — отозвался Феанор. — Но вы справились неплохо для тех, кто остался без головы.       Маэдрос расцвел от этой скупой похвалы, но его лицо омрачилось, когда он передвинул руку к центру карты.       — Здесь находятся земли Элу Тингола, короля синдар. Он правит Дориатом, и он… не рад нашему приходу. Он запрещает нам охотиться в его лесах и приближаться к границам его владений. Он называет нас убийцами родичей из-за… того, что случилось в Альквалондэ, и говорит, что только по его великой милости нам позволено жить на севере.       Рейенис закатила глаза — ее мнение насчет Тингола с самого начала было однозначным, но Маэдрос с братьями упрямо отказались от такого простого, казалось бы, решения.       Феанор выпрямился, судорожно впиваясь ногтями в край стола.       — Милости? Он говорит о милости? Этот… Эльвэ! — выплюнул он имя короля синдар. — Пока он предавался неге в своих лесах, мы созерцали свет Древ! Мы ковали то, что ему и не снилось в темных пещерах, и теперь этот лесной бродяга, который побоялся даже завершить путь к Великому Морю, смеет судить меня?       — Я говорила им, — лениво заметила Рейенис, разглядывая свои ногти, — что его можно просто сжечь. Вместе с его королевством.       — Нельзя, — глухо произнес Маэдрос, качая головой. — Рейенис, ты до сих пор не понимаешь. Я же тебе столько раз говорил… Дориат защищает Завеса Мелиан. Тот, кто входит в него без дозволения, теряет себя. Ты можешь направить Мераксес в самую гущу крон, но ты никогда не найдешь Менегрот и будешь просто жечь пустоту.       Рейенис вскинула бровь.       — А я говорила тебе, что уже не раз слышала такие россказни. Нельзя сжечь Харренхолл. Нельзя сжечь Штормовой Предел… потому что там магия, камни, проклятия и прочая чушь. И что же? Они сгорели. Если мы не можем найти нору       Тингола в тумане, мы можем просто превратить весь его Дориат в черную плешь на теле мира, и как долго продержится эта Завеса, когда под ней не останется ни одного живого листа?       Феанор посмотрел на нее с искренним и каким-то плотоядным интересом.       Маэдрос побледнел.       — Это наши сородичи! — напомнил он. — Мы и так несем на себе проклятие крови, еще одна резня — и мы навсегда станем изгоями!       — А кто вы сейчас? — фыркнула Рейенис. — Вы живете здесь потому, что какой-то лесной король вам, видите ли, милостиво разрешил. Заодно указав четкие границы. Потом он запретил говорить на квенья…       — Как это — запретил? — перебил ее Феанор.       Маэдрос закрыл глаза, проклиная ее прямолинейность — сам он собирался рассказать об этом позже. Гораздо позже. Точно не тогда, когда все и так катилось к грани.       — Отец…       Феанор резко вскинул руку, заставляя сына замолчать, и медленно повернулся к Рейенис.       — Повтори.       — Он издал указ, — охотно пояснила она, прохаживаясь вдоль стола. — Пока ты был в плену, Тингол объявил, что квенья — язык убийц, запретил своим подданным говорить на нем и велел вашему народу перейти на синдарин, чтобы вас принимали в этих землях. Я же уже говорила, что твои сыновья теперь называют себя другими именами — так вот, это потому, что твой родной язык здесь вне закона.       Феанор медленно перевел взгляд на сына, и Маэдрос, не выдержав, опустил голову.       — Это правда, Майтимо?       — Мы приняли это условие, чтобы не разжигать вражду еще сильнее, — пробормотал он. — Это же лишь слова…       — Лишь слова?!       Он опрокинул стол одним ударом руки. Карты, серебряные слитки и кубки разлетелись по залу с оглушительным звоном. Рейенис довольно сощурилась — дракон в эльфе просыпался очень красиво.       — Я создал эти звуки! Я огранил этот язык, как самый ценный алмаз! А этот… этот пещерный житель, который не видел ничего, кроме грибов и сырости, смеет накладывать клеймо на мой язык?! Рейенис! — он ткнул пальцем в ее сторону. — Хватит разговоров! Хватит советов! Лети немедленно! Найди его Менегрот, найди его Завесу и сожги все до самого основания!       …а вот это драконьей королеве уже совсем не понравилось — тон Феанора был таким, будто он говорил с прислугой. Никто и никогда не смел так с ней разговаривать, даже когда она еще не была королевой, даже когда жила на Драконьем Камне, лишь иногда летая с братом и сестрой в Арбор. Даже отец был с ней вежлив, и на нее могли повысить голос, лишь если она того заслуживала, но ни в коем случае не просто так. Особенно вкупе со словами «немедленно сделай».       — Ты мне приказываешь? — тихо спросила она. — Ты серьезно? Ты забыл, кто я?       В зале Химринга стало так тихо, что было слышно, как остывает металл в кузницах этажом ниже.       Маэдрос зажмурился.       — Я — твой король! — прорычал Феанор, делая шаг к ней. — Если я говорю «лети» — ты летишь!       Рейенис окинула его взглядом так, словно он был не величайшим из эльдар, а наглым наемником, забывшим свое место.       — Мой король? И когда же ты услышал от меня слова присяги?       Феанор подался вперед, почти касаясь ее лица своим.       — Ты пришла в мой мир, ты ввязалась в мою войну, ты пролила кровь моих врагов и спасла мою жизнь! Это и есть присяга!       Рейенис смотрела в его пылающие злым огнем глаза и чувствовала себя удивительно спокойной — обычно так и было. Она могла выводить Висенью, выводить Эйегона, они кричали на нее, но случаи, когда на крик срывалась младшая Завоевательница, можно было пересчитать по пальцам.       — Нет, — она качнула головой. — Все, о чем ты говоришь, означает лишь то, что ты мне должен. Ты мне, а не наоборот.       Маэдрос побледнел сильнее прежнего.       — Должен?!       Тяжелое кресло с грохотом отлетело к стене. В два шага Феанор сократил расстояние и схватил ее за плечи.       — Ты смеешь говорить со мной о долгах?! Ты, которая пришла из ниоткуда?       — Да, смею, потому что если бы я не пришла — ты бы все еще висел на той скале! — отрезала Рейенис, ни капли не испугавшись. — Хотя нет, ты бы и до скалы не добрался, тебя бы прикончили те твари с огненными бичами, так что ты должен мне дважды!       — Дважды?.. А кто придумал этот план с атакой на Моргота?! — взревел он ей в лицо. — Кто убедил моих сыновей, что такое возможно? Кто пообещал им небо, если они пойдут на штурм? Кто нарисовал им победу, которая закончилась тем, что мой народ пять лет умирал без своего короля?!       — Если ты совершил ошибку, это не моя вина! — Рейенис сжала кулаки. — Если все пошло не так — это зависело не от меня одной!       — Ты принесла в этот мир силу, которой мы не знали, но оказалась лишь безрассудной девчонкой, играющей в войну! — Феанор резко ткнул пальцем в сторону юга. — Если ты хочешь искупить это — лети! Немедленно! Поднимай свою тварь и сожги туман, за которым прячется этот трус!       Маэдрос закрыл лицо руками.       — Ах, тварь… — протянула Рейенис.       Тишину зала разрядом молнии разрезал хлесткий удар.       Голова короля нолдор дернулась в сторону. Серебряный обруч сдвинулся, и несколько черных прядей упали ему на лицо.       Маэдрос застыл, боясь пошевелиться.       — Никогда больше не смей называть Мераксес тварью, — процедила Рейенис. — Никогда больше. В моем мире драконы были богами. Ты же… ты просто слишком много о себе возомнил. Ты зовешь себя королем, но у тебя нет королевства. У тебя нет ничего, кроме твоей гордыни.       Феанор медленно повернул голову обратно, глядя на нее — ее лиловые глаза потемнели от ярости, тонкие губы плотно сжались, на фарфорово-бледных щеках расцвел лихорадочный румянец.       