10 глава. Шрам на теле мира

      До прибытия Феанора кузница Химринга была именно тем, чем ее называл король — частью казармы, пропахшим кислым потом и гарью местом, где чинили кольчуги, перековывали затупившиеся мечи и подковывали лошадей, но за те несколько дней, что Феанор провел на свободе, он превратил мастерскую в святилище.       Вместо чадящих факелов кузница теперь освещалась ровным белым сиянием, исходящим от стен. Вместо угля пахло озоном, раскаленным камнем и какой-то странно-будоражащей свежестью, словно внутри была заперта гроза. Меха работали с ритмичным шелестом, изящные молоты были сделаны из того же прозрачного кристалла, что и инструменты на столе короля, в центре стояла наковальня, вырезанная из цельного куска обсидиана. Десятки эльфов-кузнецов выстроились вдоль стен как безмолвные изваяния, ожидая, когда Мастер задаст первый аккорд.       В главном горне бушевало ослепительно-белое пламя, и посреди него на специальном подвесе медленно вращался слиток мифрила, светясь изнутри и становясь податливым и нежным, как сгущенное лунное сияние.       Феанор остановился у наковальни и обернулся к Рейенис.       — Добро пожаловать в мое истинное королевство.       Это действительно было его королевством, восхищенно подумала она, разглядывая его. Здесь, среди гула пламени и мерцания металлов, он казался… истинно на своем месте. Движения утратили нервозную резкость, став точными и исполненными властной грации, руки лежали на рукояти молота с нежностью любовника и уверенностью палача, и глаза сияли так ярко, что Рейенис на мгновение показалось, будто в них отражаются звезды.       Феанор указал на мифрил в горне.       — Этот огонь не жжет плоть, но обжигает дух. Подойди и положи руки на край наковальни. Не бойся жара, он не тронет тебя, пока я держу ритм.       — Я не горю в огне, — напомнила королева, делая шаг вперед.       Усмехнувшись краем губ, он указал ей место напротив себя.       — Сейчас я достану мифрил. Он не похож на сталь. Сталь — это раб, ее нужно ломать. Мифрил — это эхо. Он помнит ту Музыку, что звучала, когда мир был еще туманом, и он слышит тебя.       Рейенис восторженно наблюдала, как король берет длинные клещи и выхватывает сияющий слиток из пламени. Коснувшись наковальни, вместо шипения мифрил издал нечто, похожее на ноту флейты       — Положи руки на края обсидиана, — продолжил Феанор. — Не касайся металла, но чувствуй его дрожь. Закрой глаза.       Металл не мог дрожать, но… но дрожал. Рейенис закрыла глаза, пытаясь чувствовать и слышать еще больше, пытаясь вникнуть в самую суть камня, в его душу, в его песню…       — А теперь — самое главное, — Феанор поднял молот. — Я начну бить. Мой молот — это вопрос. Каждый удар будет требовать ответа, но не пытайся петь словами. Когда молот коснется мифрила, ты услышишь звук, и в этот миг ты должна представить, что ты — Мераксес, и когда я ударю второй раз… выпусти этот огонь через голос, резко, как щелчок бича. Ты должна приказать этому слитку узнать тебя, и вплавить в него свое имя так, чтобы он перестал быть частью гор, став частью твоей крови.       Приказать?..       Приказывать Рейенис Таргариен умела лучше всего на свете.       Феанор занес руку над головой и кристальный молот обрушился на мифрил.       Кузница взорвалась криком новорожденной звезды.       Все песни вдруг вылетели у Рейенис из головы, хотя она хотела петь. Она действительно хотела искать ноту, подходящую и хлесткую, но решать нужно было в долю секунды.       Она должна была приказать и представить себя Мераксес, а Мераксес ни разу не пела.       Мераксес сжигала армии.       Молот Феанора взлетел для второго удара.       Рейенис распахнула глаза.       — Dracarys!       Голос прорезал пространство пеплом Четырнадцати Огней, яростью тысячи драконов и абсолютной непоколебимой уверенностью в своем праве повелевать стихиями.       Мифрил на наковальне вскипел.       Слиток выгнулся дугой, отвечая на приказ. Белое пламя горна стало ослепительно-черным с золотыми прожилками. Искры, сорвавшиеся с наковальни, превратились в крошечных огненных змей.       Феанор замер с занесенным молотом.       Она что…       Обсидиановая наковальня под руками Рейенис начала трескаться.       