15 глава. Самый красивый небесный замок

      Четыре дня пути от границ Дориата прошли в звенящем молчании — Рейенис ехала впереди отряда, не оборачиваясь и не замедляя шага, а на привалах занималась конем или уходила к Мераксес, подчеркнуто игнорируя любые попытки Феанора заговорить. Он думал, это из-за попыток приказывать ее дракону и не пытался привлекать внимание, и, может быть, его также сдерживал Майтимо. Королева не уточняла. Королева была в ярости.       Она же понятия не имела, что этот чертов камень значит для эльфов так много. Что он буквально живой. Маэдрос говорил об этом что-то, но… не так прямо. Или Рейенис просто не задумалась. В Менегроте же она задумалась, осознала и ужаснулась, и боялась, что если откроет рот, чтобы сказать Феанору хотя бы «привет» — сразу же накричит, заодно обругав на валирийском.       Но когда он заявил, что намерен прямо сейчас построить для нее обещанный замок, гнев моментально сменился на милость — она была отходчивой, тем более, когда за это ей что-то дарили.

***

      Рейенис стояла на самом краю гранитного уступа западного отрога Химринга и перед ней расстилался ослепительно прекрасный мир.       На севере лежала Лотланн — огромная серо-зеленая пустошь, по которой быстро бежали тени от облаков. На краю горизонта небо смыкалось с землей в свинцовой дымке, и из этого марева, словно три когтя чудовища, вонзались в небо пики Тангородрима. Земля на западе вздымалась крутыми лесистыми склонами Дортониона. Между Химрингом и Дортонионом зиял провал перевала Аглон, сверху похожий на рваную рану в теле Арды. За каменистыми холмами Химлада на юге земля постепенно опускалась к речным долинам и в золотистой дымке, угадывались верховья Келона, петляющего среди лугов.       Под ногами из холма вытекали истоки Малого Гелиона, и ледяная вода срывалась вниз, разбиваясь о камни в пыль. Ни единого деревца, только лишайники, вцепившиеся в камни, и голая скала, отполированная вековыми ветрами.       — Здесь, — негромко произнес Феанор ей на ухо. — Я построю его здесь. Выше облаков и выше страха. Я заставлю эти скалы расцвести мрамором и хрусталем.       — Ты знаешь, — сказала Рейенис, — ради меня еще ничего не строили. Особенно… так.       — Значит, те, кто окружал тебя раньше, были слепцами или нищими духом, — усмехнулся он. — Как можно смотреть на пламя и не желать воздвигнуть для него достойный храм?       — Действительно… — она обернулась к нему, окончательно забывая про обиду и весело сверкнув глазами. — Строй! Пусть это будет самый красивый небесный замок!       Хищно улыбнувшись, Феанор сбросил с плеч плащ прямо на камни, оставшись в легком камзоле.       — Отойди немного, — бросил он через плечо. — И не пугайся.       Рейенис послушно отступила назад.       Феанор вскинул руки, и в ту же секунду ветер на вершине Химринга внезапно стих.       — A-lá-më… — первый звук сорвался с губ низким гулом.       По подошвам сапог королевы пробежала дрожь. — гора словно проснулась. Серый гранит вдруг утратил свою твердость — поверхность камня подернулась мелкой рябью, как вода под порывом ветра, и из серого марева начали проступать первые очертания.       — Taura-më…       Второе слово упало в камень, и рябь на граните превратилась в бурлящий поток. Из серой мглы, послушной воле творца, начали прорастать светлые жилы — сначала робко, словно пробуя мир на прочность, а затем все смелее, пробивая толщу векового камня.       — O-ran-ca…       Белый мрамор хлынул из недр горы, как молоко из переполненной чаши. Полированные стены взметнулись ввысь, поймав в свои зеркала отражение звезд и бледное лицо Рейенис, с восторгом и долей ужаса наблюдающей, как множатся бесконечные коридоры еще не построенного замка, и как играет свет на гранях, которых мгновение назад не существовало.       Голос Феанора крепчал, вплетая в заклинание новые ноты.       