12 глава. Ветер, серебро и нифредили

      Маэдрос проснулся от собственного крика. Ему приснилось, что Мераксес, ставшая размером с Луну, изрыгает расплавленные Сильмариллы, а на ее спине отец и Рейенис, обнявшись, дирижируют этим хаосом.       Вскочив с кровати, он первым же делом осознал главную катастрофу — нельзя пускать их на дракона вдвоем.       Если Феанор окажется в небе, на спине Мераксес, прижатый к Рейенис (а он найдет способ прижаться), то к тому моменту, как они долетят до границ Дориата, Белерианд будет обречен. Либо они договорятся до того, что Тингол — просто досадная коряга на пути к их общему величию, либо Феанор окончательно убедит ее, что законы физики и приличий — это для слабых духом.       А еще хуже — если Феанор начнет давать советы по управлению полетом.       На ходу застегивая пряжки плаща и едва не забыв обруч, Маэдрос бросился в покои Рейенис, и, затормозив перед дверями, вперил взгляд в песочные часы, стоявшие в нише. Тонкая струйка песка почти иссякла.       В Арде время измеряли иначе, но в Химринге, благодаря его гостье, у времени появились иные имена. Все — от лордов-сыновей Феанора до последнего конюха — знали, что по распорядку королевы день начинается не с рассвета, а с часа Дракона. До этого момента тревожить ее было официально признано способом самоубийства.       Однажды молодой стражник-нолдо, решив, что Рейенис проспала важный совет, постучал в ее дверь на час раньше. Она открыла ему и ничего не сказала, но в фиалковых глазах полыхнуло такое древнее и беспощадное пламя Валирии, что бедный эльф еще неделю заикался, а в коридоре потом долго пахло паленым озоном.       Маэдрос дождался, пока последняя песчинка упала вниз, осторожно постучал и, услышав приглушенное «Входи, Майтимо», ворвался внутрь.       — Рей! — выпалил он, останавливаясь посреди комнаты. — Слава Эру, ты уже… в состоянии воспринимать реальность.       Рейенис обернулась, сияя той утренней свежестью, которая обычно вызывала у него желание просто закрыть глаза и поспать еще лет сто.       — Доброе утро.       — Да… доброе… послушай, у нас критическая ситуация, — он запнулся, лихорадочно подбирая слова и быстро прокручивая в уме варианты. Пустить Феанора в седло Мераксес нельзя, но отправить Рейенис одну — еще хуже. Тогда отец решит, что она его презирает, или что Маэдрос настроил ее против него… значит…       — Мы не можем лететь, — наконец обрел он голос. — Никто из нас.       — То есть? — нахмурилась Рейенис. — Почему?       — Это… вопрос политики, — быстро выкрутился Маэдрос. — Если ты явишься на драконе, Тингол воспримет это как ультиматум. Как осаду. Он даже Завесу не приоткроет. А отец… если ты полетишь одна, он изведет себя и нас. Он должен быть рядом с тобой каждую минуту этой дороги. Чтобы все видели вас вместе как двух равных владык.       — Я не оставлю Мераксес одну, — отрезала королева. — Или я…       — Она не будет одна! — поспешно перебил он, в ужасе осознав, что только что сказал — предложить Таргариену ехать без дракона было все равно что приказать нолдо завязать глаза, чтобы не видеть звезд.       Рейенис медленно выгнула бровь.       — Она полетит в небе! — лихорадочно зачастил Маэдрос. — Но не под седлом. Она будет следовать за нами, но… выше, в облаках. Или чуть в стороне, за грядой Эред Горгорот. Понимаешь? Это будет наше секретное оружие. Тингол увидит лишь скромное посольство: короли на конях, под знаменами… Он расслабится, он откроет Завесу, думая, что мы у него в руках… и если Мераксес появится, когда мы уже будем внутри… это обеспечит нам совсем иные условия переговоров.       