Его либо боялись, либо боготворили, либо проклинали, а эта девушка… В ее дерзости было столько первозданного огня, что Сильмариллы в его памяти на мгновение померкли. Она была живым пламенем, которое невозможно было подчинить.       Издав гортанный смешок, Феанор коснулся пылающей щеки кончиками пальцев.       — Ты защищаешь своего зверя с такой страстью, с какой я защищал бы свои камни.       — Она не зверь, — отрезала Рейенис. — Она дракон. И я тоже дракон, и никто не смеет приказывать нам, ни боги, ни люди, ни в одном из миров, ясно?!       Если бы Сильмарилл мог обрести плоть, подумал Феанор, он, вероятно, выглядел бы именно так: ослепительно, дерзко и беспощадно.       — Ясно, — сказал он, приближаясь на шаг. — Знаешь… я искал свет в камнях и в звездах, но никогда не думал, что встречу его в женщине.       — Во мне не свет. Во мне пламя, — Рейенис вскинула подбородок.       Вдруг Феанор улыбнулся и протянул ей руку.       — Мы полетим в Дориат не потому, что я так сказал, а потому, что ты сама захочешь увидеть, как дрожит этот трус перед лицом двух истинно равных стихий. Как тебе такое?       Хмыкнув, она демонстративно сложила руки на груди.       — Не надейся, что одна пощечина и пара красивых слов сделают нас равными стихиями. Я все еще единственная, у кого в этом зале есть крылья, и… и если ты еще раз откроешь рот, чтобы сказать хоть одно дурное слово о Мераксес или просто посмотришь на нее без должного почтения — я скормлю тебя ей на завтрак, и поверь, она даже не подавится твоей гордостью.       — Что ж, это будет самое изысканное блюдо в ее жизни, — тихо сказал Феанор, глядя на драконью королеву с искренним восхищением.       Маэдрос, который все это время стоял, вжавшись в каменную кладку и ожидая, что сейчас зал превратится в пепелище, сполз бы по стене на пол, если бы не вовремя подвернувшийся стул. Кое-как приходя в себя, он перевел взгляд с отца, который буквально лучился от восторга после пощечины, на Рейенис, которая выглядела как смертоносно прекрасная богиня войны.       — Отец, — вырвалось у него, — ты только что получил по лицу… и ты выглядишь так, будто тебе подарили новый Сильмарилл.       — Заткнись, Майтимо, — бросил Феанор, не отрывая глаз от девы. — Ты слишком долго жил среди тех, кто боится собственной тени, и разучился узнавать истинное величие.       Маэдрос открыл было рот, чтобы напомнить, что именно он провел бок о бок с этим величием последние пять лет, и поэтому прекрасно знает, что бывает, когда Таргариены перестают улыбаться — но, глядя на лихорадочный блеск в глазах отца, передумал и закрыл рот. Спорить с Феанором, когда тот находился в состоянии творческого или воинственного экстаза, было бесполезно, а сейчас он явно находился в обоих сразу.       — Ну надо же, — протянула Рейенис. — Наконец-то ты разглядел очевидное.       Великий Эру, с долей ужаса подумал Маэдрос, да отец же…       …влюбился?       На лице Феанора отразилось то отрешенное спокойствие, с которым он когда-то гранил алмазы в Тирионе.       — Я разглядел то, чего не смог создать даже Аулэ.       Рейенис смущенно порозовела и отвернулась к окну, за которым, словно отзываясь на ее мысли, взревела Мераксес. Под взглядом Феанора становилось все более неуютно — в зале становилось жарче и воздух будто искрил. Только что он ломал мебель в ярости на нее, а теперь…       Драконица снаружи издала новый рев, чувствуя замешательство всадницы.       — Слышишь? — Рейенис ухватилась за это как за повод для бегства. — Моя богиня требует своего законного ужина.       