11 глава. Границы, которых нет

      Маэдрос понимал, что говорить с отцом и доказывать ему что-то было бесполезно. Феанор был влюблен, Рейенис стала для него живым Сильмариллом, и он вознамерился запереть волю мира в ее голос так же, как когда-то запер свет Древ в камни. Он будет учить ее всему, отдаст ей все ключи от запретных дверей, покажет, как разрывать ткань реальности и сшивать заново… Феанор не видел опасности, потому что сам был опасностью, и поэтому будет петь ей гимны о ее величии, пока она не поверит, что Арда — это лишь ее личный сад, а все остальное — тени у этого сада на дорожках.       Но, если с отцом все было понятно, шанс все равно оставался — сама Рейенис. За пять лет Маэдрос изучил ее лучше, чем кто-либо в этом мире, и знал, что она не была безумным тираном, жаждущим крови ради крови. Она была живой, чуткой, порой до боли милосердной к тем, кого считала своими, она плакала над ранеными солдатами после стычек с орками, и не была неуправляемой — она просто была свободной так, как могут быть свободны только те, кто рожден летать. Она должна услышать его. Она доверяет ему. Если он объяснит ей, что цена этой силы — не золото и не камни, а сама ее суть, она поймет.       Рейенис обнаружилась на одной из открытых галерей западного крыла — сидела на широком мраморном парапете, свесив ноги в бездну, и беззаботно перебирала струны новой лютни. Ветер трепал ее серебряные волосы, и она выглядела такой беззащитной и юной, что на мгновение Маэдрос засомневался — разве может это дивное видение быть предвестником конца света?       …еще как может.       Она рассказывала о сожжениях людей в своем мире с певучим упоением — впрочем, для нее это были враги и осуждать здесь было нечего. Она отдавала приказы Мераксес с такой же легкостью, как пела или здоровалась… хотя жечь орков было благом и очищением Арды от скверны. Орки были противоестественны, они были издевательством над жизнью, и убивать их было правильно… но Маэдроса пугало не то, кого она жгла, а то, с каким чувством это делала. Для нее это не было тяжелым долгом или горькой необходимостью — это было искусством. Она обожала огонь, она пела об огне… а теперь она сможет петь огню.       Королева-дракон, которой абсолютно без разницы, что горит.       Рейенис обернулась, услышав его шаги.       — Майтимо? Ты все еще бледный. Что-то не так?       Маэдрос сосчитал до пяти.       — Рей, пожалуйста, пообещай мне одну вещь.       Она приподняла бровь, что значило «внимательно тебя слушаю».       — Не пой огню, — попросил он. — Завтра, когда отец поведет тебя к скалам, когда он предложит тебе пробудить пламя земли… откажись. Построй свой замок из холодного камня. Пусть он будет белым, как твои волосы или прозрачным, как лед… но не впускай в него живой огонь.       Рейенис медленно склонила голову набок.       — Почему?       Маэдрос опустился на парапет рядом с ней, стараясь не смотреть вниз.       — Потому что все в этом мире имеет память. Камень помнит Музыку, вода помнит чистоту Древ, а огонь… огонь помнит Гнев.       — Гнев? — насторожилась Рейенис.       — Он помнит Моргота, — Маэдрос скривил губы. — Он помнит Унголиант. Он — хищник, и если ты впустишь его в стены своего дома, то никогда больше не будешь в безопасности в собственной постели.       — Но я…       — Да, ты не горишь, — перебил он, заранее зная, что она скажет. — Огонь не обжигает твое тело, но здесь он может обожжен твою душу. Стоит тебе один раз спеть ему, подчинить его своей воле так, как подчинила мифрил, и ты создашь связь, которую не разорвать. Он станет жадным и начнет требовать твоего внимания, ты навсегда превратишь свою жизнь в битву и тебе придется каждую секунду доказывать ему, что ты сильнее, иначе он просто поглотит тебя изнутри.       — Я подчинила мифрил? — переспросила Рейенис. — Феанор же говорил… что он должен меня узнать. И он узнал… кажется. Или нет?       Горько усмехнувшись, Маэдрос покачал головой.       — Нет. Ты… ты обрушилась на него сверху, как Мераксес на стадо овец. Ты вскрыла его структуру, вывернула наизнанку и заставила принять твою форму, даже не спросив, хочет ли он этого. Мифрил — это чистейшее вещество в Арде, и он непокорен по своей природе, но он… он тебя испугался. И если так отреагировал самый благородный металл, представь, что сделает огонь? Огонь не благороден. Он признает твою силу сейчас, потому что ты ярче него, но он будет ждать, и ты будешь думать, что управляешь им, но на самом деле будешь лишь подбрасывать в него дрова своей жизни, пока не останешься пустой оболочкой.       — Стой, — Рейенис вскинула руку. — Подожди. Меня испугался металл? То есть… буквально?       — Да, — отрезал он. — Буквально. Здесь у всего есть сознание, пусть и иное, чем у нас. У камня, у руды, у воды… Нолдор веками учились шептать так, чтобы материя услышала их и захотела измениться, но мы просим и предлагаем, а ты вырвала признание силой… Ты… — слово «чужая» Маэдрос решил не произносить, — …ты родилась не здесь, и мир отвечает тебе так, как отвечает захватчику. Он замирает от ужаса и подчиняется, потому что боится твоего огня, но это подчинение раба, а не соратника. Отец в восторге от этого, потому что сам всю жизнь мечтал о такой власти над миром, но он забыл, что рабы всегда ненавидят господ.       Рейенис изумленно на него уставилась — все сказанное звучало как абсурд или сказка, но камень же правда отвечал. Она его слышала. На нем появился ее герб, точь-в-точь такой, как на штандартах Драконьего Камня, и его не мог создать Феанор — он был слишком удивленным, да и не знал, как должен этот герб выглядеть. Никто не знал. Рисовать Рейенис не умела, а через осанвэ увидеть все до последней детали тоже было невозможно… наверное.       Нет, шуткой это быть не могло. Тогда… она только что продиктовала свою волю мифрилу?       Это была власть, которая не снилась даже Эйегону. Даже ее великим предкам, погибшим в пламени Рока — перед драконьими владыками падали города, драконы извергали огонь по их слову, но никто из них не мог приказать камню или самому огню.       …а она могла этот огонь — поработить?..       С ужасом Маэдрос наблюдал, как в глубине ее зрачков изумление медленно сменяется тем самым холодным блеском, что и у отца, когда тот впервые заговорил о восстании против валар.       Она не испугалась. Конечно же, она не испугалась и не ужаснулась своему кощунству. В ее голове наверняка уже выстраивалась цепочка: если ее брат Эйегон покорил Вестерос силой драконов, то что могла бы покорить она, если бы ее драконами стали сами стихии?       У Маэдроса потемнело в глазах — этот восторг и пьянящая жажда власти над самой сутью бытия были ему слишком знакомы, и он не сдержался.       — Рейе-енис!       Спящая во дворе Мераксес вздрогнула.       — Ты не слушаешь! Ты не слышишь меня! — Маэдрос схватил королеву за плечи, встряхивая так, что серебряные волосы плеснули ее по лицу. — Ты смотришь на это как на новую игрушку! Если ты позволишь моему отцу сделать из тебя бога материи — ты потеряешь все! Ты станешь чудовищем! Ты хочешь, чтобы мир боялся твоего шепота? Поздравляю, ты на верном пути! Но не надейся, что в таком мире останется место для любви или верности! Там останется только твой крик и вечное эхо твоего одиночества!       