13 глава. Бремя свободы осилит счастливый

      Солнце, скрываясь за далекими пиками Хитлума, окрашивало небо в цвет запекшейся крови и жженого золота. Облака, вытянутые ветром в длинные рваные перья, казались следами драконьих когтей на куполе небосвода. На востоке проступала синева, в которой одна за другой вспыхивали холодные звезды, а на юге впереди вздымались клыки Эред Горгорот — изломанные, иссиня-черные и лишенные всякой растительности.       Привал устроили на границе Ард-Гален и Нан-Дунгортеб, в небольшой котловине, защищенной кольцом древних ив, чьи ветви свисали до земли, образуя подобие живого шатра. Стекающий с гор ручей замедлял здесь свой бег, образуя небольшую заводь, и рядом с ним росла сочная трава, усыпанная нифредилями, и от их нежного сияния казалось, что земля под копытами коней усыпана жемчугом.       Мераксес уютно устроилась на одном из уступов в паре сотен метров над лагерем. Сначала она долго и придирчиво вытаптывала место, пробуя когтями прочность камня, затем несколько раз повернулась вокруг своей оси, устраиваясь поудобнее, и, наконец, выпустив струйку пара, сложила крылья. Глядя на то, как золотисто-медная чешуя драконицы поблескивает в последних лучах закатного солнца, Маэдрос невольно усмехнулся, думая, что они с Рейенис абсолютно одинаковые — обе ищут комфорт так, словно это не выжженная войной земля, а их собственный замок в далекой Валирии.       Кстати, о Рейенис.       Он бросил взгляд на пустую дорогу — их с отцом не было уже слишком долго.       Ард-Гален только казался пустым. Где-то в тенях могли рыскать лазутчики Ангбанда или голодные твари из ущелий… а если Йорри оступился в кроличью нору? А если отец, ослепленный восторгом, не заметил засады? Или… или они просто решили не возвращаться, увлекшись безумной погоней за горизонт?       Но тут до его слуха донесся отдаленный дробный топот копыт и заливистый счастливый смех, который совершенно не вязался с мрачными предгорьями, и через мгновение из вечернего тумана вынырнули два всадника. Затормозив у ив так резко, что кони присели на задние ноги, Рейенис соскочила на землю, прежде чем жеребец окончательно замер.       — Ты жульничал! — весело возмутилась она, указывая на Феанора пальцем. — Признавайся, ты нашептал этому зверю какое-то заклинание? На повороте у ручья ты должен был отстать!       Феанор спешился следом, и, сорвав с головы съехавший на лоб обруч, просто отбросил его на седло, не заботясь о достоинстве.       — Это называется знание троп. Но признаю… — он подошел к ней ближе, игнорируя подошедшего Маэдроса, — еще немного, и я бы увидел только кончик твоего плаща.       — Вот именно! — шутливо возмутилась Рейенис. — Ты просто не умеешь проигрывать. Майтимо! Скажи ему, что это было нечестно! Он срезал угол через колючие кусты!       Маэдрос перевел взгляд с раскрасневшейся королевы на Феанора, который смотрел на нее с таким жадным восхищением, что это было почти неприлично.       — В этом весь мой отец, — отозвался он с легкой улыбкой. — Он не признает препятствий, если впереди видит цель. Идите к огню.       Вскинув голову, Рейенис быстро глянула на Мераксес, убедившись, что драконица выглядит всецело довольной жизнью, и только потом танцующей походкой подошла к костру. Феанор среагировал мгновенно — еще до того, как королева опустилась на заранее подготовленную охапку лапника, сорвал с седла подстилку из меха белого медведя и свой плащ. Вместо лапника Рейенис села на белоснежное меховое облако.       — Ух ты, — восхищенно протянула она. — Боги, какой же ты заботливый. Ты даже не дал мне коснуться земли.       — Пока я рядом, — твердо произнес Феанор, — ни холод камня, ни пыль дорог не посмеют тебя коснуться.       Опустившись на одно колено у пламени, он сосредоточенно начал ворошить угли длинным прутом и подкладывать поленья так, чтобы жар шел ровно в ее сторону, но при этом ни одна искра не смела вылететь на мех. Рейенис наблюдала за этим с долей замешательства — конечно, она привыкла, что о ней заботятся, она всегда была младшей, родители и старшие брат с сестрой ее обожали и не дали бы сидеть на холодном… но никто из них не успел бы подстелить плащ, пока она еще в движении, и никто бы не следил за ее удобством настолько… пристально. Максимум они устроили бы все заранее или сказали нечто вроде «Рей, не вздумай садиться на камень».       