Рейенис перевела взгляд на окно, где во дворе ожидала ее драконица. Потом снова посмотрела на Маэдроса — уже без прежнего возмущения. Что такое переговоры, она знала. Переговоры в ее мире существовали, хотя и проходили всегда в духе «либо вы преклоняете колено, либо мы вас сожжем».       — К тому же, — добавил он тише, — Мераксес нужно пространство. Пусть охотится в предгорьях, пусть разомнет крылья… а Феанор подготовил для тебя коня белее первого снега на вершинах Пелори, и сам выбрал сбрую.       — Сам? — заинтересовалась королева.       — Лично, — не моргнув глазом, подтвердил Маэдрос.       На самом деле это была ложь — конюхи просто подготовили самого спокойного и выносливого скакуна, чтобы Рейенис могла ехать верхом, если вдруг изъявила бы такое желание. Никакого снега Пелори там не было и в помине, и сбруя была обычной офицерской кожей, пропахшей дегтем и конским потом, но если сейчас выскочить во двор и шепнуть Феанору пару правильных слов, то через десять минут у коня будут копыта, подкованные мифрилом, а седло превратится в трон, инкрустированный звездным светом.       — Да ладно, пусть будет конь, — моргнула Рейенис. — Не нервничай, все в порядке, я просто попрошу Мераксес лететь следом.       В очередной раз Маэдрос поразился тому, насколько она, при всей своей пугающей пламенной силе, была… человечной и светлой. Ей не нужно было доказывать свое превосходство ежеминутно и она не искала повода для конфликта там, где его можно было избежать. Если бы на ее месте была какая-нибудь эльфийская дева из высокого рода, она бы уже полчаса рассуждала о достоинстве и о том, почему езда верхом оскорбляет ее статус, а Рейенис просто пожала плечами.       Искренне-благодарно поклонившись, он выскочил за дверь и, не теряя ни секунды, бросился по лестнице вниз, перепрыгивая через три ступеньки.       Феанор стоял у коновязи, скрестив руки на груди, и с мрачным восторгом наблюдал, как Мераксес на башне расправляет крылья, заслоняя солнце.       — Отец! — Маэдрос подлетел к нему. — Слушай меня быстро. Рейенис хочет ехать верхом. Но!       Феанор резко обернулся.       — Верхом? Почему?       — Она… — вспомнив, как вчера королева ворковала с отцом, Маэдрос проглотил все приготовленные было слова про капризы и требования. — Она сказала, что соскучилась по конным прогулкам и призналась, что хотела бы просто… ехать рядом с тобой и разговаривать. И, знаешь… она как-то обмолвилась, что у нее дома были скакуны, подобные застывшему свету, и я взял на себя смелость намекнуть ей, что ты уже подготовил для нее жеребца, белого, как снега Амана, и что ты сам выковал для него сбрую. Представляешь, как она обрадуется, если увидит такое чудо?       Глаза Феанора расширились.       — Обрадуется…       — Она будет в восторге, — подтвердил Маэдрос. — Ты же видел, как она ценит красоту, которую ты создаешь. У тебя есть минут пятнадцать, пока она надевает доспех.       Феанор не стал спорить и даже не упрекнул сына, что тот распоряжается его временем, мгновенно сорвавшись с места.       — Живо ведите жеребца из кровей Оромэ! И несите тончайший мифрил! Я хочу, чтобы сбруя была как иней на рассвете!       Маэдрос прислонился к стене конюшни, глядя, как величайший из эльдар сам хватает щетку и начинает с неистовой страстью вычищать белоснежные бока коня.       Первая проблема была решена. Далеко не последняя, но пока что он справлялся.