Рейенис шире распахнула глаза — Маэдрос никогда так не кричал. Она еще не видела его таким. Он всегда был спокойным… а если кто-то спокойный выходит из себя настолько — значит, произошло что-то действительно страшное.       — Но я не могу быть богом, — прошелестела она. — Это невозможно. Я даже не эльф.       — Да, но ты дракон, — Маэдрос печально покачал головой. — Эльфы скованы законами этого мира. Мы часть его Песни, и не можем петь мимо нот, не разрушив себя, а ты… ты пришла извне. Боги — это те, кто создавал материю и повелевает стихиями, и если ты начнешь диктовать свою волю огню и камню, если они начнут скулить и ломаться под твоим взглядом — какая разница, как ты себя называешь?       — Тогда я правда могу быть богиней? — прошелестела Рейенис больше восхищенно, чем испуганно.       Внутри Маэдроса что-то оборвалось.       Он только что снова совершил ту же ошибку — пытался ее напугать, но нарисовал картину величия, которую ее натура завоевательницы и всадницы дракона просто не могла отвергнуть. Для него божественность была бременем и ответственностью перед Эру, а для нее — высшим проявлением свободы.       — Да, — бесцветно ответил Маэдрос. — Можешь.       Рейенис вдруг очень цепко схватила его за предплечье.       — Тогда мне нужно в Дориат!       Маэдрос резко побледнел, уже видя, как Завеса плавится под ее огнем.       — З-зачем?       — Как зачем? — ее глаза полыхнули азартом. — Королева Дориата — богиня, так? Если я могу… что-то такое, она должна… не знаю… это понять? Может, она знает, кто я вообще здесь такая? Если я не совсем человек, если я пою камню и ты считаешь, что это божественная сила?       …она хотела не жечь. Она хотела… учиться.       Маэдросу стало почти стыдно за свои мысли — он привык, что каждое проявление силы автоматически приравнивалось к угрозе, и забыл, что Рейенис при всей ее опасности и высокомерии все еще была той любопытной девушкой, которая задавала ему тысячи вопросов о звездах. Для нее быть богиней не означало немедленно сесть на трон из черепов, в первую очередь это было загадкой ее природы. Кто бы на ее месте не стремился узнать больше?       — Мелиан… — он заговорил уже спокойнее. — Она не совсем богиня в том смысле, какой ты в это вкладываешь, но она из майар и она старше этого мира. Она пела в Великом Хоре, когда Арда только задумывалась. Если кто и может понять, почему стихии скулят под твоим взглядом, так это она, и это… это на самом деле хорошая мысль.       — Отлично! — Рейенис хлопнула в ладоши. — Значит, утром собираемся в Дориат. Как думаешь, Феанор все еще меня слушается?       Маэдрос издал нервный смешок.       — Слушается? Он словно нашел упавшую звезду и теперь боится даже моргнуть, чтобы она не исчезла.       — Значит, решено, — подвела итог она, спрыгивая с парапета. — Завтра мы летим к Мелиан. Я хочу знать, из чего сделана эта Завеса и почему ее так трудно проткнуть.       — Мы не протыкаем Завесу, — простонал он. — Мы просим аудиенции. Пожалуйста, запомни это слово.       — Просим, приказываем… — Рейенис махнула рукой, уходя в сторону своих покоев. — Какая разница, если в итоге мы окажемся внутри?       Маэдрос смотрел ей вслед. Ему все еще было страшно, но теперь страх приобрел форму четкой задачи: не дать отцу и драконьей королеве случайно уничтожить Дориат в процессе знакомства.       Это было сложно, но в целом, наверное, выполнимо.       Там же будет и Мелиан, а она, в отличие от этих двоих, рассудительная.