Закончив с костром, Феанор достал из седельных сумок свертки и перед Рейенис на серебряном блюде появился лембас, обернутый в свежие листья, холодное запеченное мясо дикой птицы, козий сыр и сочные груши. Наполнив ее кубок вином, он подал ей его так, словно вручал корону.       — И не беспокойся о Мераксес, — добавил Феанор. — Майтимо уже проследил, чтобы ей принесли оленя.       Сказать, что в горах драконица охотилась сама и к концу вечера должна была быть сытой, у Рейенис не повернулся язык. Это было невозможно мило.       Взяв один лембас, пахнущий медом и весенним ветром, она снова посмотрела на короля, который так и не поднялся с колена и наблюдал за ней с такой сосредоточенностью, будто ждал вердикта самой судьбы.       Разломив лепешку пополам, Рейенис протянула ему половинку.       — Я не съем все одна, — объяснила она этот порыв. — И ты же тоже голодный.       В его глазах отразилось почти детское замешательство, и, прежде чем взять хлеб, он поднес ее руку к губам, целуя пальцы.       — И сыр, — Рейенис пододвинула к нему блюдце. — И дичь… я правда сама не съем, бери все.       В лагере воцарилась тишина, нарушаемая лишь далеким рокотом спящей Мераксес.       Феанор медленно взял кусочек дичи и ломтик сыра, садясь на край меховой подстилки. Выглядел он так, будто королева вручила ему как минимум драконье яйцо, но она решила не спрашивать, что такого особенного в обычном предложении поесть вместе.       Маэдрос, делая вид, что занят чисткой меча, не сводил с них глаз.       Она же даже не старалась. Она просто вела себя так, будто они старые друзья… а отец рядом с ней чувствовал себя дома. Впервые за долгое время.       — Расскажи мне что-то, — попросила Рейенис, смущенная под прицелами эльфийских взглядов. — О… о себе. Майтимо говорил, ты много путешествовал… и что в это время ты видел самое красивое?       Какое-то время Феанор молчал, глядя, как искры костра улетают в сторону черных пиков Эред Горгорот.       — Самое красивое… — наконец медленно повторил он, словно пробуя слово на вкус. — Многие сказали бы — свет Древ на склонах Таникветиль. Или серебристые гавани Альквалондэ. Но я… я никогда не любил застывшую красоту праздников. Когда я был моложе и мой разум еще не был отравлен ложью Моринготто, я уходил далеко на север Амана, в земли, где свет Древ едва касался горизонта, превращаясь в вечные сумерки. Там, среди ледяных утесов, море встречается с небом, и облака над океаном окрашивались в цвета, которым я так и не смог дать названия — смесь фиалкового, жемчужного и того огня, который горит в твоих глазах… но если ты спросишь меня сейчас, что я видел самого красивого за все эпохи… то это был момент, когда я открыл глаза в луже собственной крови и увидел в небе не смерть, а крыло твоего дракона.       — Ты и это делаешь потрясающе, — Рейенис покачала головой. — Ты даже рассказываешь непревзойденно, как будто поешь.       Маэдрос напрягся, вспоминая свои прошлые опасения насчет стихов отца.       — Я могла бы положить каждое твое слово на музыку, — продолжила королева.       Феанор посмотрел на нее с искренним восторгом.       — Ты хочешь сказать, что мой голос в твоих мыслях обретает ритм? Ты… ты понимаешь, что предлагаешь? Все в этом мире началось с Песни. Валар пели, и мир возник… если ты вплетешь мой огонь в свои струи, если ты заставишь мои слова звучать через свою фэа… это будет новая Музыка.       — Отлично, — радостно подытожила Рейенис, вынимая из заплечного мешка недавно подаренную им лютню. — Может, дословно у меня и не получится, но кое-что давно крутится в голове.       Тишину предгорий разорвал рокочущий аккорд, глубокий, словно гул просыпающегося вулкана или рык Мераксес. Пальцы королевы побежали быстрее, извлекая мелодию, в которой слышался ритм летящей кавалерии и звон валирийской стали — дерзкую, быструю и наполненную огнем.       — Где ты был?.. Или нет, каким ты стал… — начала Рейенис, глянув на замершего Феанора. — Сколько раз сменилось море сушей?..       Маэдроса пробрала дрожь.       Великий Эру… она пела про него. Она пела ему… про него.       — Для тебя — и стон, и стих, и сталь… Для тебя все это, так послушай, перестань приходить во тьме по собственную душу, тщиться заковать ее в хрусталь…       Из рокота музыка превратилась в неистовый вихрь. Мифриловые струны начали испускать бледное сияние, и; казалось, звук источали даже котловина, ивы и камни.       Феанор смотрел на нее, не мигая.       — Где скользит дорога по камням, падая в объятия рассвета сквозь седловину меж ушей коня… — Рейенис задорно встряхнула серебристыми косичками, — …и уже ничуть не странно, что все это для меня…       Лютня зазвучала светлее и звонче, словно обсидиан вдруг наполнился солнечным светом.       — О, ветер дальних странствий на исходе лета — ветер этот тоже для меня!       Мелодия окончательно сорвалась в безудержный полет.       — Для тебя… — прошептал Феанор одними губами.       Маэдрос, застывший в тени, чувствовал, как по спине струится холодный пот.       Да… она уничтожит этот мир. Она сожжет его дотла, просто проходя мимо, просто встряхивая косичками под музыку. Но, великий Эру, как же красиво она это сделает…       Музыка стала торжественней, и голос Рейенис взлетел в небеса, звеня среди молчаливых звезд Варды.       — Бремя свободы осилит счастливый! Никто никогда и не мыслил о пути назад…       Счастливый?       Все его существование после Исхода было основано на праведном гневе, на долге, на Клятве и на невыносимой тяжести потери. Он привык быть великим, обреченным и преданным, привык нести бремя, от которого стонали горы… Но он никогда — ни на секунду — не позволял себе думать, что это бремя может нести кто-то счастливый. Ему казалось, что счастье осталось там, в блаженном Амане, и сгорело вместе с кораблями… а теперь эта женщина ударила по струнам и заявила на всю Арду, что свобода и счастье — это одно целое.       — Все быстрее время уходит, мы понад обрывом, — Рейенис на мгновение понизила голос, чтобы снова повысить до мелодичного крика, — смотрит в глаза — гроза!       Звук оборвался коротким и резким ударом ладони по деке.       В повисшей тишине королева обвела взглядом лагерь, любуясь произведенным впечатлением.       Десятки воинов замерли на своих постах и у костров, словно их поразило заклятье. Кто-то сжимал в руке недочищенный меч, кто-то так и застыл с поднесенным к губам кубком. В глазах побледневшего Маэдроса читался священный трепет напополам с паникой. Феанор смотрел на нее с обожанием и мучительной жаждой.       Мераксес, до этого мирно дремавшая на уступе, вдруг издала одобрительное глухое ворчание, от которого задрожали мелкие камни под ногами.       — Ну… — тихо проговорила Рейенис, пряча лютню обратно, — …не совсем то, как я и говорила, но примерно… так.       — Да… — Феанор коснулся кончиками пальцев ее подбородка. — Ты права. Ты станешь моей женой.       Что?..       В смысле — женой?       — Счастливый осилит бремя, — отрезал он. — Я выбрал свое счастье и сделаю тебя своей королевой перед лицом всех эльдар.       — Да я же… — Рейнис окончательно растерялась, и чуть не выпалила, что не имела в виду ничего такого, что Феанор вечно принимает ее слова слишком буквально, и еще много чего, но вовремя вспомнила, что они не одни. Она вспыхивала, как пламя, но никакой гнев не мог заставить ее забыть главное: нельзя кричать на короля прилюдно. Пока вокруг никого нет (или почти никого) можно хоть швыряться в него стульями, но пока их окружают воины и слуги, он должен быть в их глазах повелителем.       Но и просто оставлять все, как есть, тоже было нельзя.       — Феанаро, — Рейенис постаралась добавить голосу хоть немного твердости, — нам надо поговорить. Прямо сейчас. Наедине.       На пытающегося делать ей знаки и умоляющие глаза Маэдроса она не смотрела.