Небо взрезали тонкие башни — казалось, их шпили вот-вот проткнут луну. Одна, вторая, третья… Они росли, словно вытекая одна из другой, перетекая ажурными арками и мостами, что повисли над пропастью, не имея никакой опоры, кроме воли создателя.       — …anar-inqua…       Из черненого серебра и обсидиана сложились стены кузницы. Возникла главная терраса — широкая, как площадь, выложенная плитами ослепительно белого камня. По краю террасы взметнулись невысокие колонны. Из ничего пророс фонтан, выточенный из цельного сапфира, но вместо воды из глубины камня потянулись вверх трепетные струи чистого света.       Мрамор лился вверх, подчиняясь плавным движениям его рук, и каждая его интонация заставляла материю менять свойства — когда голос звучал звонко и чисто, камень становился прозрачным, как лед, превращаясь в узкие высокие окна, когда он запел жестче и отчетливее, по белым стенам побежали огненные жилы — он вплетал в мрамор золото, создавая узоры, которые напоминали не то созвездия, не то ветви деревьев, охваченные пламенем.       В воздухе пахло озоном и разогретым камнем.       Рейенис смотрела и не могла отвести взгляда.       Феанор застыл в центре этого вихря творения — и весь мир застыл вместе с ним, ожидая, что он скажет дальше. Ветер трепал его темные волосы, бросая пряди на высокий лоб. Глаза светились изнутри, отражая рождение мира. Он дирижировал самой материей Арды, заставляя камень течь, как воск, и застывать там, где падала его воля…       Творец. Владыка. Безумец. Бог.       Он горел, каждая черта его лица была напряжена до предела — высокие скулы, твердая линия челюсти, резкая складка между бровями — и он не замечал ничего вокруг, кроме своей песни.       Она видела королей, видела великих лордов и гордых воинов, но никто из них не обладал такой полнотой власти над самой сутью вещей… и никогда еще она не видела, чтобы кто-то так любил само право творить. Чтобы кто-то отдавал себя творению так полно, так безоглядно и с таким яростным восторгом… потому что жил этим, потому что умер, если бы перестал.       Наконец последний шпиль, увенчанный острым пиком, застыл в зените, вонзаясь в синеву сумерек. Золотые жилы на мраморе погасли, впитываясь в камень.       Феанор медленно опустил руки, повернулся к ней и как-то сломанно улыбнулся.       — Видишь… Я обещал тебе… что он будет стоять вечно.       И упал на колени.       Рейенис оцепенела — настолько это было невозможно. Только что он казался божеством, и вдруг…       «…я буду истощен так, будто три дня кряду сражался с балрогами…»       Да какого…       — Майтимо! — рявкнула она, резко обернувшись. — Кто-нибудь!       Маэдрос возник на пороге прежде, чем эхо ее окрика успело коснуться сводов. За его спиной четверо воинов несли носилки и сосуды с горячей водой.       От его вида Рейенис стало немного спокойнее — ни в одном его движении не было паники, которую можно было бы ожидать от сына, чей отец только что рухнул замертво. Он жестом приказал воинам занять позиции и, пока те осторожно перекладывали Феанора на носилки, повернулся к ней.       — Что с ним? — спросила Рейенис. — Он же не…       Да ерунда, как он может умереть от того, что построил замок? Он же был так уверен и так хвастался, и все называли его величайшим творцом, и он правда создавал удивительные вещи…       — Он жив. Ты видела Духа Огня в действии, а теперь видишь цену, — печально улыбнулся Маэдрос. — В Валиноре, закончив Сильмариллы, он не выходил из покоев три луны.       Рейенис медленно кивнула.       С одной стороны, это было логично — человек (или эльф) устает, если таскает камни. Феанор почти что таскал камни, только голосом и магией. С другой… он делал все это для нее, и это было примерно так же, как если бы он сражался на турнире за ее честь, и был ранен. То есть, это было красиво, благородно и ради нее, и… и ей не было стыдно, но ей очень хотелось ему помочь.       Хотя как она могла ему помочь, она не умела лечить…       — Вверх по спирали, в западную башню! — скомандовал Маэдрос воинам. — Там покои с самым широким очагом. Живее!       