***

      С высоты мир казался Рейенис огромным черным океаном, по которому медленно ползли туманные волны. Острые шпили башен вонзались в небо, ветер приносил с севера запах снегов и железа, тени в ущельях казались провалами в бездну. На востоке уже зажглась первая звезда — холодная и колючая, как наконечник эльфийской стрелы, и ее свет дрожал в инее, покрывающем зубцы стен.       Она не могла быть богиней этого мира.       Просто… просто не могла. Это было слишком. Это было чересчур даже для Таргариенов. Они не подчинялись богам, но сами никогда не пытались достичь их уровня… хотя кто знает, что делали те, кто жил среди Четырнадцати Огней Валирии? Если они делали записи, эти записи пожрал Рок. О древних войнах можно было узнать из летописей других стран, войны скрыть невозможно… но что творили великие вдали от множества глаз? О них же говорили, что они соединялись с драконами и рождали от них детей… и, если пламя текло в крови Таргариенов, оберегая их от внешнего огня — может, это не было просто красивой легендой? Балерион, Вхагар и Мераксес носили имена богов Древней Валирии, о которых Рейенис почти ничего не знала. Эйегон принял веру в Семерых, и когда взошел на трон, септон помазал его семью елеями… конечно же, он не верил в этих богов, он лишь хотел казаться людям Вестероса более своим — но никто из них не знал о божествах павшей родины, включая отца.       Рейенис облокотилась на парапет, подставляя лицо ветру.       — Ты смотришь на звезды так, словно ищешь дорогу домой, — вдруг услышала она низкий голос.       Феанор встал рядом, почти касаясь ее плеча. От него исходил такой жар, что иней между ними начал медленно подтаивать, превращаясь в сверкающие капли.       Мгновенно Рейенис напряглась — увлеченная мыслями про власть над материей, она успела забыть, что еще раньше обрела безраздельную власть над помыслами короля нолдор.       — Знаешь… я прожил долгую жизнь, — тихо продолжил он. — И я никогда и никого не боялся, но сегодня там, когда ты выкрикнула это свое слово… Я впервые в жизни испугался женщины. И это было самое прекрасное чувство, которое я когда-либо испытывал.       — Я же тогда сделала что-то неправильно, — сказала Рейенис, не глядя на него.       Ладонь Феанора легла на парапет совсем рядом с ее рукой.       — Ты сделала то, о чем я мечтал с тех пор, как впервые коснулся камня. Неужели Майтимо уже успел напеть тебе о гармонии и согласии? Гармония эльдар — это клетка. Они так боятся исказить Песню, что превратились в бледные тени. А ты… ты не пела.       — Да, — криво усмехнулась королева, наконец оборачиваясь. — Я приказывала.       — Ты создавала, — Феанор осторожно приподнял ее подбородок. — Ты отбросила ложную вежливость и показала камню, кто его истинный хозяин. Не позволяй чужому страху отравить свой триумф.       Руки у него были тоже горячие. Весь он был горячим, и этот жар ощущался через одежду. Рейенис хотела сделать шаг назад, но так и не отступила, залюбовавшись тем, как сверкают огоньки в глубине его черных глаз.       — Давай утром поедем в Дориат? — выпалила королева. — Только не на войну. Э-э… в гости. То есть… как посольство, — мысленно она хлопнула себя по лбу — с каких пор Рейенис Таргариен начала терять слова?       — Хорошо, — просто сказал Феанор, — поедем. Все, что ты пожелаешь.       Опять согласился… хотя и смысла не было отказываться, он же все равно туда собирался, с войной или без войны… но если Маэдрос говорил, что он даже всерьез попытается достать для нее звезду, стоит лишь попросить… какие же у него есть границы?       