***

      Через минуту они с Феанором стояли у заводи, где ручей почти затихал, превращаясь в зеркало из черного стекла. Ивы склонялись так низко, что серебристые ветви касались воды, и внутри этого шатра царил полумрак, освещаемый лишь призрачным светом нифредилей.       Остановившись у кромки воды, король повернулся к ней и скрестил руки на груди, чуть наклонив голову.       — Теперь мы одни. О чем ты хотела поговорить?       Рейенис в отчаянии закусила губу, понимая, что все слова снова теряются. Она была поэтом, но не дипломатом, она умела договариваться только с братом и сестрой — и то потому, что они ее обожали, и все ее обычные приемы вроде милых манипуляций, очаровательных глаз или угроз принести пламя и кровь сейчас не работали.       — Мне кажется… — начала она, — ты слишком… торопишься. Мы знакомы, да, но не так… не настолько близко. И… — вдруг Рейенис озарило, — у тебя же есть жена! Как я могу быть твоей королевой?       Горько усмехнувшись, Феанор качнул головой,.       — Нерданель Мудрая перестала быть моей женой еще в Амане, в тот день, когда я уходил в изгнание в Форменос, а она предпочла остаться в доме своего отца и отвернулась от меня.       Рейенис признала логику — Маэдрос тоже так говорил. Жена не ушла с ним и перестала быть женой. Ее муж и брат остался не то что на другом континенте — в другом мире. Официально им ничего не мешало. Они были свободными, равными, взрослыми людьми…       …взрослыми.       До сих пор она старательно отгоняла от себя эти мысли. Таргариены в целом не привыкли думать о таких вещах, и, видя в зеркале неизменно юное лицо, окруженная такими же вечно юными эльдар, Рейенис постепенно начала считать себя одной из них, но…       — Я же не эльф, — сказала она. — Я не знаю, кто я, с учетом крови дракона… но если я человек, я же однажды… умру. Просто от старости. Майтимо говорил, что Вторые Дети Эру умирают и их души навсегда покидают этот мир… а ваши души остаются. Хотя я понятия не имею, как это происходит.       Феанор стремительно побледнел и Рейенис даже испугалась, что ему стало плохо.       — Умрешь?.. — эхом повторил он.       — Я бы не хотела, но это же… закон? — тихо спросила она, глядя снизу вверх.       — Нет, — король обхватил ладонями ее лицо. — Нет. Я не для того вырвался из рук смерти под Тангородримом, чтобы позволить судьбе забрать тебя. Я — Феанаро, я поймал свет Древ, который должен был угаснуть навсегда, я заставил камни хранить жизнь… а ты…       Рейенис показалось, что он смотрит прямо ей в душу и видит эту душу так же отчетливо, как ее саму.       — Ты не человек, — прошептал Феанор. — В тебе кровь дракона. Смертные не поют Песни Силы и не заставляют мифрил дрожать от страха. Ты не умрешь, как умирают люди!       — Поэтому я хочу увидеть Мелиан, — напомнила она. — Тогда я буду знать точно… надеюсь. Она же майэ и скажет, кто я такая, что могу и что мне делать.       Затаившийся в листве Маэдрос с облегчением прикрыл глаза.       Она не сказала «нет», не оттолкнула его, не назвала безумцем и не заявила, что любит другого. Слава Эру, она дала ему надежду… но теперь, если Мелиан посмеет замяться, скажет хоть слово о «человеческой доле» или о том, что участь Рейенис ей неясна, отец вытрясет из майэ это бессмертие вместе с душой и разберет Менегрот по камешку, если решит, что в подвалах спрятано лекарство от смерти для этой женщины.       — Мелиан… — повторил Феанор. — Да. Она — одна из тех, кто ткал покровы этого мира. Она видит суть вещей. Если тебе нужно ее подтверждение, чтобы поверить мне — ты его получишь. Что же до того, что тебе делать… просто сияй. Играй на своей лютне, пой, улыбайся, а со всем остальным — с богами, со смертью и с королями — я разберусь сам.       Рейенис подумала, что это невозможно.       Да, она его не знала. Да, она уже не была подростком и не велась на красоту и клятвы. Но она же не была железной! Как она могла оставаться равнодушной, когда кто-то настолько прекрасный и могущественный так ее… любил?       Логика, осторожность, память о прошлом и здравый смысл рассыпались в прах под обжигающим взглядом Духа Огня — и, подавшись вперед, она его поцеловала. Жадно, требовательно, так, как умеют только драконы и королевы, сотканные из пламени, и Феанор ответил ей с тем же жаром, почти до боли сжимая плечи.