Нолдор двинулись по свежесотворенным ступеням, унося бесчувственного короля. Рейенис закусила губу.       — Ему нужен лекарь? — быстро спросила она. — Лекарство… что-то вроде… не знаю… чая? Бульона?       — Лекарь не соберет по кусочкам дух, который разлетелся, чтобы стать стенами и шпилями, — тихо ответил Маэдрос. — Чай или бульон тут бессильны. Нужно просто подождать.       Подождать… в целом, правильно было подождать, но в то же время как-то нечестно. Если она просто развернется и уйдет, это будет практически как предательство… а что она могла?       Когда болела сама Рейенис, ей давали горячее молоко. В детстве — матушка, потом — Висенья… они добавляли туда мед и имбирь… может, это не помогло бы, но вреда точно бы не было.       — Стой! — она схватила собирающегося уйти Маэдроса за рукав. — Прикажи нагреть молоко. Пусть туда добавят мед и специи.       На его лице отразилось искреннее недоумение.       — Рей, послушай, его тело не повреждено. Ему не нужны земные средства, он не простужен и не умирает, он просто…       — Заткнись и тащи! — перебила королева его так резко, что воины у носилок вздрогнули. — Мед, имбирь и молоко! И чтобы оно обжигало пальцы!       Маэдрос открыл было рот, чтобы возразить, что имбирь — это корень из далеких южных земель, который в Химринге берегут для особых настоек, но, встретившись со взглядом Рейенис, передумал и коротко кивнул нолдор, давая знак одному из них бежать на кухню.       Королева развернулась и решительно последовала за носилками вглубь западной башни.

***

      Приказ Рейенис принести молока граничил с абсурдом, и все же Маэдрос лично явился в нижние загоны, где содержали скот.       Коров здесь растили исключительно как корм для Мераксес — этих животных эльфы и за живых-то существ особо не считали, так, движущийся рацион для дракона, так что когда он подошел к пастухам и сухо приказал надоить самого жирного молока, те замерли с открытыми ртами. Один из них даже выронил охапку сена.       — Лорд Майтимо? — переспросил старший пастух, глядя на сверкающие доспехи верховного лорда Химринга. — Для… для Мераксес? Она проголодалась раньше времени?       — Для короля, — отрезал Маэдрос, стараясь сохранить на лице выражение ледяного достоинства, хотя внутри все переворачивалось от нелепости ситуации. — Нагреть на огне. Добавить меда. И тот корень, что привезли из Халлхейма… имбирь. Живее.       На него посмотрели как на умалишенного, но спорить было самоубийством.       В спальне, куда унесли отца, абсурд дошел до предела.       Четверо суровых воинов-нолдор, ветеранов, прошедших огонь Дагор-нуин-Гилиат, застыли в самых нелепых позах. Один, прижав к груди тяжелый венец Феанора, испуганно моргал, глядя на королеву. Другой, запутавшись в складках королевского плаща, замер на одном колене.       Рейенис стояла посреди залы, уперев руки в бока,       — Вы медленнее черепах! Снимите с него этот обруч, он же мешает!       Нолдор дружно вздрогнули — за пять лет жизни в одном лагере все усвоили, что когда в голосе девы из рода Таргариен звенят металлические нотки, а в глазах начинает плескаться фиолетовое пламя — спорить бесполезно, опасно и чревато подпаленными плащами. Тот, что прижимал к груди венец, отпрянул так резко, будто обруч внезапно раскалился, и с почтительным трепетом уложил его на ближайший столик. Двое других, забыв о неспешности, в четыре руки освободили плечи Феанора от тяжелой туники.       — И камин! Почему его до сих пор не разожгли?! — Рейенис ткнула пальцем в сторону очага.       Четвертый нолдо буквально рухнул на колени перед камином, и через секунду там взвился столб огня, подгоняемый магией или просто страхом перед гневом королевы.       Появившийся в дверях Маэдрос на мгновение прикрыл глаза, сдерживая смешок.       — Вы свободны, — негромко произнес он. — Идите.       Эльфы исчезли из покоев так быстро, что полы плащей даже не успели коснуться дверного косяка.       