У него же должны быть границы.       Мгновение Рейенис правда хотела просто ради интереса попросить звезду, но прикинула взглядом расстояние снизу до искр в небе и отказалась от этой идеи. Можно было пожелать чего-то более… выполнимого.       — Принеси мне засахаренных ягод, — сказала она. — В меду. Пожалуйста.       В этом не было ничего особенного. Эйегон бы спокойно развернулся и пошел на кухню, и Висенья тоже… да и Маэдрос, но Феанор казался для такого слишком высокомерным, и Рейенис думала, что он или напомнит о своем титуле, или сделает вид, что не слышал, или позовет слуг, но…       Но вместо того чтобы оскорбиться, он вдруг расплылся в хищной, яркой и совершенно обезоруживающей улыбке.       — Сейчас принесу.       И развернулся с такой стремительностью, что плащ взметнулся, как крыло ворона.       Рейенис осталась стоять у парапета, слушая, как быстро затихают шаги в гулких коридорах, и ждала, что сейчас услышит властный окрик, призывающий слуг, но тишину нарушал лишь вой ветра.       …серьезно?       Вернулся Феанор так же внезапно, как и ушел, и прошло совсем немного времени — меньше, чем нужно было бы самому расторопному слуге, чтобы добежать до нижних кухонь. В руках он держал небольшую чашу из темного камня, и мед в ней был теплым — от него шел пар, пахнущий диким вереском и хвоей. Ягоды блестели в лунном свете, как драгоценные камни.       — Ни один слуга не принес бы их достаточно быстро, — сказал он, протягивая ей чашу. — И ни один слуга не знает, как согреть камень в кузнице, чтобы сладость не остыла на этом проклятом ветру.       — В кузнице?.. — ошеломленно переспросила Рейенис.       — Да, — весело подтвердил Феанор. — Огонь в очагах еще не остыл после твоего… визита. Было бы расточительством не воспользоваться его жаром. Я подержал чашу над углями.       У Рейенис дернулся глаз. Он что… только что бегал по лестницам Химринга с каменной плошкой и грел ягоды на углях, где еще недавно ковался мифрил?       А просто принести ягоды он не мог?..       — Спасибо, — пробормотала драконья королева. — Это очень… очень мило с твоей стороны.       — Любое твое желание, — произнес Феанор, чуть склонив голову. — Если ты чего-то хочешь — значит, этот мир обязан тебе это дать.       Вот как?..       А если…       — У меня замерзли ноги, — заявила Рейенис. — Полы здесь ледяные, а мои сапоги слишком тяжелые. Пожалуйста, принесешь мне туфли? Что-нибудь мягкое, подбитое мехом горностая, и чтобы они были… — она прикусила губу, придумывая, — …цвета заката. Такого темно-оранжевого, почти красного.       Феанор моргнул.       — Туфли? — переспросил он, словно слово было ему незнакомо.       — Да. И еще… — Рейенис вошла во вкус, загибая пальцы. — Можешь заодно принести и тот гребень, что я оставила в кузнице? Сама я туда уже не дойду, слишком устала. И, если тебе не трудно, раздобудь немного вина? Сладкого, из тех запасов Маэдроса, о которых он думает, что никто не знает.       Феанор издал короткий смешок.       — Туфли цвета заката, гребень и украденное вино, — подытожил он. — Ты испытываешь мое терпение или мою скорость, королева?       — И то, и другое, — усмехнулась она. — Но я уверена, что ты справишься.       — Считай до ста, — бросил он и исчез.       В этот раз его не было дольше. Рейенис действительно начала считать, прислушиваясь к звукам крепости и представляя, как величайший эльф в истории Арды врывается в кладовые Маэдроса, перерывает сундуки с одеждой и требует у ошеломленных слуг самое сладкое вино.       