9 глава. Ты будешь петь миру

      Стоя на западной башне и глядя на то, как сумерки растекаются по склонам гор, Феанор чувствовал, как внутри просыпается зодчий.       Он никогда не умел быть гостем, и в чертогах своего сына чувствовал себя львом, запертым в чужой клетке. Каждый камень и каждый зубчатый парапет этой крепости напоминал о том, что это — наследие Майтимо, а Феанору не пристало жить в тени, даже если тень отброшена его собственной кровью.       К тому же, Рейенис была огнем, который не мог вечно ютиться в гостевых покоях, обставленных по вкусу суровых воинов. Она заслуживала дворцов, которые бы пели вместе с ней. Ей нужны просторы, ей нужны террасы, выходящие к небу, чтобы Мераксес могла опускаться прямо к порогу, ей нужны залы, где эхо будет длиться вечно… и Феанор мог выстроить для нее город, перед которым померкнет Тирион.       Он уже видел эту крепость в своем разуме так ясно, будто она стояла перед ним века. Стены из белого мрамора, отшлифованного до зеркального блеска, тонкие башни выше любой горы, великая кузница, соединенная с ее покоями, мосты, парящие над пропастями, фонтаны, в которых вместо воды будет течь жидкий свет… В пальцах начало покалывать от желания взять молот и резец.       Сначала нужно выковать ей доспех, а потом — заложить первый камень… И даже валар в Амане содрогнутся от зависти, узнав, какой дом он построил для своей искры.

***

      Солнечный луч уже давно перевалил за отметку часа Дракона, лениво плывя по расшитому покрывалу. Вокруг было так тихо, что, проснувшись, Рейенис даже испугалась — Химринг словно вымер. Не кричали часовые, не ревела Мераксес, никто не ронял поднос, за окном ничего не гремело… может, пока она спала, все ушли на войну?       Да нет, не может быть…       …или?       Судя по вчерашнему, случиться могло все, что угодно.       Накинув халат, Рейенис выскочила на балкон.       Вопреки опасениям, нолдор остались в замке, но двор выглядел… странно. Эльфы-воины передвигались почти на цыпочках. Конюхи обматывали цепи коней мягкой кожей, чтобы те не звенели, и даже кузнецы у горнов работали в каком-то странно-приглушенном ритме.       Под ее балконом, на том самом помосте, где вчера лежала лютня, сидел Феанор, такой сосредоточенный, словно вычислял траекторию полета звезд. Перед ним на столе лежала гора свитков пергамента и какие-то инструменты из прозрачного камня.       Рейенис поискала взглядом рыжие волосы Майтимо и не нашла, зато услышала наконец тихий рык Мераксес и тогда окончательно успокоилась — все было в порядке, никто никого не жег, и в целом картинка перед глазами рисовалась идиллическая. Можно было спокойно умыться, одеться и пойти продолжить спектакль.       Играть в любовь Рейенис нравилось — не так, чтобы кого-то мучить, просто, ради веселья. Она привыкла быть солнцем, вокруг которого все вращается, и на Драконьем Камне ее окружали менестрели — у нее всегда было три-четыре постоянных любимчика. Один пел о ее глазах, сравнивая их с фиалками, другой слагал саги о ее полетах, третий просто тихо перебирал струны лютни, пока она читала или смотрела на море — и все знали, что это игра. Менестрели могли посвящать ей самые дерзкие куплеты, но черта была проведена четко — она была Прекрасной Дамой, недосягаемым идеалом, и могла вознаградить за хорошую песню лишь мимолетной улыбкой или золотым драконом… но умела разыгрывать ответную влюбленность, и иногда даже сама на мгновение в это верила.       Иногда, и всего на минуту, не больше. Рейенис всегда помнила, кто они и кто она — она была девой из рода драконов, и равных ей не осталось. Не все валирийцы погибли в пламени Рока, но только Таргариены среди них были драконьими всадниками. Только в них текла кровь, которую слышали драконы. Веларионы были господами приливов и великими мореходами, а Квохерисы — лишь тенью былого величия. Дом Дракона заключал с ними браки, но замуж в другие дома выходили лишь те девушки, которым не повезло обрести свои крылья.       У Рейенис же крылья были, так что на своих менестрелей она смотрела скорее как на забавных зверушек, и единственным мужчиной в ее жизни оставался Эйегон. И она его любила, и он ее тоже… но он остался где-то очень далеко.       