Рейенис, не дожидаясь приглашения, выхватила из рук Маэдроса кубок, уселась на край кровати и запустила руку под затылок Феанора.       В величайшего из эльдар, чья душа только что перекроила саму земную твердь, пытались влить варево из-под коровы.       — Рей… — снова попытался Маэдрос. — Это бесполезно. Ему не нужно питание. Он вернется, когда его фэа наполнится светом вновь, и ты…       — Заткнись, Майтимо! — отрезала она, даже не обернувшись. — А ты — пей! Слышишь меня? Пей, пока я не велела Мераксес поджарить эти башни вместе с тобой!       Маэдрос покачал головой, отступая на шаг, и сложил руки на груди.       Когда первая капля обжигающего, сладкого и пряного напитка коснулась его языка, Феанор все-таки сглотнул. Мертвенная бледность не исчезла, но губы слегка порозовели.       — Вот так, — голос Рейенис вдруг смягчился, потеряв стальные нотки. — Молодец…       Когда кубок наполовину опустел, она снова уложила Феанора на подушки, поправив разметавшиеся по мехам черные пряди. Он все еще был в глубоком забытьи, но теперь это не походило на холодную смерть — скорее на целебный сон воина после битвы.       Маэдрос подошел ближе, глядя на отца с нескрываемым изумлением.       — Ты действительно заставила его пить молоко…       — Это еще что, — фыркнула Рейенис. — Я не заставила, я почти что мило попросила. Когда это делала Вис, она разжимала нам с Эйегоном зубы кинжалом… так! — вскинулась она. — Теперь нужны одеяла!       — Рей… — взмолился Маэдрос. — Одеяла не помогут. Он не простудился на сквозняке. Он не ранен стрелой. Он даже не болен в привычном смысле слова. Он просто… пуст. Он потратил себя до последней искры. Ему нужно время, чтобы внутренний колодец снова наполнился светом, а не гора шерсти сверху!       Рейенис резко обернулась к нему, и Маэдрос невольно отступил.       — Заткнись и тащи!       Легче было принести все одеяла Белерианда, чем ее переспорить.       — Хорошо, — сдался он, пятясь к дверям. — Принесу. Медвежьи шкуры, волчий мех, горный пух… Может, заодно ковер из главного зала? Или, обить стены войлоком?       — Неплохая идея, — фыркнула Рейенис, то ли иронизируя в ответ, то ли принимая иронию за чистую монету.       Перспектива превращать Химринг в мягкую войлочную камеру все же показалась слишком реальной угрозой, и Маэдрос поспешно ретировался.       Спустя четверть часа в покои ввалились двое воинов, согнувшихся под весом тяжелых шкур полярных медведей и огромных одеял из шерсти горных баранов, и начали укутывать короля под бдительным контролем Рейенис, которая руководила процессом так, словно командовала обороной крепости.       Маэдрос прислонился спиной к стене в коридоре, слушая ее приказы. Лично попадаться ей на глаза он пока не решался.       — Левее! Не смейте подтыкать так туго! Еще одну шкуру сверху, живее, я все еще чувствую сквозняк от окна!       Отец, одержимый очередной идеей, точно так же выстраивал по струнке мастеров, требуя невозможного и не принимая никаких возражений…       — Сюда! Под ноги еще одно! И поправьте этот край, у него плечо открыто!       Они из одного теста, подумал Маэдрос с обреченной нежностью. Отец никогда не слушал ни валар, ни собственного отца, ни братьев, ни жену, ни здравый смысл, а теперь в его жизнь вошла женщина, которая не слушала самого Феанора, не слушала Маэдроса и, кажется, была готова спорить с самой судьбой.       Постепенно комната окончательно превратилась в филиал кузни: камин ревел, шкуры источали жар, а воздух сухим.       — Свободны, — милостиво кивнула Рейенис эльфам.       Воины выскочили из покоев с таким видом, будто только что совершили марш-бросок через Анфауглит в полной выкладке, молча кивнули своему лорду и, не сговариваясь, прибавили шагу.       Маэдрос заглянул в щель.       — Что же еще… — вслух заговорила Рейенис сама с собой. — Молоко… тепло… Матушка пела… Вис… Вис тоже… иногда… очень редко… Уксус! — воскликнула она уже громче. — Или вино! Майтимо!       Маэдрос вздрогнул и отшатнулся от двери, едва не выдав себя.       — Майтимо, я знаю, что ты там стоишь! — рявкнула она, даже не оборачиваясь. — Неси самое крепкое вино, какое у вас есть. Не для питья! И тряпки! Нужно обтирать ему лоб!       У Маэдроса задергалось веко. Обтирать вином лоб эльфу, который только что израсходовал энергию целой звезды на постройку города — это звучало как изощренное издевательство над всеми законами Арды.       — Рей, — он все же подал голос, осторожно приоткрыв дверь, — эльфы не потеют от жара. Его кожа холодна, потому что пламя внутри него…       — Заткнись и тащи! — в который раз рявкнула королева.       Маэдрос посмотрел на ее сжатые кулаки, на гору медвежьих шкур, под которыми был погребен отец, и понял: сопротивление бесполезно. Более того, оно затягивает процесс.       — Хорошо, — кивнул он, отстраняясь от дверного косяка. — Самое крепкое вино. Тряпки. Я скоро буду.       Проходя мимо караульных, Маэдрос ловил на себе их ошарашенные взгляды, но даже не пытался ничего объяснить — как вообще объяснить, что их лорд идет грабить винные погреба не ради пира, а потому что драконья всадница решила устроить верховному королю влажное обтирание?       Через десять минут он вернулся, неся тяжелый кувшин с терпким вином из виноградников Дорвиниона и стопку тонкого льна.       — Вот. Надеюсь, запах алкоголя не приведет его в чувство раньше времени, иначе он решит, что мы празднуем его кончину.       — Отлично, — милостиво кивнула Рейенис, деловито смачивая ткань.       — Рей, — осторожно начал Маэдрос, потирая переносицу. — Ты ведь понимаешь, что он может пролежать так до самого рассвета, а то и дольше? Неужели ты собралась всю ночь здесь сидеть и лично менять ему примочки?       — Я? Всю ночь? — она фыркнула, потирая шею. — У меня же спина отвалится сидеть на этом стуле до утра.       Маэдрос моргнул.       — Но ты только что…       — Это была первая помощь, — отрезала Рейенис. — Служанки здесь зачем нужны? Позови моих, я объясню им, как вливать молоко и как часто менять вино на лбу, и сама буду спать там, — ткнула она пальцем в сторону мягкого кресла, на вид не менее удобного, чем кровать. — Мне оно нравится.       Она будет здесь… спать?       Камин ревел так, словно в нем плавили сталь, пять медвежьих шкур источали почти осязаемый жар, и Маэдросу уже через пять минут здесь захотелось расстегнуть ворот туники.       — При всем моем уважении к твоим методам… — осторожно заметил он, вытирая выступившую на лбу испарину, — здесь же невыносимо жарко.       Рейенис взглянула на него с искренним непониманием и замерла на секунду, прислушиваясь к своим ощущениям.       — Жарко? Да? Разве? По-моему, здесь совершенно нормально.       А, ну да. Она же не горит в огне. Маэдрос не раз видел, как она, задумавшись о чем-то своем, машинально вынимала из жаровни раскаленный добела уголек и вертела в руках, перекатывая с ладони на ладонь, как обычный камешек, просто по привычке, и на ее коже не оставалось ни единого следа. Если ей не причинял вреда огонь, то и жара тоже. Она сидела в этом пекле, как дракон на солнцепеке, и ей было просто… уютно.       — Прости, — пробормотал он, криво усмехнувшись, — я вечно забываю, что имею дело с пламенем в человеческом обличье.       — Ты меня прости, — Рейенис виновато улыбнулась. — Я слишком… резко отреагировала. Он просто так неожиданно хлопнулся в обморок и я испугалась. Позови моих Лириэль и Эльвен, пожалуйста.       Маэдрос тут же растаял — когда она вот так улыбалась, все ее капризы и приказы казались не просто оправданными, а единственно верными, и ей можно было простить все. В этом и заключалась главная тайна Рейенис Таргариен — она могла превратить жизнь окружающих в хаос, раздавать приказы верховным лордам и строить из себя капризную богиню, но один ее мягкий взгляд списывал все долги.       — Хорошо, — он невольно улыбнулся в ответ. — Я сейчас же их пришлю. Отдыхай, ты и так сегодня сотворила чудо… по крайней мере, в глазах моих пастухов.