***

      Через пятнадцать минут Рейенис Таргариен величественно сошла с крыльца и замерла на месте.       У подножия лестницы стоял скакун, который казался сотканным из лунного света и первого инея. Грива была переплетена серебряными нитями так искусно, что при каждом движении от нее разлетались крошечные искры, сбрую из белоснежной кожи украшали мифриловые пластины, и рубины пылали на них застывшими каплями крови. Подковы покрыли особым составом, и при каждом шаге по камням конь высекал мягкое лиловое сияние — точь-в-точь под цвет ее глаз.       Феанор, сияющий не меньше своего творения, выступил вперед и протянул ей поводья.       — Я слышал, ты соскучилась по земле? Позволь мне сделать так, чтобы каждый твой шаг был подобен песне.       Рейенис посмотрела на коня, потом на Феанора, и ее лицо осветилось такой искренней и радостной улыбкой, что Маэдрос окончательно понял: сегодня никто никого не сожжет.       — Это же великолепно! — восхитилась она, принимая поводья. — Ради такого действительно стоит ездить верхом!       Не став ждать, пока Феанор предложит руку или подставит колено, одним движением королева ухватилась за луку седла и взлетела вверх. Мгновение — и она уже сидела в седле так легко и уверенно, словно родилась на спине этого призрачного скакуна. Серебряные волосы взметнулись и рассыпались по плечам, алый плащ накрыл круп коня, а король нолдор так и замер с полупротянутой рукой.       Если эльфийские девы двигались подобно лебедям или танцующим теням, то в Рейенис была иная, хищная и живая красота. В ней не было хрупкости фарфора, в ней была упругость туго натянутой тетивы… и это было намного прекраснее.       — Он такой быстрый, — Рейенис похлопала жеребца по шее, и тот нетерпеливо перебрал ногами. — Просто прелесть… а какая шелковистая грива… и такие умные глаза… я назову его Йорри! Спасибо, Феанор, ты подарил мне ветер!       За свою долгую жизнь он слышал тысячи слов благодарности, лести и восхищения — ему поклонялись как величайшему из мастеров, его боялись как самого грозного из королей… но никто и никогда не благодарил его с такой лучистой и обезоруживающей простотой. Феанор смотрел на ее улыбку, на то, как тонкие пальцы тонут в перламутровой гриве, и понимал, что готов выковать для нее не только подковы, но и новые звезды, если она попросит.       Маэдрос, уже сидевший в седле чуть поодаль, прикрыл глаза рукой.       Процессия тронулась.

***

      Сначала Рейенис не понравилось, что ее заставляют сойти на землю, но Маэдрос был прав — являться верхом на драконе, не собираясь при этом сжечь противника, было немного излишне. Дракон сам по себе — угроза и объявление войны, а ей совсем не нужно было угрожать; тем более, Феанор обязательно захотел бы в седло с ней, а пускать его Рейенис пока была не готова — он вел себя невозможно мило, и все-таки в памяти еще было живо то, как он назвал Мераксес тварью. Обижаться королева перестала, но остался некий осадок, как и у драконицы, которой она тогда, конечно же, нажаловалась.       Да и дракон — это не лошадь. Она пустила Феанора на спину, когда другого выхода просто не было, но это не значило, что теперь может катать ради развлечения. Он не был истощен, не истекал кровью, не терял сознание и мог передвигаться сам.       Мераксес гордо летела чуть позади их кавалькады, а Рейенис ехала по левую руку от короля нолдор, любуясь всем вокруг — она привыкла смотреть на мир с высоты, но, восседая в седле, видела все совсем другими глазами.       Они проезжали мимо рощ, где стволы деревьев были покрыты серебристым бархатным мхом. Травы были такими высокими, что Йорри утопал в них по колено. Вокруг цвели дикие ирисы и крошечные белые звезды цветов, названия которых она не знала, и даже камни здесь были другими — вдоль дороги попадались валуны, обросшие лишайником, отливающим на солнце медью и золотом, а через их трещины умудрялись прорастать маленькие папоротники. Покрытая каплями тумана паутина, натянутая между двумя кустами терновника, выглядела как ожерелье из бриллиантов. Тишину наполнял стрекот кузнечиков, лес пах чабрецом, и Рейенис была восхищена каждой деталью открывающейся ей картины.       — Эти цветы называют нифредиль, — негромко произнес Феанор. — Они родились под светом звезд, когда мир еще спал, и они… удивительно похожи на тебя.       Рейенис вздрогнула — поглощенная пейзажем, она успела забыть о его присутствии. Меж тем король ехал так близко, что их колени чуть не соприкасались, смотрел на нее с обожанием, делал комплименты… и ей снова стало неуютно.       Это же было плохо и нечестно. Он вбил себе в голову невесть что, а она, получается, этим пользовалась… и полюбить его в ответ так же пока не получалось. Она все еще почти его не знала, хотя то, что узнавала, нравилось ей все больше.       — Потому что они белые? — весело улыбнулась Рейенис, покрутив в пальцах серебристую прядь волос оттенка почти того же, что нифредили.       — Не только, — Феанор понизил голос. — Еще потому, что ты не считаешь нужным ничего доказывать. Ты просто есть — и мир вокруг становится ярче.       Королева издала тихий смешок.       — И это говорит мне тот, кто украшает все одним движением руки?       — Ты дразнишь меня, Рейенис? — спросил он почти шепотом.       — Может быть, — она весело повела плечом. — Но это же правда.       Феанор как-то очень по-настоящему улыбнулся.       — Если это правда, то я украшу для тебя каждый дюйм этой земли, и заставлю реки течь серебром, если тебе нравится этот цвет.       Она делала с ним то, чего не смогли сделать валар, подумал Маэдрос с невольным благоговением — она лишала его гнева. Причем она вела себя совершенно естественно — ей действительно нравилась прогулка, нравился конь и нравились цветы… а отец сейчас начнет сочинять ей стихи на тринадцати диалектах одновременно.       И эти стихи ей тоже понравятся, она же любит стихи. Она может даже положить их на музыку и сыграть на лютне, которую Феанор ей подарил… и тогда отец окончательно уверится, что нашел равного себе творца, и бесповоротно будет принадлежать ей… и не только он. Всадники, едущие позади, уже пять лет как считали ее ожившей легендой, а если она еще и запоет стихи их короля — армия Феанора превратится в армию Рейенис. Они пойдут за ней в самое пекло Ангбанда, просто чтобы услышать финал этой песни.       Благо, Рейенис вряд ли понравилось бы пекло Ангбанда.       — Я люблю серебро, — подтвердила королева, заправляя локон за ушко. — Но не в реках. В реках должна быть вода. Мне больше нравится серебро… не знаю… когда это браслеты, или диадемы, или кубки, или чешуя на броне… нечто в таком роде.       Феанор придержал коня и подался вперед.       — Ты получишь все это. Я выкую тебе диадему, в которой серебро будет сплетено с сиянием утренней звезды — она будет светиться даже в самых глубоких подземельях. Я создам для тебя кубки, в которых вода будет казаться вином, а вино — эликсиром бессмертия, потому что металл будет петь, касаясь твоих губ. А чешуя на твоей броне… я сделаю ее из сплава мифрила и звездного железа, и она будет легкой, как шелк, но ни один клинок Средиземья, будь он эльфийским или орочьим, не сможет оставить на ней даже царапины… и я сделаю так, чтобы это серебро жило. Оно будет сиять, когда ты смеешься, и мерцать холодным пламенем, когда гневаешься.       …она же не просила, она просто сказала, что любит серебро… она просто разговаривала!       Рейенис запоздало осознала свою неосторожность, и ей снова стало неловко. Она обожала подарки, но принимать дары и не давать ничего взамен было нехорошо, а она именно это и делала…       Хотя она дважды спасла ему жизнь, но это было другое. Это было не то, за что благодарят вещами.       Но если она скажет «это уже слишком» или «мне столько не нужно», это будет все равно что сказать вдохновенному рыцарю перед началом турнира «послушай, не сражайся моим именем, а лучше вообще езжай домой». Он оскорбится и будет прав… и ей же правда приятно, но он же думает, что она влюблена, а она…       Да в пекло все.       Да, она вела себя ужасно, но если иначе было нельзя — нужно делать это красиво.       — Если ты все это мне подаришь, — улыбка Рейенис стала нежной, — я буду сиять ярче дев твоего народа. Ты просто удивительный, ты угадываешь мои желания раньше меня самой.       