Феанор перевел взгляд на окно, а потом снова на королеву — с таким видом, будто собирался запомнить каждую черточку ее лица перед долгой разлукой, хотя их разделяло всего несколько часов ночи.       — Передай своей богине, что сегодня мои люди пригонят к подножию башни лучших быков из стад Химринга. Пусть она ест досыта.       Отец что, думал, эти пять лет они кормили драконицу одуванчиками?.. Маэдрос вспомнил, каких трудов стоило наладить логистику поставок скота из Хитлума и Восточного Белерианда, чтобы прокормить это чешуйчатое воплощение аппетита — он лично проверял отчеты, в которых графа «расход быков на нужды крылатой союзницы» занимала больше места, чем все содержание гарнизона Химринга.       Впрочем, говорить об этом вслух тоже не стоило.       — Хорошо, — усмехнулась Рейенис. — Я передам ей, что сегодня ужин от короля. Но не думай, что быки искупят то, что ты вел себя как последний заносчивый грубиян, — не смогла не добавить она. — Я все еще на тебя обижена.       И, не дожидаясь более ответа, развернулась, покидая зал легкой танцующей походкой.       Феанор провожал ее взглядом до тех пор, пока последняя искра серебристых волос не скрылась за дверью, и лицо его светилось изнутри тем светом, который когда-то породил Сильмариллы.       — Майтимо… — хрипло проговорил он. — Ты слышал?       Маэдрос, все еще пребывающий в состоянии легкого шока от того, что его отца только что публично отчитали, как мальчишку, и он при этом выглядит самым счастливым эльфом в Средиземье, осторожно кивнул.       — Слышал, отец. Она сказала, что ты — заносчивый грубиян. И что она на тебя обижена. И…       — Обижена! — перебил его Феанор, резко оборачиваясь. — Она не сказала «проклинаю». Она не сказала «улетаю». Она сказала, что обижена! Ты понимаешь, что это значит, сын мой? Она считает меня равным себе! Она бросает мне вызов!       — Отец, — мягко произнес Маэдрос. — Я жил с ней бок о бок все эти годы и видел ее каждый день. Когда она просыпалась в плохом настроении, когда спорила с моими братьями, когда сжигала орочьи разъезды просто потому, что те преградили ей путь к ручью… Она всегда такая. Для нее заносчивый грубиян — это любой мужчина, который не встал перед ней на колени в первую же секунду.       Феанор медленно подошел к сыну и положил тяжелую ладонь ему на плечо, заглядывая прямо в душу.       — И при всем этом… — вкрадчиво начал он, — при всей ее капризности и привычке смотреть на вас сверху вниз — вы все ее обожаете. Разве нет, Майтимо?       Маэдрос хотел возразить, но отец не дал ему вставить и слова.       — Она до сих пор здесь. Если бы вы с ней действительно ругались, если бы ее ничего здесь не держало — она бы улетела в первый же день, как только ее крылатая бестия окрепла. Но она осталась — значит, вы потакали каждому ее капризу и кормили ее гордость так же исправно, как ее дракона. Вы не спорили с ней, вы научились сосуществовать с этим пламенем, боясь обжечься. Но я… я не боюсь огня. Я сам — огонь. Она почувствовала это в ту секунду, когда я коснулся ее руки — и именно поэтому она обижена.       — Она бывает невыносимой, отец, — тихо признал Маэдрос. — Она может быть колючей, капризной и надменной, но… но она очаровательна. В ней есть легкость, она смеется так, будто в мире нет никакого Моргота, и это заразительно, а ее музыка… Когда она берет в руки лютню и начинает петь… за одно это ей можно простить и гордость, и грубость, и даже сожженную палатку. А еще если Рей понимает, что перегнула палку, она извиняется первой. Она умеет признавать ошибки, но… — он взглянул на багровый след на щеке Феанора и покачал головой. — Боюсь, не в этот раз.       Глаза отца опасно сузились и Маэдрос запоздало осознал свою ошибку.       — «Рей»? — переспросил Феанор. — Ты называешь ее по имени, которое дают друзьям или… возлюбленным? Она тебе это позволяет?       — Она сама предложила так ее звать, — быстро сказал Маэдрос. — Так к ней обращались братья и сестра в ее мире.       Феанор ревниво засопел.       — Ты оскорбил ее дракона, — поспешно добавил Маэдрос, пытаясь вернуть отца в русло здравого смысла, пока тот не начал метать молнии прямо в тронном зале. — Потому она и обиделась. Если честно, я уже приготовился к тому, что Химринг станет погребальным костром для нас всех. Никогда, ни при каких обстоятельствах нельзя обижать Мераксес. Рей простит тебе грубость в свой адрес, но ее драконица — часть ее души.       — Ничего, — проронил Феанор. — Она меня простит. Завтра я подарю ей то, что заставит ее забыть о обиде быстрее, чем гаснет искра на ветру… и больше никогда не смей называть ее Рей в моем присутствии.       Развернувшись, он зашагал к кузнице, и вскоре из глубин замка донесся первый оглушительный удар молота.       Маэдрос медленно опустился на скамью, чувствуя, как его охватывает настоящий ужас.       Великий Эру, он действительно влюбился, и любовь его была стихийным пожаром, а теперь этот пожар встретился с истинным пламенем Валирии. Два огненных духа… они столкнутся, как две звезды, и от этого столкновения в Белерианде не останется камня на камне. Отец не умеет просить, он умеет только обладать, а Рей…       Тут Маэдроса пробрал настоящий холод.       Отец был ослеплен своим восторгом и уже строил в голове монументальный собор их общей страсти, но Маэдрос видел Рейенис в моменты тоски по дому, слушал ее песни о муже, которого она потеряла, и о сыне, которого никогда не увидит взрослым…       Она не была влюблена.       Она была глубоко и искренне оскорблена. Она видела в Феаноре гениального, но невыносимого безумца, который посмел назвать ее божественную Мераксес тварью, и для нее это был не танец двух огней, а досадная стычка с высокомерным эльфом. Он выкует ей солнце, сожжет ради нее Дориат и принесет ей голову Тингола на блюде, думая, что это ее порадует, а она лишь посмотрит с этим своим холодным валирийским презрением и спросит, зачем он испортил ей утро.       Если Феанор в гневе был опасен, то Феанор, чья любовь была отвергнута, станет концом для всего их народа.       Представив себе, как отец, сияющий и гордый, подносит Рейенис очередной шедевр, в который вложил частицу своего огненного духа, а она, едва удостоив подарок взглядом, спрашивает, почему завтрак подали остывшим и когда, наконец, эльфы перестанут вести себя так, будто именно они создали огонь, Маэдрос всерьез задумался о том, насколько толстыми должны быть стены пещер Нарготронда, чтобы сдержать гнев короля нолдор.       Нет, Финрод слишком добрый, он попытается их помирить и в итоге случайно сгорит первым. Тургон? Гондолин… город, который невозможно найти, казался идеальным вариантом. Если бы Маэдрос прямо сейчас собрал вещи и ушел в сторону Окружных гор, может, успел бы скрыться до того, как Химринг взлетит на воздух.       В кузницах раздался грохот, похожий на обвал в горах — отец перешел к стадии активного созидания, и Маэдрос понял, что бежать уже поздно. Если он исчезнет, Феанор решит, что Рейенис влюблена в сына, и тогда Белерианд превратится в пепелище еще быстрее.       Единственным способом выжить было стать посредником и как-то объяснить ей, что Феанор в состоянии пробудившегося вулкана, а ему — что молчание Рейенис не загадочность великой души, а обыкновенное желание выспаться и чтобы ее оставили в покое.       Маэдрос поднялся, чувствуя себя так, словно на его плечи легли все горы Эред Линдон разом.       Кого он обманывал? Проще было уговорить Моргота покаяться.