***

      Первой мыслью пришедшего в сознание Феанора было, что он снова оказался в плену, но на этот раз в Ангбанде.       Попытавшись пошевелить рукой, он обнаружил, что плотно спеленат слоями меха и шерсти — над ним возвышался настоящий холм из медвежьих шкур. В нос ударил кислый запах дешевого вина и приторный аромат пережженного меда с имбирем. Потолок башни расплывался в мареве горячего воздуха — камин в углу ревел, как кузнечный горн.       — Еще вина на лоб, — раздался приглушенный шепот где-то сбоку.       Мимо кровати промелькнула Лириэль — вся пунцовая от жары, она едва держалась на ногах, но с фанатичным упорством выжала тряпку над чашей и потянулась к лицу короля.       Феанор дернул головой, уворачиваясь от мокрого лоскута, пахнущего спиртом.       — Довольно, — прохрипел он. — Уберите… это. И снимите с меня… медведя.       Эльфийки вскрикнули и отпрянули, едва не опрокинув кувшин. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только треском поленьев.       Наконец Феанор увидел Рейенис — она устроилась в кресле напротив него и мирно спала, подложив ладонь под щеку.       Весь его гнев мгновенно испарился и медленно, словно сквозь толщу воды, дошло осознание: когда он рухнул там, на парапете, отдав последнюю искру камню, она… испугалась. Она решила, что ему плохо, и пыталась ему помочь… и сейчас спала в этой адской жаре…       Феанор попытался рвануться из своего мехового кокона, чтобы подхватить ее на руки, но медвежьи шкуры держали крепче орочьих цепей.       — Идиотки, — прошипел он служанкам, едва шевеля губами. — Вы ее сожжете. Здесь же пекло! Унесите ее в прохладную залу немедленно!       Служанки синхронно прижали пальцы к губам.       — О, нет, владыка! Умоляю, не кричите! — зашептала Лириэль. — Нельзя ее будить. Только не сейчас!       — Почему? — не сразу вспомнил правила Феанор, но спустя миг осознал — в Химринге этот закон уже успели высечь на камнях и вписать в уставы караульной службы: ни в коем случае нельзя тревожить сон Рейенис Таргариен до того, как тень на солнечных часах (или песок в склянке) отмерит час Дракона.       — Владыка, — Эльвен едва не плакала, — Пощадите нас.       — Но ей же жарко! — упрямо прошипел он. — Посмотрите на этот огонь! Окна запотели изнутри!       — Владыка, — Лириэль прижала руки к груди, — ей не жарко. Ей хорошо. Она — дракон!       Феанор снова посмотрел на Рейенис — она не металась, на ее лбу не было ни капли пота, щеки розовели ровным здоровым румянцем, и она казалась частью этого пламени, его душой и смыслом.       — Скажите мне, — шепотом спросил он у служанок. — Когда я упал… она испугалась? Она звала меня? В ее глазах была… тревога?       Лириэль и Эльвен медленно переглянулись.       — Нет, владыка, — наконец Лириэль качнула головой.       — Она была в ярости, — добавила Эльвен. — Мы никогда не видели ее такой. Она была в бешенстве и швыряла приказы, как молнии, и горе тому, кто не успевал их исполнить… даже лорду Майтимо.       Следующие полчаса Феанор слушал одну из самых забавных и невероятных историй в своей жизни — оказывается, Рейенис устроила в Химринге маленький и очень жаркий переворот. Служанки шепотом пересказывали, как Майтимо пытался взывать к логике, объясняя устройство эльфийской природы, но раз за разом натыкался на непробиваемое королевское «Заткнись и тащи!», и как драконья дева, уперев руки в бока, гоняла суровых мужей-нолдор, заставляя их разжигать камин.       В золотистом мареве перегретой комнаты спящая Рейенис казалась неземным видением, и краем глаза Феанор любовался тем, как серебряные волосы разметались по обивке кресла, точно расплавленное серебро. Даже во сне в изгибе ее губ читалась непреклонная воля, и он с болезненным восхищением представлял, как эта хрупкая на вид девушка ростом едва ему до плеча, захватила крепость одним лишь властным окриком.       Совершенно завороженный, он потянулся было рукой к ее креслу, но вовремя остановился, вспомнив про час Дракона.