Глаза Феанора сверкнули еще ярче, и он накрыл ее руку на поводьях своей.       — Ты и так сияешь ярче любой девы, когда-либо ступавшей по этим землям. Тебе не нужно серебро, чтобы затмить их.       Внутри Рейенис что-то перевернулось, и она перестала взвешивать свои действия — он был близко, он обещал подарить ей весь мир, он был прекрасен и этого было достаточно. Если бы они стояли на земле, она бы его обняла, но они сидели верхом, так что, подавшись вперед, она прижалась щекой к его плечу.       Феанор замер так, как будто его поразило молнией. Мир вокруг перестал существовать — исчезли запахи Ард-Галена, топот коней за спиной, вечные думы о Сильмариллах и ненависть к Морготу. Осталось только ощущение тепла ее щеки, проникающее через бархат кафтана и кольчугу прямо в его мятежную суть. Словно к нему прильнула сама Жизнь, которую он вечно пытался поймать и заковать в камни.       Все то серебро, которое он обещал ей выковать, все диадемы и кубки показались жалким прахом. Что значил холодный металл по сравнению с этим живым теплом? Он был величайшим творцом, но ни одно его творение никогда не смогло бы повторить эту искреннюю спонтанную нежность.       Когда она отстранилась, Феанор почувствовал себя так, словно у него вырвали кусок души.       — Ты не боишься, что я к этому привыкну? — лукаво спросила Рейенис, все же решившись мимолетно и крайне завуалированно намекнуть на великий масштаб его чувств. — А если тебе придется ковать для меня целую вечность? Что тогда, Феанаро?       Резко натянув поводья, он заставил своего жеребца встать на дыбы, развернулся к ней и счастливо рассмеялся.       — Вечность без молота и огня была бы для меня адом. Но вечность, в которой я создаю оправу для твоего света… Привыкай. Требуй. Повелевай. Если тебе понадобится лестница из звезд, чтобы коснуться луны — я выкую ее. Если тебе будет мало этого мира — я разрушу его и построю новый, где все, от песка до купола неба, будет носить твое имя.       …ну почему она не могла просто взять и влюбиться в него? Он же был, наверное, лучше всех мужчин, которых она видела. Невозможно красивый, пылающий ослепительным огнем, безумно гениальный и обожающий ее безраздельно… если бы ей было шестнадцать, она бы уже потеряла голову. Но ей было не шестнадцать. Рейенис вела себя, как подросток — потому что всегда так себя вела, и на фоне живущих уже тысячелетия эльфов тем более казалась чуть ли не младенцем, но ей было тридцать пять, когда она направила Мераксес к замку Уллеров, где, вероятно, погибла, и здесь прошло уже пять лет, так что она стала еще старше — хотя внешне никак не менялась, наоборот, парадоксальным образом стала выглядеть моложе своих лет. Для того, кому было две тысячи, эти годы казались пушинкой, но для нее это время было гораздо материальнее, и, какой бы она ни была безрассудной, влюбиться за неделю уже не могла даже в самую ослепительную красоту и самые безумные обещания.       Жеребец под седлом нетерпеливо вздрогнул — ему не хотелось стоять на месте, пока хозяйка ведет беседы, ему хотелось нестись на крыльях ветра, и Рейенис пришла в голову очередная шальная мысль. Это было точно лучше, чем сгорать от неловкости под чужим пристальным взглядом.       — Сначала догони! — азартно предложила она, пуская Йорри в галоп.       Издав гортанный клич, Феанор рванулся следом. Черный и серебристый вихри слились в один поток, уносясь вдаль по золотистой равнине под аккомпанемент звонкого смеха королевы.       Маэдрос придержал своего коня, глядя им вслед, и обернулся к воинам, которые тоже в замешательстве придержали лошадей, не зная, стоит ли мчаться на защиту короля, который, кажется, забыл о существовании врагов, засад и здравого смысла.       — Не дергайтесь, — скомандовал Маэдрос. — Пусть бегут. Королю нужно… выпустить пар. И ей тоже.       Солнце уже начало неспешный путь к закату, окрашивая облака в нежно-розовые тона. До темноты оставалось еще часа два.       — Через пару часов устроим привал там, где ручей впадает в рощу, — приказал Маэдрос, направляя отряд следом. — К тому времени они как раз набегаются.       По крайней мере, он на это надеялся.