Феанор же был здесь, был в нее влюблен, и ей было стыдно — потому что пришлось бы играть с ним в это, как с менестрелем. С одной стороны — стыдно, потому что его чувства были искренними, с другой стороны… весело. Кто бы на ее месте отказался?       Да и насколько искренними могут быть его чувства, если он ее не знает? Они разговаривали, но это было пять лет назад. Она не успела познакомиться с ним поближе. Он просто… увидел ее на драконе, когда умирал от ран, и зациклился. Если он гений и ищет истинный свет, Рейенис подходила на роль такого света идеально — с ее серебряными волосами, с ее драконом, с ее способностью не гореть в пламени… и в ней он нашел нечто совершенно незнакомое и не поддающееся объяснению. А потом он годы провисел на скале, и, когда снова умирал от истощения и потери крови — снова появилась она. Она отрубила ему руку, вернула эту руку, подсказав опустить кисть в воду, а потом дала ему пощечину, и… и вот. Он влюбился и сначала чуть не развязал войну, а теперь заставил весь замок ходить на цыпочках, чтобы она выспалась. И сделал ей невероятную лютню… и все равно он был странным и сумасшедшим.       Рейенис встряхнула головой, собираясь с мыслями, и принялась приводить себя в порядок — если она будет играть роль, то должна делать это красиво. Все, что она делала, Рейенис Таргариен делала красиво; она была уверена, что даже ее роды выглядели как искусство.       Надев платье цвета утреннего тумана, королева закрепила на плечах броши в виде драконьих голов и спустилась вниз.       Феанор поднялся ей навстречу, когда она ступила на плиты двора.       — Час Дракона миновал. Я уже начал опасаться, что ты решила проспать все начало нашей новой эпохи.       Вместо схем фортификаций, расчетов толщины стен или планов расположения казарм на чертежах были башни, изгибающиеся, словно шеи лебедей или языки пламени, сложные расчеты углов отражения и площадка, напоминающая расправленное крыло. Рейенис застыла, изумленно глядя на удивительно искусные рисунки.       — Это… это что? — восторженно спросила она.       Феанор остановился у нее за плечом.       — Это будет твой дом.       — Мой… дом?       — Химринг — это казарма, — пренебрежительно бросил король нолдор. — Тебе нужен свет. Тебе нужно, чтобы Мераксес могла танцевать в небесах… Это, — он коснулся пальцем площадки, напоминающей крыло, — будет выковано из мифрила и белого камня, и будет парить над пропастью так высоко, что облака будут разбиваться о края. А стены… я смешаю пыльцу драгоценных камней с раствором, чтобы стены сияли даже в безлунную ночь.       — Ты сумасшедший, — прошептала Рейенис. — Это невозможно построить. Ветер снесет такие тонкие шпили.       Феанор негромко и коротко рассмеялся.       — Невозможно только для тех, кто не видел Света Древ. Я свяжу камни песнями, которые заставят их забыть о тяжести, и заставлю землю держать этот замок на ладони.       — Песнями? — Рейенис чуть не подпрыгнула. — Это можно сделать… песнями? Серьезно?       Протянув руку, Феанор коснулся кончиками пальцев шершавой поверхности каменного парапета.       — Эру не высек этот мир из скалы и не вылепил из глины. Он его спел. Каждая гора, каждая капля в океане и каждый порыв ветра — это застывшая нота Великой Музыки. Понимаешь? Все вокруг имеет свой ритм.       — Все?..       Вдруг, взяв ее руку, Феанор приложил ладонь к камню, накрыв своей.       — Закрой глаза. Почувствуй… ожидание камня.       Рейенис послушно закрыла глаза — сначала она не чувствовала ничего, кроме тепла ладони эльфа, но потом… где-то на грани слуха ощутила странный гул, бесконечно старый, словно вся гора Химринг была огромным спящим существом.       — У каждого камня есть имя, — прошептал Феанор ей на ухо. — Если ты знаешь это имя и можешь пропеть его правильно, камень откликнется и захочет стать тем, чем ты просишь. Он потечет, как воск, чтобы принять форму изящной арки… он станет прозрачным, как слеза, если ты споешь ему о свете звезд… он откажется падать, если ты убедишь его, что его истинное место в небесах…       — Поразительно, — прошептала Рейенис. — И так… так могут только эльфы? Но я ни разу не видела…       — Майтимо стал воином, — печально сказал Феанор. — Он строит из страха перед врагом, и его мысли заняты лишь толщиной стен и запасами зерна. Макалаурэ превратил свой голос в плач, и его музыка красива, но бессильна. Тьелкормо и Куруфинвэ заперлись в холмах, выслеживая орков, и разменяли величие нолдор на пограничные стычки. Карнистир погряз в счетах и торговле, Питьо бродит по лесам, не зная покоя и не желая строить домов. а…       Феанор прервал сам себя.       Над балконом повисла тишина.       …золотистое зарево над Лосгаром… треск сухой древесины лебединых кораблей… тошнотворно-сладковатый запах горящей смолы… Он выкрикивал приказы, его пламя требовало жертвы, чтобы отсечь путь назад… а потом, когда пепел осел на холодные камни, он искал глазами вторую рыжую макушку рядом с Питьо…       …и не нашел.       Он запретил себе спрашивать и запретил сыновьям оплакивать брата. Если Тельво остался на корабле, значит, его воля была слаба, значит, он хотел вернуться к валар…       Рассказали ли ей?       Рейенис жила в Химринге пять лет. За это время, в минуты долгого зимнего хмеля или ночной тоски, кто-то наверняка проговорился. Кто-то должен был сказать ей, и если она знает… если она видит в нем чудовище… как она может стоять так близко и улыбаться ему?       — Что такое? — с искренним замешательством спросила Рейенис.       Значит, ей все же не рассказали. Майтимо промолчал, и остальные не посмели осквернить слух гостьи историей о том, как их отец сжег седьмого брата вместе с надеждой на возвращение.       — Неважно, — отрезал Феанор. — Они все… они лишь искры, а я — Огонь, и я покажу тебе, как этот огонь подчиняет себе мир.       — То есть, — Рейенис снова посмотрела на чертежи, — ты споешь и камень сам станет превращаться в башню?       — Ты ждешь, что я хлопну в ладоши, и из пыли вырастет шпиль? — усмехнулся он. — Нет, башня не появится в секунду, словно призрак. Это будет выглядеть как… танец. Медленный, величественный танец самой материи. Когда я начну петь, камень потеплеет и утратит свою мертвую неподвижность. Сначала по его поверхности пробежит дрожь, словно по воде от брошенного камня. А потом… — Феанор замолчал на мгновение, подбирая слова, — потом он начнет расти. Слой за слоем, как раскрывается бутон цветка.       Рейенис представила себе, как огромные глыбы белого мрамора тянутся к облакам, повинуясь его голосу, и у нее по спине пробежали мурашки.       — Ты увидишь, как грани смыкаются без единого шва, — почти певуче продолжил Феанор. — Как колонны изгибаются, сплетаясь в арки, и в камне проступают жилы, которые я задумал. Каждая минута песни — локоть высоты. Каждое изменение ритма — новый изгиб. Это требует времени и… — он коснулся своего виска, — и всей моей жизненной силы. К закату я буду истощен так, будто три дня кряду сражался с балрогами, но замок будет стоять. И он будет стоять вечно.       — Какой ужас, — восхищенно прошептала королева. — И ты сделаешь все это для меня?       Маэдрос, стоявший в тени каменного свода, почувствовал, как у него начинает дергаться веко. Он слишком хорошо знал этот тон Феанора — вкрадчивый, торжественный, заставляющий поверить, что законы мироздания лишь досадная помеха. Именно этим голосом он убеждал нолдор покинуть Валинор. Сначала он споет ей про лебединые башни и мифриловые шпили, а потом… Феанор же не остановится на камнях. Он предложит ей вместе перековать саму судьбу этого мира. Он расскажет ей, как они вдвоем верхом на Мераксес ворвутся в Ангбанд, опишет ей падение Моргота как великий финал симфонии, пообещает, что они вернут Сильмариллы и вставят в ее корону… и расскажет это так красиво, вплетая в слова запахи моря, звон лютни и обещание божественности, что Рейенис просто кивнет. Она обязательно согласится, потому что она — дракон, а он — пожар, и никто из них не умеет вовремя остановиться.       — Рейенис, — Феанор медленно покачал головой, — ты все еще не понимаешь. Ты вернула мне руку, ты вернула мне голос, ты вернула мне жизнь… Если ты попросишь, я сдвину эти горы, как кости на игральной доске. Если ты захочешь, я вычерпаю море, чтобы достать жемчуг для твоего платья. Я построю для тебя мир, в котором не будет места теням, и если боги Амана посмеют преградить нам путь — я заставлю их замолчать. Я сделаю для тебя все, о чем ты только посмеешь подумать, и даже то, о чем ты боялась мечтать. Я перекрою мир заново, лишь бы он был достоин твоей красоты.       У Маэдроса подкосились колени.       — Нет, перекраивать мир не надо, — усмехнулась Рейенис. — Мир и так хороший. Но построить замок… это было бы потрясающе. Я бы хотела посмотреть, как это делается. Жаль, что я не могу так же.       — Кто сказал, что ты не можешь? — вскинул бровь Феанор.       — Ну… — она растерянно повела плечом. — Я же человек.       — А если можешь? — он посмотрел на нее еще внимательнее прежнего. — Ты пришла из-за моря, в твоих жилах течет кровь дракона… о нет, ты не просто человек. Я научу тебя петь миру.       — Петь… миру? — Рейенис нервно рассмеялась. — Это невозможно.       — Для меня нет ничего невозможного, — отрезал Феанор. — Я научу тебя слышать ритм металла и камня, и покажу, как направлять волю так, чтобы материя склонялась перед тобой.       Потрясающе.       Маэдрос прислонился затылком к холодной стене, чувствуя, как внутри все обращается в лед. За пять лет Рейенис стала для него самым близким существом в этом суровом мире. Он знал ее смех, ее капризы, ее безграничную доброту к раненым и ее детскую любовь к сладкому вину, он обожал ее как сестру, как чудо, свалившееся с небес в его искалеченную жизнь… но он также видел, как ее глаза превращаются в два лиловых разреза, когда она в ярости, и помнил, с каким ледяным спокойствием она отдавала приказы Мераксес, и как пламя дракона пожирало плоть врагов, не оставляя даже костей. В ней жил гнев богов древней Валирии, и до сих пор этот гнев был ограничен лишь силой ее крылатой спутницы.       А теперь Феанор собирался дать ей ключ от самой материи.       Если Рейенис научится Песням Силы, ей больше не нужен будет дракон, чтобы сжечь город. Одно слово, сорвавшееся с губ в минуту вспыльчивости — а вспыльчивой она была всегда — и стены Менегрота могут осыпаться песком. Она была драконом, а Феанор решил сделать ее драконом, который умеет перекраивать реальность.       Маэдрос должен был вмешаться и остановить это… но знал, что не сможет. Никто не мог остановить его отца, когда тот видел новую цель, и никто не мог отказать Рейенис, когда она видела новую игрушку.       — Передо мной склонялись города… — завороженно прошептала королева. — Но чтобы материя… камни… металл… Научи меня! — потребовала она, от избытка чувств приподнявшись на носочках. — Вдруг правда получится! Я хочу петь огню и ветру!       — И ты будешь, — голос Феанора стал глубоким и обволакивающим, как рокот прибоя. — Ты прикажешь ветру стать твоим щитом, который не пропустит ни одну стрелу. Ты станешь хозяйкой пламени — сможешь приказать ему не гаснуть веками или принять форму меча в твоей руке. Ты сможешь соткать из огня вуаль, которая не обожжет тебя, но обратит в пепел любого, кто посмеет коснуться тебя без спроса. Материя — это лишь застывшая воля, и если твоя воля достаточно тверда, а голос чист — мир превратится в воск под твоими пальцами. Мы создадим симфонию из камня, где каждая ступень будет отвечать на твой шаг, а стены будут хранить тепло твоего голоса тысячи лет. Ты будешь петь — и железо в руках врагов станет хрупким, как стекло. Ты вскрикнешь — и скалы расступятся, открывая тебе путь. Ты сама станешь воплощенной стихией…       Глаза Рейенис полыхали так ярко, будто действительно источали огонь.       Маэдрос в тени арки бессильно опустил голову на камень.       Огню и ветру. Она хочет петь огню.       Она же спалит этот континент до самого основания, просто чтобы проверить, насколько высокая нота у лесного пожара.       И даже в Гондолин бежать уже поздно… точнее, там тоже не получится спрятаться от неминуемого конца.       Зато можно было не сомневаться, что этот конец будет неописуемо красивым.