Он вернулся на счете «восемьдесят два», держа в одной руке изящный кувшин и серебряный кубок, зажав под мышкой костяной гребень, а в другой — те самые туфли из замши, отороченные белым мехом и действительно горящие оранжевым цветом.       — Мех я прогрел у огня, — сообщил Феанор, опускаясь на одно колено, чтобы поставить туфли у ее ног. — Вино пришлось отбирать у Майтимо почти силой — он утверждает, что оно лечебное. Может, стоит сбегать за подушками, чтобы тебе было удобнее смотреть на звезды?       В следующие полчаса Химринг стал свидетелем зрелища, которое, попади оно в летописи, заставило бы будущие поколения эльдар усомниться в подлинности текстов. Самый гордый, вспыльчивый и заносчивый из когда-либо живших нолдор превратился в стремительную тень, мелькающую по лестницам и переходам крепости, выполняя поручения, от которых у любого лорда Вестероса отвалилась бы челюсть.       — Это прекрасные подушки, — довольно кивнула Рейенис, отпивая глоток вина и щурясь от удовольствия. — Но было бы еще чудеснее, если бы они пахли сушеной лавандой. У вас ведь найдется немного лаванды? И сделай одолжение, захвати по пути зеркальце, такое маленькое, в серебряной оправе, оно мне очень нужно прямо сейчас.       Феанор исчез. Через три минуты он вернулся, неся охапку подушек, которые пахли так, словно их только что вынесли из королевских садов Валинора (вероятно, по дороге он успел облить их каким-то редким маслом из своих личных запасов), и с зеркальцем.       — А еще, — задорно продолжила Рейенис, когда он выложил добычу на парапет. — Мне стало скучно просто смотреть на звезды. Пожалуйста, принеси карту Белерианда, которую рисовал Майтимо, но только ту, где отмечены скрытые тропы. И… мне кажется, Мераксес проголодалась. Можешь принести ей тушу оленя, что висит на крюке у входа в кухню?       — Тушу? — брови Феанора взлетели вверх. — Ты хочешь, чтобы я нес оленя через весь внутренний двор?       — Ну, ты же сам сказал, что исполнишь любое желание, — она обезоруживающе улыбнулась. — Это же всего лишь один маленький олень.       Феанор издал восторженное рычание.              В следующие десять минут слуги, случайно оказавшиеся в коридорах, в ужасе прижимались к стенам, видя, как их верховный король и создатель Сильмариллов несется мимо с окровавленной тушей оленя на плече, прижимая локтем свернутый свиток пергамента.       Когда он снова возник на галерее — слегка взлохмаченный, с выбившейся из косы прядью и отчетливым пятном крови на плаще, — Рейенис уже уютно разлеглась на подушках и вытянула ноги, любуясь тем, как мех на новых туфлях подрагивает от ветра.       — Оленя я сбросил Мераксес. Она… оценила, — Феанор положил карту ей на колени. — Что дальше, госпожа? Приказать ветру замолчать? Или принести голову повара, который не успел посыпать ягоды сахаром достаточно ровно?       — Хватит пока, — Рейенис лениво потянулась. — Сядь. Ты слишком быстро бегаешь, у меня голова кружится. И ты устал, наверное, я же тебя совсем загоняла…       Феанор опустился рядом.       Он правда сумасшедший, с восторгом подумала королева. Он абсолютно, совершенно, безвозвратно чокнутый, и… и это было настолько прекрасно и упоительно, что она даже забыла, что совершенно его не знает, и что в другом мире у нее остался муж. И что у него в почти другом мире (чем отличается Аман от Белерианда, кроме красоты, Рейенис представляла смутно) осталась жена, а прямо здесь было шестеро сыновей.       — Спасибо, — в который раз сказала она. — Ты… ты потрясающий.