***

      Проснувшись, Рейенис не сразу поняла, где она, но медленно вспомнила: Феанор создал замок на холме, а потом…       Черт.       Вздрогнув, она открыла глаза.       Как и ожидалось, Феанор был в порядке и даже в сознании, но при этом оставался на месте, лежа в шкурах и глядя на нее с обожанием. Сев, Рейенис по-кошачьи потянулась, отбросила за плечо мешающую прядь волос и снова на него посмотрела.       — Ты как? — спросила она. — Живой?       — Живой, — эхом отозвался он. — Хотя, признаться, я не был уверен в этом первые пару минут, когда осознал, что меня замуровали в шкуры и пытаются утопить в молоке.       Рейенис коротко фыркнула.       — Я тебя лечила! Ты выстроил мне замок, грохнулся мне под ноги, и… и что, я должна была просто уйти спать?       Феанор помолчал, пытаясь уложить это в голове. Все же было просто: душа потрачена, тело остыло, нужно полежать в тишине и свете, пока колодец сил не наполнится вновь.       — …да?       — Ну, знаешь ли! — вспыхнула она, вскакивая с кресла. — Может, и да, но это же… это же… это невозможно! Я же не чудовище! Я до смерти перепугалась!       — Я же говорил, что буду истощен… — попытался напомнить Феанор.       — Говорил! Но я думала, ты просто устанешь! — Рейенис взмахнула руками, попутно сбив со стола серебряный кубок, в котором еще плескались остатки остывшего молока с медом. — А ты был похож на труп!       — Я же эльф… — мягко произнес он, пытаясь совладать с нагромождением одеял, чтобы хоть немного приподняться.       — Да плевать мне, что ты эльф! — отрезала королева. — Ты грохнулся в обморок у меня на глазах! Мог хотя бы… я не знаю… предупредить, что это нормально!       — Я говорил! — с нажимом повторил Феанор.       — Ничего ты не говорил! Ты хоть представляешь, как это выглядело со стороны?       Заметив Лириэль и Эльвен, которые застыли у стены, Рейенис резко развернулась к ним.       — Пошли вон! — рявкнула она так, что пламя в камине испуганно пригнулось к углям. — Живо! И чтобы я не видела никого в этом коридоре, пока сама не выйду!       Служанки испарились быстрее, чем дым от погасшей свечи, едва не столкнувшись в дверях.       — Ты ничего не говорил, — прошипела Рейенис. — Ни про это, ни про то, что если я прикажу мифрилу, он станет мне подчиняться. Ты бы видел, как на меня смотрели в Менегроте! Как будто я превратилась в Мераксес у них на глазах! Ты хоть иногда думаешь перед тем, как что-то делать?       Феанор медленно приподнялся, игнорируя тяжесть одеял.       — Не слушай их. Они привыкли к гармонии…       — Я подчинила металл! — не дала ему договорить Рейенис. — И оказалось, это святотатство! А ты еще собирался научить меня петь огню! Меня! Огню!       — Нарнис… — невольно вспомнил он когда-то данное ей имя — слишком ярко она полыхала.       — Рей-е-нис! — отчеканила она. — Меня зовут Рейенис Таргариен! И я с тобой не разговариваю!       Дверь за ней захлопнулась с таким грохотом, что со стены сорвался боевой щит. В коридоре послышался приглушенный топот — служанки и стражники разбегались в разные стороны, стремясь оказаться как можно дальше от траектории движения разгневанной королевы.       …так вот почему она с ним не разговаривала.       Вдруг Феанору стало холодно, несмотря на весь жар комнаты — она же даже не сказала ему, что ответила Мелиан на вопрос о ее смертности.       А если майэ подтвердила, что Рейенис — всего лишь человек, чья душа уйдет за пределы кругов мира, куда Феанор никогда не сможет за ней последовать?.. Тогда она молчит, потому что не хочет слышать его пустых обещаний вечности или потому, что боится увидеть в его глазах жалость…       Феанор резко встал, не обращая внимания на дрожь в коленях.       Плевать на мифрил. Плевать на святотатство и шрамы на теле мира.       Он должен был немедленно поговорить с ней.