Она не просила металл — она вбивала свою суть в его молекулы, ломая сопротивление с такой яростью, которой он не видел даже у Моргота. Моргот хотел осквернить материю, а эта женщина… она просто делала материю собой. Легко, уверенно и красиво… и плевать она хотела на то, что так нельзя… в ее представлении мир принадлежал тому, кто достаточно смел, чтобы его взять.       Мифрил под ее взглядом сам начал принимать форму чешуи. Феанор говорил ей, что металл должен узнать ее… а металл ее испугался. Испугался и подчинился, как побитый пес… потому что понял, что она может стереть его в пыль одним капризом.       Эту женщину боялся металл?..       Феанор смотрел на ее руки, белеющие на фоне черного обсидиана, и понимал: он открыл дверь, которую не сможет закрыть, и мастер внутри него кричал от восторга, а король — содрогался от ужаса.       Наконец эхо ее крика затихло в сводах, и в кузнице воцарилась тишина. Кузнецы-нолдор лежали на полу, закрыв головы руками. В дверях застыл бледный как смерть Маэдрос.       Серебряные волосы Рейенис разметались, на щеках горел лихорадочный румянец, и она улыбнулась так очаровательно, будто только что не накричала на саму стихию земли.       Феанор дрожащими руками опустил молот, глядя на мифрил, который теперь светился багровым жаром, и на котором четко проступил герб трехглавого дракона, хотя он еще не успел нанести ни одного удара резцом.       — Получилось? — спросила Рейенис почти шепотом.       Такая хрупкая и прекрасная…       Феанор перевел взгляд с мифрила на нее, чувствуя, как его пробирает ледяной ужас. Он хотел научить ее петь миру, но она… она только что прорычала миру свою волю. Она только что доказала, что для того, чтобы изменить мир, не нужно знать Песню — нужно просто быть настолько ярким пламенем, чтобы мир сам захотел стать твоим отражением.       — Получилось, — ответил Феанор. — Но… больше никогда не вспоминай это слово, когда будешь строить стены, иначе твой замок не будет принимать гостей… Он будет их пожирать.       Хлопнув в ладоши, Рейенис серебристо рассмеялась, любуясь гербом дома Таргариенов на мифриле.       Маэдрос пережил многое — убийство Финвэ, штурм Альквалондэ, пожар Лосгара и балрогов в Дагор-нуин-гилиат, но ничто не вызывало в нем такого парализующего чувства беды, как этот веселый девичий смех среди обугленной тишины кузницы. Руки Феанора все еще подрагивали, и впервые в жизни он увидел в глазах отца не ярость, а растерянность.       Рейенис стояла в центре этого хаоса, широко и радостно улыбаясь, и не понимала, что только что совершила невозможное — не договорилась с материей, как это делали эльдар, а подчинила и заклеймила. Трехглавый дракон на мифриле казался ей узором, но был шрамом, который она оставила на лице этого мира… и если бы она об этом узнала, это бы ни капли ее не тронуло.       Подумаешь, шрам. Подумаешь, на мифриле.       Для нее же это всего лишь железо. Благородное, красивое, редкое — но железо. В ее мире металл не обладал душой, не пел в ответ и не хранил память о Музыке Айнур — он был рабом кузнеца и послушной глиной. Она не видела в мифриле эха звездного света, она видела в нем прочный материал для своего гардероба, и мир для нее был просто набором инструментов.       Нужно построить — возьмем камень. Нужно сжечь — позовем огонь… она не чувствовала кощунства — она была выше этого.       Феанор хотя бы знал цену своим поступкам и понимал, против чего восстает, а Рейенис даже не подозревала о существовании границ, которые переступала.       — Ты видишь, Майтимо? — сияющая драконья королева обернулась к нему. — Он узнал меня! Металл узнал меня!       Маэдрос хотел крикнуть ей, чтобы она бросила этот кусок мифрила и никогда больше не открывала рот в этой кузнице, но он знал, что поздно.       Отец обещал ей замок… о нет, это не будет лебединая башня в облаках. Это будет крепость из живого камня, который будет чувствовать настроение своей хозяйки, и если однажды Рейенис Таргариен проснется в гневе — этот замок просто сомкнет челюсти стен на всех, кто окажется внутри. Потом она испугается, ей будет жаль, она заплачет… но это будет потом, и тем, чьи кости перемелют ее стены, будет уже все равно.       Феанор смотрел на Рейенис, и постепенно в его взгляде ужас начал сплавляться с еще более фанатичным обожанием.       — Мы продолжим, — тихо сказал он, и Маэдрос понял, что это приговор. — Но завтра. Сегодня твоя искра слишком велика для этого места. Тебе нужно… отдохнуть.       — Я не устала, — слегка недовольно протянула королева. — Я совсем не устала, я могу попробовать еще. Может, теперь с огнем? Огонь точно должен меня услышать, он же у меня в крови!       — Нет! — быстро отрезал Феанор, осторожно накрывая сукном обожженный мифрил. — Не сегодня. Чтобы петь огню, нужно остыть самой, иначе вы просто сольетесь в пожар, который не оставит от этой горы даже пепла.       Рейенис разочарованно надула губы.       Маэдросу в который раз стало плохо.       Она будет петь огню… о да. Она будет. Эльдар пели огню, чтобы он согревал, чтобы он светил, чтобы он плавил металл с любовью… а она не станет просить. Она посмотрит на пламя своими фиалковыми глазами и прикажет — и пламя подчинится, как подчиняется ей дракон.       Она же даже не представляла… а Маэдрос представил, как она стоит на вершине новой башни в разгар битвы. Один жест — и пламя Ангбанда вдруг замирает, разворачивается и с радостным воем бросается на своих создателей, признав в этой женщине госпожу. Она соткала бы из огня не просто вуаль, как обещал Феанор, а живую ревущую стену, которая будет двигаться впереди, выжигая само понятие «враг».       Допустим, это хорошо. Если враги — орки и прочие слуги Моргота, это прекрасно, но если отец все же захочет сжечь Дориат?       А что, если она рассердится на кого-то из них? На него, на Маглора… или на самого Феанора? У нее же действительно в крови огонь, это не метафора. Если она научится управлять этим пламенем через голос, то сама ее ярость станет материальной. Одно резкое слово — и занавески в комнате вспыхивают. Один крик обиды — и замок превращается в печь…       Она подчинит пламя, в этом Маэдрос не сомневался, но кто подчинит ее саму, если драконы, по ее же словам, не слушались приказов ни богов, ни людей?       — Ну ладно, — легко согласилась Рейенис, поправляя волосы. — Завтра так завтра.       И упорхнула из кузницы, обдав Маэдроса ароматом свежего ветра и лимонного мыла и даже не оглянувшись на чудо, которое сотворила, потому что для дракона чудо — это норма жизни.       Феанор все еще стоял, опершись руками о край наковальни, словно боялся, что если отпустит, то мир окончательно рухнет.       — Ты самоубийца, — негромко сказал Маэдрос. — Ты даже не понимаешь, что ты сейчас сделал.       Отец медленно обернулся.       — Я дал ей голос, Майтимо. Я открыл ей истину. Разве ты не видел? Она… она соткана из этого света.       — Ты видел ее всего несколько дней, — Маэдрос сделал шаг в круг света от горна. — Ты видел ее, когда умирал, ты видел ее на драконе… ты разговаривал с ней, да… Но я жил с ней в этих стенах пять лет, и слушал ее рассказы каждую долгую зиму. Ты думаешь, она — эльфийская дева? Она из рода Таргариенов, и в ее мире они были богами. В ее Валирии люди плавили горы и строили города на крови и огне. Ее предки сжигали целые народы просто потому, что те не склонили колено… да она тоже сжигала целые народы именно поэтому!       — Она…       — Она милая, пока ей весело, — перебил отца Маэдрос. — Она очаровательна, пока ты ей потакаешь. Но она — дракон. У нее нет нашей привязанности к Арде. Если она рассердится, если кто-то заденет ее гордость — она не будет петь камню о любви, она просто выкрикнет это свое «дракарис», и твои лебединые шпили нас похоронят. Ты не научил ее гармонии, ты просто дал ее ярости материальную форму!       Феанор молчал, судорожно сжимая край обсидиана.       — Она вскипятила мифрил, отец, — почти прошептал Маэдрос. — Мифрил! Самый стойкий металл, который помнит Музыку Айнур. Он не признал ее, он сдался! Ты сам испугался, я видел это, и зачем ты продолжаешь? Зачем ты пообещал ей огонь?       — Потому что она единственная сияет ярче моих камней! — выкрикнул Феанор. — Да, она опасна, но не собираюсь запирать ее в клетку! Если она хочет петь огню — она будет петь, а если этот мир сгорит в ее песне… значит, он был недостаточно хорош, чтобы выдержать такой свет.       Величайший безумец среди эльфов и самая вспыльчивая дочь из рода драконов… спорить было действительно бесполезно.       — Когда она подчинит пламя… — Маэдрос покачал головой, пятясь к выходу. — Помни об этом дне, отец, потому что когда она сожжет континент, она сделает это твоим голосом.