***

      На этот раз Маэдрос не собирался следить за Феанором намеренно — он просто пытался прийти в себя. Десять минут назад отец буквально выломал дверь в его личную кладовую, проигнорировав протесты, и с рычанием: «Ей нужно самое лучшее, Майтимо, а не твой уксус для солдат!» — утащил единственную бутылку бесценного дорийского вина, которое он берег для особого случая, а на попытку возразить, что вино лечебное, сверкнул глазами так, что лучше было отступить.       После этого Маэдрос вышел проветриться, проверить посты и заодно убедиться, что отец не решил вскрыть еще и оружейную, но увиденное заставило его в который раз спрятаться в тени арки, прижимаясь к стене.       Картина была за гранью любого воображения.       Феанор, который едва склонял голову перед Манвэ, чей гнев сжигал корабли и чье высокомерие было притчей во языцех — сидел на полу у ног Рейенис. Его плащ был перепачкан кровью оленя и кухонной сажей, рядом валялось зеркальце, какой-то гребень и пустая чаша из-под меда, а сама Рейенис, обложенная подушками, которые Маэдрос узнал (они были из его личных покоев), лениво потягивала вино, благодарила за все подношения и называла отца «потрясающим».       Она же всегда была такой. Маэдрос не раз видел, как она болтает со служанками в Химринге, как она вежливо говорит «спасибо» конюхам или с улыбкой спрашивает у поваров о специях. Вежливость для нее была естественной формой существования и она была милой со всеми, кто был ей симпатичен… а сейчас она вдобавок просто получила самую прекрасную, самую редкую и самую опасную игрушку, и теперь играла. Она не хотела унизить его, она просто… наслаждалась его вниманием. В ее понимании это было высшим проявлением той самой рыцарственности, о которой она иногда рассказывала, только возведенной в абсолют. Если великий эльф хочет дарить ей звезды и приносить ягоды — почему бы не позволить ему это? Это весело, это красиво, и это чертовски лестно.       Во взгляде Феанора полыхало сияние, которое Маэдрос видел лишь однажды — когда отец закончил работу над Сильмариллами.       Маэдрос уже собирался уйти, решив, что предел абсурда на сегодня исчерпан, но Рейенис вдруг нахмурилась и посмотрела на свои руки.       — Феанор, — протянула она, — у меня под ногтями какая-то странная угольная пыль. Кажется, когда я трогала ту чашу, которую ты грел в кузнице… это неприятно.       Отец должен был рявкнуть на нее за то, что отвлекает его по пустякам, или, в крайнем случае, кликнуть служанку… но он поспешно выхватил из-за пояса кинжал. Маэдрос похолодел, решив, что Феанор в приступе безумия решил отсечь ей пальцы, но нет — это был его рабочий нож из черного обсидиана и золота, которым он вырезал тончайшие грани драгоценных камней.       Бережно взяв маленькую ладонь Рейенис в свои, он принялся кончиком бесценного лезвия… чистить ей ногти.       У Маэдроса нервно задергался левый глаз.       Верховный король сидел на коленях в грязи и с тщательностью ювелира вычищал грязь из-под ногтей женщины, при этом что-то нежно нашептывая о том, что «такая кожа не должна знать осквернения сажей».       — Слишком остро, — поморщилась Рейенис, глядя на указательный палец. — Можешь подпилить?       Феанор, не моргнув и глазом, вытащил из внутреннего кармана плаща напильник с алмазной крошкой для доводки магических артефактов и с самым серьезным видом принялся делать ей маникюр, аккуратно стачивая края ноготков.       — Идеально, — прошептал он, закончив и целуя кончики ее пальцев. — Теперь они гладкие, как жемчуг Альквалондэ.       Рейенис рассмеялась и легонько потрепала его по взлохмаченным волосам — настолько фамильярно и одновременно нежно, что у Маэдроса снова дернулся глаз.       — Кто бы мог подумать, ты правда умеешь все на свете! — донесся до него ее серебристый голос. — Ты лучший мастер, которого я когда-либо встречала.       Все кончено.       Он делал ей маникюр алмазным напильником. Они ехали в Дориат к Мелиан, и отец только что потратил пять минут на то, чтобы подровнять ногти всаднице дракона.       Маэдрос планировал дипломатическую миссию, надеялся на тонкие переговоры, на холодный, но мирный диалог… Но какое посольство прибудет к границам Завесы Мелиан? Одержимый Феанор, который готов бегать пажом ради каждой улыбки этой девушки, и Рейенис, которая только что осознала, что может приказывать пламени и королям. Если она в шутку попросит его подарить ей этот лес, отец, не задумываясь, обрушит на Менегрот все неистовство нолдор, завоевывая десерт для своей богини.       Они не то что проиграют войну, они станут посмешищем для всей Арды.